Золотая рыбка

      Гостей разместили в просторной гостиной Беловых. На столе — тарелки с пирожными, фруктами и чайником мятного чая. За окном — серый сентябрьский вечер, в воздухе чувствовалась усталость, накопившаяся за последние недели. Ольга Белова сидела идеально ровно, будто даже дома держала спину под углом в строгих 90 градусов. На ней было светлое платье, волосы уложены безупречно — в образе ни одной лишней детали. Рядом устроилась Тамара Филатова, в тёмных джинсах и мягком свитере — единственная, кто выглядел хоть немного расслабленно. Люда Коваль нервно теребила цепочку на шее, бросая взгляд на дверь каждые пару минут. Соня Пчелкина же сидела чуть поодаль — спокойно, но настороженно, будто хищница, к которой лучше не подходить с неправильной фразой.       — Девочки, наливайте чай, — Оля первой нарушила тишину. — У меня мята ещё с дачи осталась.       — А пахнет как хорошо, — мягко сказала Тамара, поднимая чашку.       — Ты всё ещё мяту любишь? — Люда повернулась к Соне, попыталась улыбнуться. — Помню, когда ты только с Витей начала встречаться, всё время её заваривала. — Соня вежливо улыбнулась.       — Люблю, конечно. Только сейчас на крепкий перешла — нервишки уже… не те. — Оля фыркнула тихо, но отчётливо.       — Это у всех сейчас нервы, Софья. Не ты одна живёшь в напряжении. — Соня перевела на неё взгляд.       — Я и не говорю, что одна. Просто у каждого своё. — Повисла пауза. Тамара поспешила вернуть разговор в безопасное русло:       — Люд, а как у вас с Космосом? Ты ведь говорила, что он бизнес новый подумывал взять? — Люда улыбнулась грустно.       — Да он всё думает… Но пока с ребятами, конечно. Боится куда-то уходить. Говорит, самое страшное — сейчас их бросить. — Соня почувствовала, как у неё сжалось сердце — но промолчала. Оля же тут же подхватила:       — Вот правильно делает. Сейчас, когда Саша готовится к выборам, бросить команду — это… мягко говоря, недальновидно. — Опять повисла тишина. Соня, чувствуя, что это удар в сторону Виктора, подняла голову:       — Каждый отец должен думать прежде всего о своей семье. О безопасности детей. — Оля медленно поставила чашку.       — А Саша думает о городе. О людях. Тоже, между прочим, о семьях.       — Да, — Соня не моргнула. — Только вот Фархад тоже думал о людях. И где он теперь? — Люда резко втянула воздух. Тамара отвела глаза. Оля напряглась, но голос у неё остался ледяным:       — София, это было ужасно, но ты же понимаешь — в такие моменты надо держаться, а не паниковать.       — Паниковать? — Соня вскинула бровь. — Ты называешь паникой желание защитить свою дочь? — Оля сжала губы.       — Если бы каждый сейчас начал думать только о себе, Саша бы остался один. И тогда… — она пожала плечами. — Тогда конец всему этому. Району. Людям. И вашей безопасности в том числе. — Соня наклонилась вперёд, голос её стал тихим, но твёрдым:       — А если он продолжит — конец будет другим. И точно не только району.       — Ты намекаешь, что Саша виноват? — Ольгин голос стал жёстким.       — Я намекаю, — Соня встретилась с ней взглядом, — что участвовать в войне, когда у тебя дома жена и ребёнок — это глупость. — Она выдержала паузу. — И эгоизм. — Люда застыла, Тамара тихо ахнула. Оля медленно встала.       — Виктор, кажется, тоже не ушёл. Или я что-то путаю? — Она скрестила руки. — Странно слышать такие речи от жены человека, который точно так же по уши в этом всём. — Соня поднялась тоже.       — Виктор хотел уйти. Ещё до всего этого. — Она шагнула ближе. — Но Саша продолжает тянуть всех к пропасти. И если он не уйдёт добровольно… когда-нибудь это закончится очень некрасиво. — Оля сжала кулаки, но оставалась внешне спокойной.       — Соня… — она произнесла мягким, но ядовитым голосом. — В следующий раз, когда решишь обвинять моего мужа — убедись, что твой вообще дома ночует. И что его руки чистые. — Соня побледнела, но не дрогнула.       — Мой хотя бы знает, ради чего живёт. — Пауза. — Он живёт ради меня и дочери. А твой… ради самого себя. — Оля резко отвернулась. — Думаю, встреча окончена. — Пауза. Тамара и Люда сидели неподвижно, боясь сказать хоть слово. Соня спокойно взяла свою сумку. Посмотрела на Олю — Передай Саше, что ещё один такой «привет» — и я сама найду Каверина раньше, чем он вас всех закопает. — Она вышла, оставив за собой тишину напряжения, которая ещё долго висела в воздухе.

***

      Квартира была полутёмной — только ночник на кухне разливал мягкое золотистое пятно света. Виктор вошёл первым, снял пальто, бросил ключи в керамическую чашу на полке. Соня закрыла за собой дверь и будто сразу сжалась, как кошка после дождя.       — Ты дома? — послышался голос Аллы Дмитриевны. — Мы тихо, внучка спит уже.       — Ага, мам, — Виктор уже хотел пройти в комнату дочери, но остановился. — А где отец?       — На кухне, — ответила Алла, вздохнув так, будто знала, что разговор будет неприятным. Виктор направился туда. Павел Викторович сидел за столом, пил чай, но по его взгляду было ясно: он давно ждёт сына.       — Ну? — спросил Виктор, присаживаясь напротив. — Что-то случилось? — Павел Викторович поставил кружку так аккуратно, будто боялся пролить хоть каплю.       — Случилось. — Он понизил голос. — Ты знаешь, что девчонки сегодня собирались?       — Знаю. Обычная их посиделка. Что там?       — Никакая она не обычная, — мрачно ответил отец. — Оля Белова звонила своей бабушке в слезах… А к нам уже дошло через соседей по даче. Говорят — твоя жена и Оля чуть не передрались. — Виктор резко выдохнул, поднял взгляд на Соню, которая стояла в дверях. Она не оправдывалась. Только сжала пальцы в кулак — до белых костяшек.       — Соня… — начал Виктор.       — Она первая начала, — отрезала она. — Ты же знаешь, как она умеет говорить, будто ты ей всю жизнь должен. А сегодня… Особенно.       — Из-за выборов? — уточнил он. Соня кивнула. В её глазах блеснуло то самое холодное, опасное пламя.       — Из-за того, что она сказала про Фархада, — уточнила она. — Что «политика важнее». Как будто его жизнь была каким-то… неудобством. — Виктор тихо выругался. Поднялся. Подошёл к ней.       — Ты должна была уйти, Соня.       — Я и ушла, — ответила она. — По-твоему, нужно было стерпеть? — Он хотел сказать «да», но увидел, как она дрожит — не от злости, а от обиды, глубокой, рваной. И только притянул её к себе.       — Разберёмся, — прошептал он. — Я поговорю с Белым. — Соня фыркнула:       — Хочешь поговорить с человеком, который не пришёл на похороны своего друга? — На этот раз ему нечего было сказать.       В кабинете Белова была тишина — только лай собаки за окном да равномерный скрип пера, которым Саша подписывал очередную кипу бумаг по выборам. Ольга стояла у стены, руки скрещены на груди. Она уже минуту молчала, но по её напряжённому лицу было видно — буря близко.       — Саша… — наконец сказала она.       — Ммм? — Он даже не поднял голову.       — Я сегодня… — она сглотнула. — Я сегодня еле сдержалась. Если бы Тамара не вмешалась — я бы Соне врезала. — Саша резко поставил ручку. Медленно поднял глаза.       — Чего?       — Она… — Ольга набрала воздух. — Ты понимаешь, что она нас позорит?       — Кто? Соня? — Белов приподнял бровь.       — Да! — Ольга упёрла руки в бока. — Она сорвалась на меня! Прямо при всех! Кричала, что «выборы важнее похорон». Что ты… что ты… — Она замялась, но продолжила — Что ты предал память Фархада. — Кровь прилила к лицу Белова — ярко, опасно. Он медленно поднялся, отодвинув стул.       — Она так сказала?       — Да! — почти выкрикнула Ольга, чувствуя наконец, что её слушают. — Ты работаешь ночами, пашешь как вол, а она смеет говорить такое! Как будто ты обязан был бросить всё ради… — она запнулась, — ради трупа. — Тишина накрыла комнату. Белов смотрел холодно, тяжело. В глазах вспыхнуло что-то тёмное.       — Она не имеет права так говорить, — сказал он тихо. — Не после всего, что я для них делал. Мне сейчас нельзя срываться, — пробормотал он. — А она… она не понимает, во что лезет. Виктор должен был держать её. — Ольга подошла ближе, мягко коснулась его плеча.       — Поговори с ним. Или с ней. Установи порядок, Саша. Иначе она разрушит всё, к чему ты идёшь. — Саша остановился. Сжал кулак.       — Поговорю, — сказал он наконец. — Но если она ещё раз откроет рот не туда… — Он не договорил. Но Ольга все поняла.

***

      Офис был почти пустой — поздний вечер, коридоры затихли. Свет в кабинете Белова горел один, резкий, белый. Виктор стоял у двери, не двигаясь, пока помощник тихо отпускал его:       — Александр Николаевич ждёт. — Пчёлкин вошёл. Белов сидел за столом, пальцы стучали по крышке закрытого портфеля. Не поднялся, не улыбнулся — только коротко кивнул.       — Садись.       — Я постою, — отозвался Виктор. Пауза оборвалась так резко, что воздух будто дрогнул.       — Мне нужно понять, — начал Белов, медленно, холодно, — что твоя жена себе позволяет? — Виктор чуть прищурился.       — О чём речь?       — О том, как она разговаривает. — Саша встал. — Со мной. С моей женой. С людьми, которые держат всё это на плаву, пока у неё… — он мотнул головой, — свои трагедии. — Витя медленно вдохнул. Очень медленно.       — Ты сейчас хочешь сказать, что её горе — «её проблема»? — Белов шагнул ближе. Их разделял не стол — сантиметров сорок воздуха.       — Я хочу сказать, что у меня выборы. Страна смотрит. Люди смотрят. И если из-за чьей-то вспышки что-то пойдёт не так…       — Ты винить будешь Соню? — Виктор поднял бровь. — Или меня? — Саша усмехнулся — уголком рта, холодно:       — Если ты её не сдерживаешь, значит — и тебя. — Пчёлкин дернулся — не назад, а вперёд, будто готов был схватить Белова за грудки. Но не сделал этого.       — Саша… — его голос стал ниже и опасно спокойнее. — Ты был на похоронах Фархада? — Белов смотрел прямо, не моргая.       — У меня не было времени.       — Времени? — Виктор криво усмехнулся. Такой усмешки никто в бригаде давно от него не видел. — У тебя не было времени проводить друга?       — Я сказал, как есть, — сухо бросил Саша.       — Да ты даже не позвонил! — Виктор уже не сдерживал голос. — Не сказал ни слова, ни ей, ни мне, ни его семье! — Белов резко ткнул пальцем в грудь Пчёлкину:       — А ты вообще понимаешь, что если я сейчас отвлекусь, всё, к чему мы шли, может накрыться? Ты хочешь, чтобы мы вернулись туда, откуда вылезли? Хочешь снова жить по подвалам? Я нет. И я не позволю ни тебе, ни твоей жене мешать. — Воздух стал густым. Пахло конфликтом, почти дракой. Витя тихо рассмеялся — без радости, жестко.       — Ты, похоже, забыл, кто тебя из тех подвалов вытаскивал. Забыл, кто рядом стоял, когда Каверин давил. Кто людей з-под пули выводил. Мы, Саша. Мы — вся твоя «честная компания». — Саша замер. На мгновение в его взгляде мелькнуло признание — но тут же исчезло.       — Если Соня ещё раз поднимет голос на Олю, — сказал он ровно, — я не буду молчать. И ты тоже.       — А если ты ещё раз заикнёшься о том, что её надо «сдерживать», — ответил Виктор не громко, но так, что в груди звенело, — у нас с тобой разговор будет другой. — Белов долго смотрел на него. Долго. Слишком. Потом тихо сказал:       — Ты стал жёстче.       — Время такое.       — И она? — скептически кивнул Саша.       — Она — моя жена. И я буду за неё стоять. Перед кем угодно. — Саша отвернулся, будто закрывая разговор:       — Свободен, Пчёлкин. — Виктор вышел и тихо прикрыл дверь. Саша остался один — и только тогда позволил себе тяжело опуститься в кресло и закрыть лицо руками.       Дом встретил Виктора полутемнотой и запахом ужина, который уже остыл. Соня сидела на кухне, завернувшись в тонкий плед. Лампа над столом давала мягкий тёплый свет, подчёркивая усталость в чертах её лица. Она подняла глаза, когда услышала шаги.       — Ты поздно… — тихо сказала она. Витя снял пальто слишком резко — будто оно мешало ему дышать — и бросил на стул. Молчание повисло. Соня сразу поняла: что-то случилось. — Опять Белов? — спросила она, всматриваясь в его лицо.       — Да, — коротко ответил он и налил себе воды, выпив залпом, как после бега. — Он сегодня… — Виктор тяжело выдохнул. — Неважно. — Соня медленно поднялась и подошла. Тихо, без слов, положила ладонь ему на плечо. Он дёрнулся — не от неё, а от напряжения, которое всё ещё вибрировало в мышцах.       — Витя. Что он сказал? — Пчёлкин сел, упершись локтями в стол, потер лицо ладонями.       — Что ты переходишь границы. Что ты «раздражаешь» его жену. Что ты мешаешь его кампании. — Виктор покачал головой, усмехнувшись пусто. — И что я не контролирую тебя. — Соня медленно убрала руку. На секунду её глаза стали холодными, как стекло.       — Понятно, — произнесла она ровно. — Значит, я виновата в том, что у него предвыборный штаб, а у меня — похороны друга. — Виктор поднял взгляд.       — Он считает, что у него «не было времени»…       — На что? — прервала она горько. — На Фархада? На его мать, которая рыдала, прижимаясь к его гробу? На имама, который читал молитву? На то, чтобы просто стоять рядом? Да пусть… — она замолчала, отвернувшись, чтобы Витя не видел дрожащие губы. Но он видел. Он подошёл, обнял её со спины, прижав к себе.       — Сонь… — его голос звучал хрипло. — Я с ним чуть не сцепился. Чуть. Он толкает всех нас… туда, где мы уже были. А мы оттуда еле выбрались.       — И ты защищал меня? — тихо спросила она.       — А как иначе? Ты моя жена. Ты мать моего ребёнка. И если он думает, что будет говорить о тебе так — он реально меня не знает. — Соня повернулась к нему, глядя долго, пристально.       — Только не делай глупостей. Я не хочу тебя потерять тоже. Не хочу, чтобы ты лез под пули ради обиды. Пожалуйста. — Витя прикоснулся к её щеке.       — Я не полезу под пули. Пока… — он слабо улыбнулся, пытаясь разрядить. — Но если он ещё раз скажет, что тебе нужно «держать язык», я ему этим языком кабинет покрашу. — Соня фыркнула, но в глазах мелькнули смешинки — еле-уловимые, слишком короткие, чтобы называться улыбкой. Она тихо положила голову ему на грудь.       — Мне страшно, Витя, — призналась она. — После Фархада всё кажется хрупким. Жизнь… как стекло. — Он крепче обнял её.       — Я рядом. Мы вместе. И никто — слышишь? — никто не заберёт это у нас. — Соня закрыла глаза, слушая его сердце.       — Ладно, — шепнула она. — Но завтра… поговори с Сашей ещё раз. Не для меня. Для всех нас. Иначе мы не доживём до этих чёртовых выборов. — Витя поцеловал её в макушку.       — Завтра поговорю. — Но в глубине души он уже знал: разговор завтра будет другим. Слишком многое менялось. И слишком быстро.