Мой драгоценный свет погас

Пробираться летом через болото — хуже, чем идти по минному полю. Один неверный шаг — и трясина заглотит тебя не подавившись. Одна нечаянно уроненная искра — торф вспыхнет горячим, ярким пламенем… Совершенно чудесным, родным пламенем. Видавшая виды обувь неприятно хлюпала. Максвелл шел впереди, прощупывая ил длинной палкой. Уиллоу знала — ничего плохого не произойдет, заточитель без колебаний проведет ее к старому лагерю, к научной машине. Все-таки он уже ходил тут. Все-таки они с ним достигли финишной прямой, и умереть на ней было бы просто нелепо. Антинаучно, как любил говорить Уилсон, пока не… У чахлых затопленных елей неподалеку послышался храп. Это дремали чудища-мэрмы. Когда-то Уиллоу боялась их, закрывала глаза, но теперь ей нравилось наблюдать за ними. Вернее, нравилось думать, что с ними будет, если вдруг, совершенно случайно, вспыхнет пожар. «Брось эти мысли! Брось! Иначе погубишь себя!» — Уиллоу была готова поклясться, что слышала голос Уилсона у себя в голове. Такой недовольный, такой злой и встревоженный, совершенно не свойственный джентльмену-ученому. Каждый новый шаг давался труднее и труднее. Солнце жгло кожу, кусала назойливая мошкара, в зловонном воздухе не было ни ветерочка. Лишь разрушительные мысли продолжали рождаться, как тараканьи личинки. — Предвкушать свободу — это очень непривычно. Не так ли, Макс? — пролепетала Уиллоу только затем, чтобы отвлечься. Заточитель ничего не ответил. Лишь обернулся и строго поднес к губам указательный палец. «Тише, девочка. Не буди монстров. Я знаю, ты не хочешь сгинуть тут», — додумала Уиллоу ответ за Максвелла и послушно продолжила идти за ним след в след. Она прижала к сердцу потрепанную, чудом сохранившуюся игрушку — медвежонка Берни. Она старалась вообразить, что игрушка живая, что дарит ей любовь и спокойствие, как когда-то дарил… Скоро появились иссохшие деревья и пологий берег, злые мысли снова закрались в голову. «Не покидать же Константу просто так: тихо, как трусливая беглянка. Можно уйти красиво! Можно метнуть зажженную зажигалку в горючий торф! Просто напоследок. Просто в отмщение всему этому миру». «Не смей! Не смей! Не смей!» — снова будто прорычал разгневанный Уилсон. Максвелл ступил на твердую почву, сделал несколько осторожных шагов. Следом он протянул руку Уиллоу, словно джентльмен, помогающей леди сойти с корабля на берег. — Что, принцесса, уже подумала, чем займешься в родных широтах? — спросил он и натянуто улыбнулся. Уиллоу взяла заточителя за руку, почувствовала, как сильно он сжал ладонь, как уверенно потянул за собой. — Я… — так и не нашлась, что ответить она. — Я не знаю. К сожалению, не знаю, Макс. — Мне как-то доводилось подслушивать разговоры пешек, они говорили мистицизм еще в моде, — заявил Максвелл совершенно серьезно, без привычного сарказма. — Ты могла бы поведать миру о своих приключениях. О моем мире. О Персивале Хиггсбери, в конце-то концов. Ты могла бы написать книгу, могла бы разбогатеть и прославиться. — Что толку? Счастливой я не стану. Даже живой уже вряд ли. — Пойми, я все же чувствую себя виноватым, — сказав это, Максвелл выдержал гнетущую паузу. — Не хочу, чтобы ты потеряла себя. Не хочу, чтобы оставшаяся половина твоей жизни прошла в горе и одиночестве. Поверь, тебе все же пригодятся деньги, пригодятся почитатели. Люди рядом. Так хотя бы появится смысл… — Смысл? — неприязненно, почти дерзко перебила Уиллоу. — Неужели эти самые почитатели, слава и деньги помогли вам с Чарли его отыскать? — Не повышай тон, юная леди, — лицо Максвелла осталось бесстрастным, но от его голоса побежали мурашки. — Тут все еще водятся чудовища. «И почему он забеспокоился обо мне?» — насторожилась Уиллоу. За редкими камышами пошли овраги, за ними началась тропинка, сворачивающая на прогалину с высокой сухой травой. Уиллоу помнила, раньше здесь плодоносили каштановые березы. Теперь деревья торчали из земли, как сгоревшие спички: почерневшие и поникшие. Кусты доживали последние часы без влаги. И кто выдумал такое ужасное лето? Кто был настолько жесток? Ответ лежал на поверхности. Уиллоу коротко посмотрела на Максвелла, а он на нее. Оба так и не заговорили вновь. Счастье, что старый лагерь не пришлось слишком долго искать, он очень скоро показался из-за колючих зарослей. Все осталось по-прежнему: подстилки из мятой соломы вокруг кострища, сложенные в кучу ветки, наконец загадочное и восхитительное устройство… Все напоминало о минувших днях. Уиллоу посмотрела на собранную из камня, железа, древесины научную машину и ощутила едкую горечь за стиснутыми зубами. Рядом еще лежали неприкрепленные к механизму детали. Перед глазами возникли образы: как Уиллоу когда-то тянула немеющие руки к костру, как рядом зловеще шелестели страницы Кодекса Умбра, как ее возлюбленный, Уилсон, прикручивал к корпусу шестеренку за шестеренкой. Как спрашивал у Уиллоу совета. Как смотрел на нее. Как потом прятал в объятиях от жестокого мира. Как охранял ее сон. Как учил верить в любовь. Как… — Как подлинный гений, Хиггсбери был блистателен и жалок одновременно, — процедил Максвелл, глядя на научную машину из-под сурово насупленных бровей. Уиллоу могла бы придумать с десяток колкостей, могла бы одной крепкой фразой обескуражить заточителя, заставить замолчать. Но что-то упорно подсказывало ей: сейчас не время, сейчас это совершенно ни к чему. Руки сами принялись собирать рычаги, шестерни, поршни. Важнее всего было догадаться, как и куда все правильно закрепить. Хотелось верить, что это будет не сложнее, чем собрать кукольный домик. Не сразу, но вышло разместить шестеренки на осях, самый крупный рычаг встал в паз, как влитой. И все же не до конца было ясно, что делать с остальными деталями. Наблюдая за сборкой, Максвелл опустился на корточки, чванливо предложил: — Думаю, я мог бы оказать содействие, юная леди. Как ни крути, наблюдал за созданием этого нелепого устройства. И далеко не один раз. — Так помоги же мне! — огрызнулась она. — Я считаю, что поршни должны находиться у вращающего механизма, а малый рычаг должен быть… Уиллоу зажмурилась, потом вновь раскрыла глаза. Куда легче, куда спокойнее оказалось представлять находящегося рядом и наставляющего ее Уилсона, чем слушать команды заточителя. Будто она для него какая-то ручная Тень из почившего фолианта. «Проще все делать самой! К черту это пустословие!» За испепеленным лесом послышался какой-то шум. Сперва еле различимый, похожий на свист в глубоких расщелинах. Потом более отчетливый, жужжащий. «Вот одна деталь, вот другая. Вот крепление для поршня, вот выемка для колбы… Быстрее! Нужно все сделать как можно быстрее и навсегда распрощаться с Константой» — Уиллоу казалось, мысли опережали действия. В конце концов, сам Его Величество Максвелл перестал воротить нос и включился в работу. Понял, похоже, не время отыгрывать привычную роль короля. Он собрал в кучу оставшиеся детали, подошел почти вплотную и протянул их, молча указывая, что и где поместить. Лицо было сосредоточено, в глазах теплилась непонятная тревога, дыхание сбивалось. И тут, совершенно случайно, взгляд Уиллоу упал на костюм Максвелла, на уже привычную розу в петлице. Давно увядшую, но теперь отчего-то распустившуюся. Черную, как вороново крыло. «Что за… фокус?!» Беспокойную мысль прервало вновь раздавшееся жужжание. С ним послышался рокот, какой бывает у на ладан дышащего автомобиля. — Ветер на западе злой… Гуляет и гуляет. Как же мне все это не нравится! — прокомментировал Максвелл. — Согласна, — кивнула Уиллоу, — поэтому и хочу как можно быстрее вернуться домой. — Признаюсь, меня с самого утра переполняют тяжелые чувства… Нет, не так, — замялся заточитель. — Скажу прямо: есть разговор. Только отнесись к нему серьезно, пожалуйста. — Слушаю, — буркнула Уиллоу, соединяя малый рычаг с вращающим механизмом. — Что бы ни произошло — держись меня. Ни шагу в сторону, ясно? — проговорил он по-отечески строго. — Я правда хочу, чтобы ты спаслась и была счастлива. Лишь с Венди я чувствовал нечто подобное в последний раз. И еще. Если все получится… — А разве может не получиться? — не отвлекаясь от работы спросила Уиллоу. — Будь так любезна, не перебивай меня, — прошипел Максвелл. — Пообещай, что, если Они, Тени, будут искушать тебя, то ты не поддашься на их уговоры. — А почему я должна поддаться? — Потому что Они знают, на что давить. Потому что мало сбежать. Потому что Они запросто найдут тебя в Непостоянстве, — после этих слов рука Максвелла легла на плечо Уиллоу. — Они прибегнут к самым скользким методам. Поверь, девочка, уж я-то знаю. Хозяева давно хотят вырваться из Константы. Оглянись — это измерение умирает. Им нужен еще один загубленный мир. Твой мир. Им нужны страхи. Им нужны миллионы жертв. Дернув плечом, Уиллоу скинула руку заточителя, гордо заявила: — Успокойся. Я скорее умру, чем стану плясать под дудку Теней. Заточитель в ответ проронил: — Тебе только так кажется, юная леди. Качнулись, наклонились деревья, и длинная тень упала ему на глаза. Максвелл вот-вот должен был добавить что-то еще, но протяжное жужжание в очередной раз послышалось за деревьями. Теперь оно было куда ближе, громче, и именно оно встревожило Уиллоу сильнее, чем странные речи бывшего короля. Стоило бы сделать паузу, стоило бы задуматься, прислушаться, но мысли «быстрее, быстрее!» не позволяли сделать даже короткую передышку. Последняя шестеренка ровно встала на ось. Не задерживаясь, Уиллоу потянула сперва за малый, а затем за большой рычаг. Качнулись поршни, бухнул вращающий механизм, и… Ничего не произошло. Машина снова безжизненно застыла. Странное жужжание в очередной раз повторилось. Воображение обрисовало огромное ненасытное насекомое. — Поспешность спотыкается о собственные пятки, мисс Уиллоу, — мрачно произнес Максвелл, доставая колбу с черным, как смоль топливом ужаса — плотью поверженной Тени. — Топливо! Точно! Быстрее давай колбу сюда! — воскликнула Уиллоу. — Кажется, к нам что-то идет… — Ты права, — Максвелл качнул головой в сторону иссохшего леса. — Всего-навсего драконья муха. Теперь я догадался. Поверь, для тебя она неопасна. Она дышит огнем, а значит вы с ней части единой стихии. Ты обрела свой огонь и могущество, меня окончательно лишили чар. Значит, муха может причинить вред лишь мне. «Бух! Бух! Бух!» — стало слышно не только жужжание, но и громоздкие шаги. Сердце замерло, а потом лихорадочно заколотилось вновь. Яро захотелось отвесить заточителю затрещину. — Что с тобой, Макс? Что ты такое несешь?! — протараторила Уиллоу, едва не задыхаясь. — Живо дай колбу! Вернемся домой! — Я — нет. Я точно никуда не вернусь… — Максвелл вновь огляделся, а потом посмотрел совершенно пустыми, словно мертвыми глазами. — А хочешь, — вдруг предложил он, — сразимся с чудовищем? Муха сюда прилетит — и мы ее убьем. Какое-то злое, совершенно животное чувство шепнуло Уиллоу, что это — вовсе не безумная, а даже очень хорошая идея. «Не делай этого! Не делай!» — в голове опять зазвучал голос, будто бы Уилсона. И вот, разум в очередной раз взял верх над жаждой мести Константе. — Прекрати паясничать, Макс! Ты будто не хочешь свободы! Живо давай сюда колбу! Пальцы Максвелла сжались, на руках вздулись вены. Стало казаться — он будет драться, но колбу не даст. Почему? Черт его знает! В ушах зазвенело от приближающегося топота. Зашуршали кусты, кончиков пальцев коснулся жар. Раздался треск. Одно за другим стали падать деревья. Чудовище двигалось к старому лагерю будто несущийся каток. Еще миг — за изогнутыми, что когти, ветвями показались большие глаза цвета желтой серы. Вместо радужек и зрачков — мелкая белесая сетка, как паутина. Вместо пасти, как у других здешних тварей — полураскрытый шипастый хоботок. Сама драконья муха размером с дом, тело чешуйчатое, как у ящера, задние лапы под стать. Один прыжок — конец лагерю. Ледяной ужас схватил за горло. Уиллоу выставила вперед руку, и на ладони вспыхнул огонь. Драконья муха взмахнула перепончатыми крыльями, остановилась, стала часто моргать и потирать маленькие передние лапки. Ее атака оставалась вопросом времени. «Спасайся! Пожалуйста, спасайся!» — кричал и кричал внутренний голос. …и Уиллоу снова поверила ему, затушила огонь, резко перекинула взгляд обратно на Максвелла. — Сволочь, ты дашь мне колбу или нет?! Заточитель остолбенел. Хотел что-то сказать, а не мог. И тогда Уиллоу силой вырвала эту злосчастную, тысячи раз проклятую колбу. От напряжения пальцы дрогнули, и еще бы немного… Уиллоу разбила бы ее вдребезги. — Прости меня, — еле сумел выдавить Максвелл. Уиллоу не придала значения этим словам. Они казались просто очередным бредом. Куда важнее было успеть с запуском машины. Уверенный шаг, уверенное движение, и колба оказалась в выемке. Рука резко потянула сначала один рычаг, потом спешно легла на другой и надавила, что было мочи. Машина вновь зарокотала, повалил густой белый пар, заскрипели шестерни. — Работает! Будь проклят этот мир, она работает! Поршни принялись отбивать четкий ровный ритм, как большой барабан в оркестре. В воздухе повис густой пар, в небе с темными клочковатыми облаками замерцали пурпурные молнии. Уиллоу почувствовала, как Максвелл взял ее за предплечье. Увидела, как он вынул черную розу из петлицы и поместил в колбу. Она хотела что-то сказать, но так и не успела. Дар речи покинул ее, когда раздался громкий хлопок, за ним ослепительная вспышка. Открылся портал. Драконья муха издала вопль, но не набросилась. Уиллоу вдруг ощутила невероятную легкость, даже блаженство. «Все кончилось» — подумала она. Максвелл принялся читать какое-то заклинание по старой памяти, только разобрать не вышло ни слова. Время стало замедляться, вот-вот должно было замереть окончательно. Чудовище перестало казаться опасным, оно сделалось похожим на уродливый экспонат в палеонтологическом музее. Еще мгновение — драконья муха застыла, как в липкой ловушке. Для Уиллоу теперь существовали только она сама, Максвелл и заветный портал. Уиллоу стояла всего в одном коротком шаге от долгожданной свободы, и она, не раздумывая, сделала этот шаг. Заточитель прошел следом сквозь яркие молнии, сквозь сгустки мощной энергии. Следующий миг, и вот, жуткое чудовище и старый лагерь остались позади. Обернешься — увидишь лесную поляну словно сквозь грязное зеркало. Уиллоу верила, что теперь выберется к свету, но отчего-то по другую сторону портала ее встретила до боли знакомая тьма.

***

«Почему здесь ничего не видно? Куда нас вывел портал?!» — одна мысль перебивает другую. Вокруг ни ветерка. Пахнет, как на поросшем паутиной чердаке. Тик-так, тик-так, тик-так, — слышны раздражающие заводные часы. Одни ли? Нет, кажется, часов несколько, и они то сбиваются, то снова пытаются попасть в ритм. Но не могут. Хотят ненарочно свести с ума. Уиллоу идет по холодному полу, вокруг них с Максвеллом постепенно разгорается защитный огненный круг. Пламя шумит, пляшет, свет падает на облезлые, пурпурно-синие стены, очерчивает небрежные скульптуры, изображающие то ли птиц, то ли гарпий. С потолка, как в пещере, свисают голубые сталактиты, хотя само пространство больше напоминает крепостной коридор. «Без паники! Только без паники! Бояться нельзя. Испугаешься, растеряешься — погибнешь!» — кажется, эти мысли собрались в височной части и долотом бьются о стенки черепа. — Где мы? — наконец произносит вслух Уиллоу. — Тут все точь в точь, как… Как в моих кошмарах! Ей отвечает лишь вездесущее гулкое эхо. Максвелл же молчит и морщит нос, слишком неубедительно делает вид, будто все в порядке, будто все так и должно быть. Тик-так, тик-так, тик-так, — продолжают шуметь часы вразнобой. Слушать их сложнее и сложнее. Слушать их — пытка. Уиллоу водит руками по воздуху, указывая путь все разрастающемуся пламени. Она осторожно осматривается, замечает вмурованные в стены циферблаты без стрелок. Они лишь издают звуки, но время… — Время эти часы не показывают, — с досадой говорит Максвелл. — Времени в данном месте не существует. — Данном месте?! — в эти слова Уиллоу стремится вложить как можно больше накопившегося недоумения. — Просвети же, о, наставник, что это вообще за место такое? Уж больно оно не похоже на мой родной Оквилл, штат Нью-Джерси. — Не стану лгать, это не Нью-Джерси, — понурив голову, признается Максвелл. — Это гораздо хуже. — Мы все еще в Константе, да? — В каком-то смысле… Горький дым забивается в нос. Максвелл отводит и отводит глаза, а Уиллоу только и хочет в них заглянуть. Хочет понять, испытывает ли заточитель хотя бы толику раскаяния или просто тихо злорадствует. Гнев и разочарование переполняют Уиллоу. Не выдерживая, она хватает ладонь Максвелла, думает, что было бы справедливо переломать ему все пальцы, выпустить наружу костяшки… Уиллоу резко притягивает заточителя к себе, ловит такой знакомый невозмутимый и неморгающий взгляд. Уиллоу сама не моргает, и говорит тихо, шипя, словно Тень или призрак: — Когда тебе было плохо… Когда ты был прикован к теневому трону — мы помогли тебе с Уилсоном. Помнишь, Макс? Круг пламени начинает резко сужаться, и Максвелл испуганно шевелит краем губ. Воображение Уиллоу в красках рисует смерть заточителя: как он горит заживо, как кричит, как обращается в пепел и костную пыль. — Мисс Фэй… — Заткнись! Замолчи! — не выдерживает она. — Когда Чарли открыла охоту — мы тоже тебе помогли. Когда свиньи хотели сожрать тебя живьем — я пришла на выручку. Разве не помнишь? Я сожгла чертово поселение этих тварей! Из-за тебя я лишила крова нашего друга — Уолтера! — Я все объясню! — Максвелл пытается вырваться, но у него не выходит. — Все что я просила взамен — свободу, спасение, — продолжает Уиллоу, и с каждым следующим словом тон становится мрачнее и мрачнее. — А ты… Ты завел нас к злым цветам, ты допустил смерть Уилсона. Теперь ты обманул меня и привел на погибель! Привел в мой же кошмар! Ожидаемо… Как же это было ожидаемо! Как же я сразу не поняла, что так будет… Говорить становится труднее и труднее. Слишком сильно напрягаются голосовые связки, слишком сильно пересыхает в горле, слишком сильно душит обида. — А теперь попрошу тишины, юная мисс. Мы сейчас на распутье, — опустив голову, заключает заточитель. — Мы все еще в Константе, мы все еще в аду, но, к счастью, мы добрались до его последнего круга. У хозяев-Теней тут должно быть место — Атриум. К нему ведут два пути. В Атриуме врата, соединяющие миры, за ними столь долгожданная свобода. Я полагаю, мы даже доберемся туда, если ты, моя милая, немного успокоишься и перестанешь ворошить старые раны. — Что за Атриум? Почему ты не сказал обо всем этом раньше? Почему ты не сказал, что мы окажемся здесь? Неужели ты хочешь, чтобы я тебе снова верила? — нервный смешок сам собой срывается с губ Уиллоу. — Придется верить, мисс… Тик-так, тик-так, тик-так, — не умолкают часы без стрелок. Уиллоу расхаживает из стороны в сторону, пламя послушно ползет за ней, очерчивает новые статуи, новые сталактиты. Только Максвелл периодически исчезает, проваливается в темноту. Он даже не думает сдвинуться с места. Силы медленно покидают Уиллоу, и оттого языки пламени тускнеют с каждым новым мгновением. Где-то в глубине длинного коридора мерцает белесый свет. Откуда он? Черт его разберет… Может, просто одинокий факел, а, может, в конце коридора тот самый загадочный Атриум. Если и куда-то идти — то только туда, потому что в другой стороне ничего… Абсолютно ничего, кроме холодного липкого мрака. — Нам нужно пройти через тьму, — неожиданно нарушает молчание Максвелл. — Тот огонек, — коротко указывает он вдаль, — скорее всего ловушка. — Ловушка? — возмущается Уиллоу. — Мы и так в ней по твоей милости! — Если хочешь знать, леди Фэй, — говорит Максвелл, по старой привычке поправляя галстук, — я не хотел тебя сюда приводить, я не хотел обманывать ни тебя, ни Хиггсбери. Во всем, что сейчас творится виновата Чарли, только она! — в голосе слышна боль, слышен нажим. — Чертовка что-то придумала, и расплавила Кодекс Умбра, что масло на сковороде. Без магии Кодекса научная машина бессильна. И, если хочешь знать, моя милая, именно я нашел решение этой проблемы. В памяти всплывает вечно увядшая роза в петлице костюма заточителя. Ее бутон, этим утром ставший будто чугунным, ее лепестки. Уиллоу ведь знала: с розой что-то не то… Видела, что она приобрела смольный окрас. Как глупо… Как же глупо было не придать этому должного значения. — Ты вступил в сговор с демоницей! — догадывается Уиллоу. — Не совсем так. Она просто без спросу влезла в мой сон, и мы немного побеседовали, — разъясняет Максвелл до омерзения сухо, будто все к этому только и шло. — Теперь у меня созрел план. — И какой же? Отдать меня в рабство Теням? — в эти слова Уиллоу вкладывает всю накопившуюся желчь. — Чарли и в мои сны пыталась влезть. Я ни разу не пошла у нее на поводу! А ты… — Я теперь знаю, как стать хитрее нее. Я, кажется, придумал, как навсегда покончить с моим миром! Глаза Максвелла маниакально блестят. Уиллоу медленно пятится назад. Лишь бы вновь не попасть на уловку безумца… нет, истинного злодея. Лишь бы не быть с ним в одной лодке. Лишь бы не быть наивной и глупой. Совершенно неясно, что за Атриум, и что он из себя представляет, но сердце подсказывает: нужно бежать без оглядки навстречу крохотному мерцающему огоньку. Свет всегда спасал Уиллоу. Максвелл всегда создавал неприятности. Что, если заточитель правда предпочел пойти на поводу у Чарли? Что, если решил помочь ей сделать Уиллоу новой королевой, а потом сбежать? Что, если... Тик-так-тик, тик-так-так, — вездесущие часы шумят все громче и громче, так и не поймав единый ритм. — Скоро Они, хозяева начнут нас искать. Так что, мисс Фэй, возьми себя в руки, и просто следуй за мной! — уже не просит, а приказывает Максвелл. Несколько языков пламени гаснут, и в полумраке заточитель становится похож не то на грифа, не то на одну из каменных гарпий на стенах. — Идти дальше с предателем? Ни за что! — План! У меня есть план, — рычит Максвелл. — Находим Атриум, даем бой Теням и открываем врата в Непостоянство! Истинные врата, мисс Фэй! Истинные! Уиллоу презрительно фыркает и продолжает отдаляться. Она чувствует — будет дальше вести эти беседы, круг света, ее драгоценный огонь, окончательно угаснет. Уиллоу искренне радуется, когда Максвелл снова проваливается во тьму, когда можно не видеть его гадкого лица, можно не наблюдать за дешевым спектаклем. Можно наконец отвесить себе мысленную, но очень болезненную пощечину, можно сколько угодно корить себя за почти детскую доверчивость. Главное, что теперь этого не увидит заточитель. Главное, что он больше не будет помыкать … — Ступай своим путем, и получи то, что заслуживаешь, — роняет Уиллоу напоследок. — У меня же теперь другой путь.

***

Пробираться через кромешную тьму — тяжело, но все равно лучше, чем через трясину. Идти через мрак гораздо надежнее, чем завороженно следовать за призрачным огоньком в конце коридора. Любой путник понял бы — это западня. Так, как правило, приманивает добычу рыба-удильщик. Любой путник понял бы… но не нахалка Уиллоу Фэй. О, Тени! О, хозяева! Как же хочется снова держать в руках Кодекс Умбра! Как же хочется простым заклинанием сковать руки юной пугливой бунтарке и повести за собой. Так было бы лучше для нее. Так было бы лучше для Максвелла. Так было бы лучше для всех! Так получилось бы воплотить вполне рабочий план, созревший еще утром. Сверкает неясная вспышка. Кожа вмиг покрывается мурашками, ресницы сковывает колючим инеем. А потом в коридоре становится снова темно. Максвелл успевает рассмотреть только морду очередной каменной гарпии. Тик-так, тик-так, тик-так, — шум часов все дальше и дальше, на смену ему приходит куда более отвратительная сухая тишина. «План!» — скрипя зубами, думает Максвелл. — «План же был прост и надежен: отыскать заветные врата, отыскать Чарли, и…» Воображение в красках рисует сценку, будто разыгрывающуюся на руинах театра в Сан-Франциско. Вот на подмостке появляется он — бывший грозный король. Вот появляется она, Чарли — нынешняя недо-королева. Вот Чарли осторожно двигается ему навстречу, смотрит в глаза, обманывается, думает, что в них былая нежность и даже… любовь. Вот король Максвелл заключает ее в объятия, говорит, что все кончено. Весь этот кошмар наконец завершился! Вот Максвелл дожидается, когда она расслабит плечи, когда передумает вырываться, когда захочет отвергнуть весь мир и жить в его крепких объятиях… И тогда Максвелл взмахнет рукой, вонзит нож в самое сердце бывшей возлюбленной. Быстро и точно, лишь бы она не мучилась… «Ш-ш-ш!» — чье-то протяжное шипение нарушает тишину. «Они… Это Они. Рядом Тени, проклятье их раздери!» — от этих мыслей страшно хочется курить. Максвелл не боится увидеть жутких тварей, Максвелл боится, что с ними придется разговаривать. «Шум. Это просто шум», — он, как может, пробует успокоиться. Максвелл знает — хозяева его не тронут. До поры до времени точно не тронут… Все же Чарли должна дать ему защиту. Все же она обещала совместное выступление на бис. Значит, Тени-хозяева теперь просто жаждущие представления зрители, а не свирепые голодные хищники. Коридор резко сворачивает налево. Максвелл понимает это наощупь. Как бы почтительно он не относился к тьме, именно сейчас возникает желание увидеть хоть какой-нибудь ориентир. Хоть какой-нибудь крохотный лучик… О, Тени! Если бы только бунтарка Уиллоу пошла за ним, своим наставником, а не бездумно кинулась в ловушку, как мотылек в огонь! Если бы она хоть немного осветила путь… Тьма все гуще, коридор сужается. Дышать становится тяжелее, слишком много пыли кругом. Пальцы мерзнут и мерзнут, касаясь шершавых ледяных стен. Максвелл снова представляет разрушенный театр, сцену, их с Чарли. Особенно ярко представляется момент, когда нож вонзается в грудь королевы, когда она валится с ног, хрипя и отчаянно хватаясь за колени Максвелла… Когда он шепчет: «прости». Он убивает ее не из ненависти, он убивает ее, чтобы могли жить другие люди. Чтобы жила Уиллоу, жили ее сородичи в другом, давно чуждом грозному королю мире. «Уиллоу… Все-таки следовало сказать ей обо всем раньше, а не разыгрывать драму!» — мысли изъедают Максвелла, как опарыши свежий труп. — «Нужно было подобрать правильные слова. Мисс Уиллоу, наверное, могла бы все понять, осмыслить. Нужно было выложить карты еще до открытия портала… Но что, если бы девчонка отказалась идти в Атриум? Что тогда?! Тащить ее насильно и делать только хуже?! Да если бы не молчание и хитрость…» — Хитрос-сть — час-сть влас-с-сти! — шелест Теней мешает закончить мысль, он слышен гораздо ближе, чем прежде. — Час-сть твоего ремес-сла же — обман. Максвелл почти спокоен. Знает, что теневые твари иногда читают мысли... Но читают поверхностно, как люди газетные некрологи. Помнит: хозяева не причинят ему вреда. Они просто играют. Нужно держать себя в руках, молчать… Но желание ответить все же пересиливает здравый смысл. — Обман — есть низость! — чем дальше уносится эхо, тем громче звучит. — Я никогда никого не обманывал. Даже пешек. Пешки шли в Константу по собственной воле. От собственного бессилия. Снова вспышка. Снова морды гарпий. Снова отвратительных холод, касающийся спины, будто чья-то рука. И смех. Даже хохот. Отвратительный хохот раздается из глубин коридора, как из раскрытой пасти. Максвелл все чаще выставляет руки перед собой, все чаще идет куда-то вбок, а не прямо. Слышна изводящая, монотонная капель. Кап! Кап! Кап! Пахнет, будто мазутом. Это не вода. Это — топливо ужаса. Значит, Атриум где-то недалеко. Но где проход — без яркого пламени, без зажигалки, без хотя бы малейшей искры не разобрать. Руки продолжают дотрагиваться до стен, глаза ничего не видят, усталые ноги шаркают, очерчивая круг. Раз за разом. Раз за разом. «Ты сбился с пути. Ты пропустил нужный поворот. Ты забрел в тупик. В тупик! Ты в тупике!» — с каждым новым кругом воспаленный разум повторяет это все громче и четче. — Только бы ты была рядом, мисс Фэй, — Максвелл не замечает, как произносит это вслух. — Только бы ты выслушала мой план, а не добровольно поставила крест на остатке своей жизни… Вдруг мочки уха касается чье-то дыхание. Холодное, жесткое. И Максвелл оборачивается, взмахивает рукой, надеясь отогнать неизвестную тварь. Он все еще пытается бороться с испугом, но испуг берет вверх, сжимает горло, сковывает пальцы, мешает дышать. — Кто ты? — с этими словами вырывается кашель. — Ты Наблюдатель? И тут, то ли теневые щупальца, то ли лапы хватают Максвелла за туловище, резко тянут за собой. Удар! Слышится хруст. В спину будто вонзаются иглы. Максвелл стонет, скулит, не в силах произнести еще хоть что-то членораздельное. Он падает на колени, сжавшиеся в кулаки руки касаются пола, режутся о мелкие острые камешки. Дрожат. Болят. Еще сильнее болит позвоночник. Снова вспышка. Уже, кажется, третья по счету. Теперь не такая короткая. Слепящая. Белое сияние бьет в глаза, и Максвеллу кажется, он чувствует то же, что и выползающие на солнечный свет шахтеры. Постепенно сквозь мутную дымку начинает вырисовываться силуэт. Женский силуэт. — Это ты, Уиллоу? — бормочет Максвелл, словно в бреду, кашляет, кажется кровью. — Ты все-таки решила… Ты решила вернуться? Очертания становятся четче. Удается рассмотреть собранные в аккуратную прическу пышные волосы, сине-черное платье. Ярко-алые розы на лифе. Глаза! Миллион раз проклятые глаза цвета расплавленного янтаря под черными ресницами. Вечно торжественные, сияющие, такие знакомые, и такие… Злые. — Давно не виделись, Шарлотта. Ну, здравствуй, виновница моих ночных кошмаров, — говорит Максвелл и обреченно смеется в лицо опасности. Демоница опускается на корточки, берет его подборок в свои тонкие бледные пальцы, приподнимает и шепчет в губы: — У стен в этом коридоре есть глаза и уши, мой дорогой Макси. Теперь же, будь добр, просвети меня, каков твой план...

***

Темнота обжигает. Горячая, бурлящая, кажется, будто она проникает под кожу и медленно плавит кости. Уиллоу думает, Максвеллу проще. Ему определенно проще! Наверняка он предлагал верный путь к таинственному Атриуму. Просто гордость не позволила Уиллоу это признать. Темнота обжигает… Темнота или же собственное пламя, родная стихия? Пальцы медленно покрываются копотью, точно подгоревшее мясо на раскаленной решетке. «Туши огонь! Туши огонь!» — подсказывает внутренний голос. Голос Уилсона. Уиллоу не слушает его, из последних сил держит защитный круг. Она просто боится остаться одна посреди мрачного коридора, посреди всех этих острых камней и жутких статуй. Просто боится, что отыщется очередная тварь, желающая сожрать не плоть, так душу. Что за огонек в конце коридора — по-прежнему неясно. Уиллоу идет к нему медленно, осторожно. «Может, Максвелл был в чем-то прав?» — проскальзывает мысль. В памяти внезапно всплывает газетная статья, прочитанная года три, может, четыре назад. Сухая, лаконичная, но пробирающая до крупной дрожи. В статье говорилось: в горном тоннеле застрял пассажирский состав, у паровоза перегрелся котел, произошел взрыв, вспыхнул пожар. Люди выбежали из вагонов, у них было два пути к спасению: вверх по тоннелю — как можно дальше от огня, или вниз — сквозь гарь и бушующее пламя. Большинство пассажиров пошли вверх и лишь единицы вниз. Выжили только те, что прошли сквозь пожар. Бежавшие от него — задохнулись. Все оттого, что едкий ядовитый дым валил вверх, шел, как по печной трубе. «Вот что бывает, если под напором эмоций выбираешь самый простой путь!» Еще не поздно развернуться, еще не поздно догнать заточителя, и… «И что?» — спрашивает себя же Уиллоу. — «Признаться, что без него тяжело идти? Он — подлый трус! Он смалодушничал и не рассказал, куда приведет портал!» Бам! Раздается удар такой мощи, будто в камни вонзается бур и начинает вращаться. В стенах появляются трещины. Глубокие и неровные, они змеями расползаются по коридору, расчерчивают его. Уиллоу едва не вскрикивает, плотно зажимает рот руками. Она понимает: привлечет внимание — сюда сползутся Тени. Понимает, но продолжает держать защитный, ярко сверкающий круг пламени. Такой горячий и такой чертовски заметный. — Туши огонь! — сквозь скрежет, сквозь треск, Уиллоу отчетливо слышит голос. Человеческий голос. — К-кто здесь? — не выдерживает она и нарушает молчание. В ответ тишина. Пол под ногами ходит ходуном, но стоит пересилить страх, стоит пройти дальше по коридору — и все успокаивается так же внезапно, как и началось. Только круг пламени теперь совсем слабый и тусклый. Уиллоу внушает себе: надо потерпеть, надо еще немного потерпеть. Надо добраться до света вдалеке, и… Наверное, все будет кончено. Наверное, там упомянутые Максвеллом спасительные врата. Вдруг огонь гаснет. Иссякающие силы все-таки подводят. Уиллоу останавливается, пробует сосредоточится, пробует пробудить стихию с помощью гнева. Она думает о матушке... Точнее о Чарли. Думает о Максвелле, вспоминает его худое лицо, его холодные глаза. Хочет вложить в его образ всю ярость, но не может… Просто не может. И тогда она закрывает глаза, крепко сжимает губы, представляет Уилсона, представляет усеянную злыми цветами поляну. Представляет его гибель, вспоминает, как пахла пролившаяся кровь, как он… Пламенный круг вспыхивает с новой силой, обжигает запястья гораздо сильнее, чем раньше. Словно назло. Словно хочет взять верх над своей горе-хозяйкой. — Пожалуйста, туши огонь. Такая высокая температура критична для человека, — опять слышится человеческий голос. Такой знакомый. Такой теплый. — Кровь свертывается, клетки разрушаются. В течении нескольких часов в организме наступают необратимые изменения. Я читал в книгах. Уиллоу осматривается, резко вздыхает, давится воздухом, пылью. Она не может поверить своим глазам. Она вполне ясно видит, как на одном из камней сидит Уилсон… Призрак, точнее. Видит, как он свешивает ноги, как болтает ими, словно ребенок на речке. — Как… ты здесь? — только и может выдавить Уиллоу. — Не знаю. Но, чувствую, все это ненадолго, — с досадой отвечает призрак. — Помнишь, я же теперь очень завишу от полной луны, а тот свет, — указывает он вглубь коридора, — как-то связан с луной. Здесь нет времени. Здесь все одномоментно. Значит и я существую, пока есть этот свет. — Помоги мне, — обреченно шепчет Уиллоу, хочет кинуться ему в объятия, а не может. Уилсон спускается с камня, делает шаг навстречу и протягивает руку. Хочет хоть так поддержать. Неосязаемо, но символично. Свет в конце коридора мерцает, с ним на мгновение пропадает, а затем вновь появляется сам призрак. — Ты выберешься. Ты обязательно выберешься, милая! Просто перестань растрачивать попусту силы. Разве ты не чувствуешь, что сжигаешь себя? — его тон постепенно меняется с мягкого на суровый. — Разве не ощущаешь, что погибаешь? Боль и обида, разочарование. Как же много в тебе сейчас разочарования! Отвергни… — призрак снова на мгновение исчезает, потом появляется. — Отвергни все то, что душит тебя! — Ты не можешь… — сдавленно, как крохотный воробушек щебечет Уиллоу. — Ты просто не можешь чувствовать то же, что я. — Могу! Могу же! — Тебя нет… — голос дрожит, эти слова даются Уиллоу с огромным усилием. Снова мерцание. Снова слышен родной, самый дорогой на свете голос Уилсона: — Я есть. Я буду. Я всегда буду с тобой. Я сделал выбор и теперь мы связаны до окончания твоей жизни. Помни это. Пожалуйста, помни! Его голос постепенно стихает, становится просто эхом, несущимся по коридору. Снова мерцание. Далекий огонек замирает, тускнеет, а потом гаснет, словно по чьей-то указке. Словно кто-то услышал разговор Уиллоу и Уилсона, сделал это назло. Призрак сливается с густым серым дымом, огненный круг поглощает его и пожирает без остатка, как подлинный хищник. Уиллоу наконец решает успокоить пламя, тушит его одним взмахом рук. Воцаряется чуткая тишина. Не слышно ни тиканья часов, ни скрежета камней. Только проклятое сердце никак не может успокоиться и начать колотиться в нужном, спокойном ритме. — У-уилсон? — голос колеблется сильнее прежнего. Безликая тьма пугает, старые воспоминания давят, словно выворачивают душу наизнанку. Уиллоу, наконец, дает волю эмоциям, чувствует, как намокают уставшие глаза, как дорожки слез бегут по щекам. Как душит какая-то вязкая совершенно неописуемая тоска! Уиллоу знает: продолжит стоять и жалеть себя — привлечет Теней, приманит их своими страхами, сгинет. Сжимаются кулаки, и… Она продолжает идти вперед, продираться сквозь мрак. Уиллоу шагает намного быстрее прежнего, спотыкается, раздирает колени в кровь, царапает локти о стены — а ей все равно. Уже все равно. Она помнит наказ Уилсона беречь силы и следует ему, как догме. Она пренебрегает своим пламенем. Ей главное просто добраться до Атриума. Главное — выжить. Вдруг странный огонек снова разгорается. Так ярко, так близко. Буквально за поворотом. — Уилсон! Это ты, Уилсон? — ликует Уиллоу, идет на ощупь влево по коридору. Тут появляются мутные очертания какой-то комнаты. В ней и сияет этот огонек, этот драгоценный свет. Бам! Снова удар. Снова треск. В глаза бьет вспышка. Настолько яркая, что на мгновение Уиллоу кажется — она ослепла. Но не успевает паника сковать все тело — зрение возвращается обратно, комната постепенно становится четче и получается разглядеть детали. Вот сточенные огромными зубами стены, все в зазубринах и каменной крошке. Вот за колоннами покосившаяся постройка, напоминающая ворота. Вот тусклые, небрежно развешенные по углам фонарики, только светится в них не огонь, даже не топливо ужаса, а какие-то бледно-голубые булыжники. «Лунные камни!» — догадывается Уиллоу, успокаивает частое дыхание, старается не выдавать собственного присутствия. Бам! Колышутся сталактиты, дрожат стены. В комнату, шатаясь, входит чудище… Настоящий исполин! Он выглядит, как оживший скелет. Он небрежно собран из разных костей и, кажется, желеобразной плоти Теней. Его голова — просто череп, облепленный топливом ужаса. Пасть, как у аллигатора, только в несколько раз крупнее. В глазницах сияют янтарные огни. Больше Уиллоу не может смотреть на монстра. Ужас пронзает ее, точно удар клинка. Она не выдерживает, закрывает глаза, зажимает рот, но крик все равно вырывается сам собой. «Дура! Какая же дура! Зачем пошла сюда?!» — Уиллоу почти уверена — это ее последние мысли. — А-а-а-ф-ф-ух! А-а-ф-ф-у-х! — болезненно стонет исполин, сотрясает пол, крутит головой. Он встает на дыбы, как медведь-гризли. Безобразные костяные лапы тянутся к фонарикам, медленно поправляют светящиеся камни. Он делает это как-то даже… заботливо. — Ту-ле-ци-и-ит… Ту-ле-ци-и-ит… Бам! Бам! — монстр переставляет мощные задние конечности. Один камень выскальзывает, звонко бьется о пол. Хрустят шейные позвонки. Исполин глядит сперва на камень, потом чуть поднимает голову. Тут Уиллоу понимает: он ее заметил. Он учуял запах. Исполин недовольно топает, судорожно дергает костяной лапой, затем разворачивает неповоротливый корпус. Мгновение — и Уиллоу уже целиком ощущает на себе взгляд мертвых глаз — фантомных огней. Она теперь — самая простая добыча в жизни чудовища. «Не разжигай огонь! Не разжигай огонь!» — Уиллоу не понимает, это твердит ее разум или она опять слышит голос Уилсона. Что бы то ни было, сердце подсказывает — это верные слова. Уиллоу стоит, как каменная, смотрит на чудовище и не может отвести испуганный взгляд. Исполин почему-то не атакует. Он скорее испытывает любопытство. Но… Стоит лишь немного пошевелиться, стоит нечаянно моргнуть — как он раскрывает пасть, щелкает клыками, и… Скрипят тяжелые, поросшие мхом, грязью и пылью суставы. Как мешки раздуваются легкие, из ноздрей валит жар. Исполин грузно подается вперед, к Уиллоу навстречу.