Золотая рыбка

      Утро было тихим, почти ленивым. Сквозь занавески пробивался бледный декабрьский свет, за окном скрипел снег под редкими шагами. В комнате пахло теплом: домом, детским кремом и еле уловимым ароматом хвои из гостиной. Соня проснулась первой, но не спешила открывать глаза. Она лежала, прислушиваясь к ровному дыханию Виктора, чувствуя его руку у себя на талии. Через несколько секунд он пошевелился, глубоко вдохнул и тихо сказал, будто продолжая мысль, которая не отпускала его даже во сне:       — Сегодня выборы… Мне всё-таки нужно будет подъехать в штаб. К моменту, когда объявят результаты. — Соня повернулась к нему, приоткрыла один глаз и усмехнулась:       — А что, нам всей семьёй идти? Я, ты, Вика… Празднично так. Коляска, шарики. — Виктор тихо хмыкнул и наклонился ближе:       — Ну, если ты хочешь, чтобы Белый был при власти, то, конечно, иди. Поддержка электората, семейные ценности и всё такое.       — Вот ещё, — Соня фыркнула и уткнулась носом ему в плечо. — Я лучше дома посижу, с настоящей властью. — Он рассмеялся, но смех быстро стих. Виктор прижал Соню к себе крепче, словно боялся, что она может исчезнуть, и вдруг замолчал. Его взгляд медленно скользил по её лицу, по растрёпанным волосам, по сонным глазам, по едва заметной складке на щеке от подушки. Соня почувствовала это внимание и нахмурилась. — Ты чего так смотришь? Я что, страшная с утра?       — Ты смешная, — тихо ответил он. — И настоящая.       — И всё? — прищурилась она. Виктор коснулся её щеки кончиками пальцев, будто запоминая на ощупь.       — Я хочу запомнить тебя такой, — сказал он спокойно. — Заспанной. Немного растрёпанной. Моей. Чтобы потом, если вдруг… — он замолчал, — чтобы помнить. — Соня положила ладонь ему на грудь:       — Вить… не надо «если вдруг».       — Я знаю, — кивнул он. — Просто… хочу, чтобы это утро осталось со мной. — Она прижалась к нему лбом, закрыла глаза.       — Тогда запоминай, — прошептала Соня. — Я здесь. Я никуда не делась.       В соседней комнате тихо заворочалась Вика, что-то пробормотала во сне. Виктор улыбнулся, крепче обнял Соню и на несколько секунд мир за окном, выборы, штаб и вся чужая игра перестали существовать.       В гостиной было светло и шумно по-домашнему. Ёлка стояла наряженная, гирлянды лениво подмигивали, а на ковре были раскиданы кубики, плюшевый заяц и маленькие резинки всех цветов. Соня усадила Вику к себе на колени перед зеркалом и ловко разделила мягкие волосики на пряди.       — Так… сейчас будет красота, — сосредоточенно сказала она. — Терпи, принцесса. — Вика серьёзно нахмурилась, будто понимала всю важность момента, и застыла. Через минуту на её голове уже красовались две крошечные «пальмочки», торчащие в разные стороны. — Ну всё, — Соня повернула дочь к зеркалу. — Кто у нас самая красивая девочка? — Вика посмотрела на своё отражение, моргнула… и вдруг широко улыбнулась, хлопнув ладошками.       — Ба! — радостно выдала она. Виктор, который всё это время наблюдал с дивана, вытянув ноги и изображая абсолютное спокойствие, прищурился.       — Слушай… — протянул он. — А это только детям можно? — Соня обернулась:       — В смысле?       — Ну, пальмочки, — он встал и подошёл ближе. — Я вот тоже хочу быть красивым.       — Витя, даже не думай, — засмеялась Соня, уже предчувствуя беду. Но было поздно. Пчёлкин уже схватил резинку с журнального столика, наклонился к Соне и ловко, с неожиданным опытом, собрал ей прядь волос на макушке.       — А ну стоять, — скомандовал он. — Сейчас папа покажет мастер-класс.       — Виктор! — Соня расхохоталась, пытаясь вывернуться. — Алла Дмитриевна! Он меня уродует!       — Витя, ты что творишь?! — раздался голос Аллы Дмитриевны из кухни, но в нём уже звучал смех. Виктор тем временем добавил вторую «пальмочку» и отступил, оценивая результат.       — Ну всё. Один в один с дочкой. Семейное сходство налицо. — Соня вскочила, подбежала к зеркалу и тут же согнулась от смеха:       — Боже… я выгляжу как кактус!       — Зато счастливый, — невозмутимо заявил Виктор. Вика, увидев маму с такими же хвостиками, радостно захлопала в ладоши и звонко засмеялась, будто это была лучшая шутка на свете.       — Па! — восторженно крикнула она.       — Вот видишь, — гордо сказал Виктор. — Ребёнок одобряет. — В этот момент в гостиную заглянул Павел Викторович с фотоаппаратом в руках.       — Так, стоять. Никто не двигается, — деловито сказал он. — Такое надо зафиксировать для истории.       — Павел Викторович, не надо! — сквозь смех простонала Соня.       — Надо, дочка, надо, — усмехнулся он и нажал на кнопку. Щёлк. На кадре остались трое: смеющаяся Соня с нелепыми хвостиками, Виктор с довольным видом и Вика между ними счастливая, с торчащими «пальмочками» и сияющими глазами. Алла Дмитриевна выглянула из кухни, посмотрела на эту картину и только покачала головой:       — Господи… дети вы мои. — А в гостиной ещё долго звучал смех: тёплый, живой, настоящий.

***

      Штаб гудел, как улей перед грозой. Воздух был плотный от сигаретного дыма, перегретых батарей и нервов. На столах были пластиковые стаканчики, бутылки шампанского, какие-то бумаги, списки, забытые папки. Телевизор орал из угла, но на него почти не смотрели, его слушали.       — …по предварительным данным, — голос диктора срывался от собственной важности, — кандидат Каверин и кандидат Белов идут с минимальным разрывом. Сейчас комиссия ожидает данные с последнего выборочного участка… — Кто-то присвистнул. Кто-то выругался. Кто-то перекрестился, хотя ещё утром смеялся над этим.       Космос сидел на подоконнике, расстегнув рубашку, с бокалом шампанского в руке. Глаза блестели слишком сильно, не от радости. Люда стояла напротив, скрестив руки, напряжённая, как струна.       — Я тебе клянусь, — Космос стукнул себя в грудь, едва не расплескав шампанское, — всё. Завязал. Всё, Люд. Никакой этой хрени. Хочешь клянусь матерью, хочешь Богом, хочешь вот прямо сейчас…       — Космос, — тихо сказала она, — не надо громких слов.       — Надо! — он вдруг стал серьёзным, почти трезвым. — Потому что я так больше не могу. Я без тебя — никто. Слышишь? Ник-то. — Он сполз с подоконника, неловко, почти торжественно встал перед ней. — Выходи за меня. Вот так. Без выборов, без Белова, без всей этой грязи. Я тебя прошу. — Люда смотрела на него долго. В штабе в этот момент кто-то хлопнул пробкой, кто-то засмеялся слишком громко, телевизор снова заговорил, а между ними будто образовалась тишина.       — Ты сначала докажи, что живым останешься, — наконец сказала она. — А потом будем говорить про «навсегда». — Космос криво усмехнулся, но кивнул.       — Договорились. Я умею ждать. Ради тебя, научусь.       У другого стола помощники Белова уже не скрывали эмоций. Шампанское лилось щедро, будто победа была решённым делом.       — Да не сольют его, — уверенно говорил один.       — Сольют, не сольют, а нервы нам уже продали, — отвечал другой и снова наполнял стаканы. Смех, перебранки, кто-то спорил о процентах, кто-то — о том, кто первый побежит за коньяком, если всё пойдёт не так. Виктор держался особняком. Он ходил вдоль стены, телефон прижат к уху, шаги мерил, будто это могло ускорить время.       — Сонь, ты как? — тихо говорил он, отворачиваясь от шума. Пауза. Он слушал, и на губах появлялась улыбка. — Да, знаю, я обещал не нервничать… Ну как тут не нервничать? — Ещё пауза. — Поцелуй Вику за меня. И папе с мамой привет… Нет, я не пью. Почти. — Он остановился у окна, глянул на ночной город: чёрный, равнодушный. — Я скоро приеду, — сказал он уже совсем тихо. — Как только всё объявят. Что бы ни было, я с вами, поняла? — Он сбросил звонок, убрал телефон в карман и глубоко выдохнул. Телевизор снова заговорил громче, будто нарочно:       — …сейчас внимание всей страны приковано к последним данным… — В штабе стало тише. Даже Космос замолчал. Все ждали.

***

      — Да иду я… иду… — Соня на ощупь нашла халат, накинула его на плечи и, зевая, запахнула пояс. Звонок в дверь был настойчивым, не резким, не «ошиблись этажом», а именно знают, зачем пришли. — Кто это надумал трезвонить в такую рань?.. — пробормотала она, босыми ногами прошлёпав по холодному паркету. Квартира ещё спала: на кухне пахло вчерашним чаем, из детской доносилось ровное дыхание Вики, за окном серое, мутное утро, такое, какое бывает только после долгих ночей ожидания.       Первая мысль была простой и почти привычной: Витя. Наверное, пьяный. Не может попасть ключами. Вот и решил позвонить, как в юности. Хотя ведь говорил — пить не будет. Значит, Белов выиграл. Значит, праздновали. Значит, вернётся сейчас, виновато улыбаясь, в пальто нараспашку и с чужим перегаром. Соня уже протянула руку к замку и на секунду даже улыбнулась. Дверь открылась. На пороге стоял Шмидт. Не Витя. Не пьяный. Не улыбающийся.       — Ой… привет, — растерянно выдохнула Соня. — А Витя где? — Шмидт выглядел так, будто не спал вовсе: мятая куртка, серое лицо, глаза красные, будто от бессонницы или от чего-то куда хуже.       — Привет… Витя… — он замялся, будто слово застряло в горле. В этот момент из спальни вышел Павел Викторович, в домашней рубашке, с очками в руке.       — Доброе утро, — спокойно сказал он, но взгляд сразу стал цепким. — А что это у нас за утренний гость такой? — Он подошёл ближе, пожал Шмидту руку. — Привет, Шмидт. Какими судьбами к нам? — Соня, не чувствуя ещё беды, попыталась разрядить обстановку:       — Пап, да, наверное, Белов выиграл. Ребята с радости и напились, — она даже усмехнулась. — Вот теперь начальник охраны мужа домой доставляет. — Она повернулась к Шмидту. — Ну что, я права? Белов выиграл? — Шмидт кивнул. Медленно. Слишком медленно.       — Да… выиграл.       — Ну вот, — Соня облегчённо выдохнула. — Что и требовалось доказать. — Она повернулась к Павлу Викторовичу. — Поможете дотащить мужа до кровати?       — Помогу, дочка, куда ж мне деться, — спокойно ответил он. — Это он тебе муж, а мне всё-таки сын. — Мужчина уже потянулся за курткой, машинально надел тапки, словно всё происходящее было обычным утренним ритуалом. Соня тоже засуетилась, надела сапоги, застёгивая молнию резкими движениями.       — Я с ним созванивалась, — говорила она, больше себе, чем другим. — Говорил, что после результатов сразу домой. Что почти не пьёт… — Она взглянула на Шмидта и улыбнулась. — Ну всё, мы готовы идти за «телом». — Она засмеялась и тут заметила: Шмидт не смотрит ей в глаза. Ни секунды. — Шмидт… — голос её стал тише. — Что-то ещё случилось? — Она нахмурилась. — Ну что ты взгляд отводишь? Скажи уже. Я многое видела, знаешь ли. Я в своё время людей из Бутырки вытягивала. Готова ко всему. Шмидт глубоко вдохнул.       — Сонь… Вчера, после объявления результатов… Космос и Витя вышли покурить. Решили дождаться Белова внизу.       — Ну и? — она резко подняла голову. — Дождались?       — Не совсем.       — В смысле? — внутри будто что-то дрогнуло. Не боль, ещё нет. Смятение. Пустота. Холод.       — Приехал Макс… — Шмидт сглотнул. — Мы узнали это уже потом. По камерам.       — Шмидт, — Соня шагнула ближе, — не тяни. Я сейчас поседею. Где мой муж? — Он посмотрел на неё наконец и в этом взгляде было всё.       — Соня… Павел Викторович… — голос его сорвался. — Примите мои соболезнования. — Мир качнулся.       — Что?.. — Соня не сразу поняла слова. — Что ты сказал?       — Макс убил Виктора и Космоса. — Он говорил уже почти шёпотом. — Он… перерезал им горло.       — Что?! — Соня вцепилась в его пальто, с силой дёрнула. — Повтори! Повтори, что ты сказал! — Шмидт молчал. Павел Викторович медленно расстегнул куртку, будто в комнате вдруг стало душно, и прижался спиной к стене. Лицо его побелело, черты заострились, словно за одну секунду он стал старше на десяток лет.       На крик из спальни вышла Алла Дмитриевна. Она увидела всё сразу: Соню, трясущую Шмидта; побледневшего мужа; пустоту в глазах. Соня отпустила воротник и словно обмякла. Медленно сползла на пол, закрыла лицо руками и закричала. Не словами, а болью. Алла Дмитриевна ахнула и тоже осела, будто ноги перестали её держать. Павел Викторович подошёл к жене, обнял её, прижал к себе. Его голос был глухим, надломленным:       — Бог дал… Бог и забрал. — Алла Дмитриевна уткнулась ему в плечо и тихо, беззвучно заплакала. А в комнате всё ещё стояло утро. Ёлочные игрушки качались на ветках. Вика спала в своей кроватке. И мир уже никогда не должен был быть таким, каким был ещё час назад.

***

      Соня сидела перед трюмо и смотрела на своё отражение так, будто между ней и стеклом пролегла пустота. Глаза сухие, неподвижные, чужие. Лицо осунувшееся, заострённое, словно за эти три дня с неё содрали всё лишнее: сон, страх, надежду. Осталась только боль, ставшая фоном. На столике перед зеркалом лежали ножницы и аккуратно сложенная чёрная косынка. Она почти не помнила последние трое суток. Всё существовало обрывками. Голос Шмидта — будто из-под воды. Крик Аллы Дмитриевны. Холодная рука Павла Викторовича у неё на плече. Потом — Беловы.       Саша говорил что-то про «не уберёг», «прости», «мы найдём». Оля плакала, пыталась обнять, прижаться, вернуть ту Соню, которая была раньше. Но Соня уже тогда всё решила. Макс — рука. Белов — причина. В прихожей щёлкнул замок. Соня даже не повернула головы.       — София, — тихо сказала Алла Дмитриевна, — это соседка. Я просила… она с Викой посидит, пока мы…       — Хорошо, — ответила Соня ровно. Слишком ровно. Голос звучал так, будто принадлежал не ей. Алла Дмитриевна ушла показывать детскую, объяснять, где смеси, где пелёнки, когда Вика засыпает и как любит, чтобы ей гладили ладошку перед сном. Соседка слушала внимательно, кивала, шептала слова сочувствия.       Соня осталась одна. Она посмотрела на свои волосы. Длинные. Густые. Те самые, которые Витя любил перебирать пальцами, когда не мог уснуть. Те, в которые он прятал лицо, смеясь, называя её «моя». Она взяла ножницы. Первая прядь упала на пол с тихим, почти невесомым шорохом. Соня не вздрогнула. Не заплакала. Просто продолжила. Резала неровно, без зеркальной логики, как будто не стригла — отсекала. Пряди ложились на пол, на ковёр, на край тумбы. С каждым движением что-то внутри неё отмирало окончательно: прежняя жизнь, прежняя женщина, прежняя вера в то, что можно просто «пережить». Когда Алла Дмитриевна вернулась с соседкой, они замерли в дверях.       — Господи… — выдохнула соседка. Перед ними сидела Соня, с коротким каре, неровным сзади, с прядями, ещё не до конца поддавшимися руке. Лицо её было спокойным. Пугающе спокойным.       — Сонечка… — Алла Дмитриевна шагнула вперёд. В этот момент в комнату вошёл Павел Викторович. Он молча посмотрел на пол, усыпанный волосами. Потом на Соню. Ни упрёка. Ни испуга. Только понимание.       — Сзади криво, — спокойно сказал он. — Разрешишь? — Соня кивнула. Он взял ножницы уверенно, так, как берут инструмент, а не оружие. Аккуратно подровнял, выровнял линию, убрал лишнее. Работал молча, сосредоточенно, будто делал это всю жизнь. Закончив, он положил ножницы, взял чёрный платок и бережно повязал его Соне на голову: не туго, не формально, а так, как повязывают родным. — Пойдём, дочка, — сказал он тихо. — Пора.       Соня встала. Не пошатнулась. Не обернулась. Они вышли из квартиры втроём. А в детской осталась Вика: слишком маленькая, чтобы понять, что в этот день у неё забрали отца, а у матери — жизнь, к которой она больше никогда не вернётся.