Мой драгоценный свет погас

Апофеоз в театральном искусстве — это эпическая финальная сцена спектакля, в которой участвуют все основные действующие лица. 

       Ледяной сизый огонек колеблется, бросает отсветы на потрескавшийся пол, на ветхие стены коридора. Лицо Максвелла в бледном сиянии напоминает посмертную маску: брови не двигаются, взгляд застыл, губы… «Рас-с-слаблен! Его рот омерз-зительно рас-слаблен!» — вклинивается Грю. «Не рот, а губы. Губы расслаблены», — Чарли терпеть не может подобное занудство, но вовремя затыкать пасть паразитке — ее священный долг. Максвелл стоит на коленях, пальцы Чарли крепче и крепче сжимают его острый подбородок. И она, и Грю хотят причинить ему боль. Много боли. Хотят, чтобы заточитель закричал, чтобы начал молить о пощаде. Чтобы плакал… Чарли вдруг вспоминает, что лишь раз видела, как Максвелл плакал: когда молил Теней смиловаться над ней — своей наивной ученицей, когда просил не вспарывать ей грудь, когда согласился занять трон ради ее спасения… Когда эти самые Тени подло его обманули. «Давай ударим Макс-си! Давай ударим по нос-су! Давай задуш-шим его!» — Грю, как и прежде, жаждет крови, жаждет насытится страхом. Большего ей и не надо. Такова ее природа. Такова природа всех теневых тварей. Чарли не спешит уподобляться паразитке. Для начала она мечтает стереть омерзительную ухмылку с лица Максвелла. В колючем воздухе заметна каждая пылинка. Свет Теней — огонь ночи становится ярче и слепит бывшего короля Константы. Он жмурится, издает до обидного знакомый смешок, напоминающий случайный аккорд фисгармонии. — Тебе все это кажется забавным? — не выдерживает Чарли, громко цокает каблуком. — О, да! — отвечает Максвелл с непонятным ей ликованием в хриплом голосе. — Забавно, что я опять все испортил. Забавно, что все пошло не по плану. Забавно, что ты, милая, во второй раз решаешь мою судьбу. И во второй раз не можешь вскрыть мне глотку… Ухмылка трогает губы. Максвелл картинно проводит большим пальцем по собственному горлу. Голубоватые вены заметно пульсируют, словно к ним уже приставлены когти. — Не могу вскрыть глотку?! — не выдерживает Чарли, поддается ярости и выпускает клыки. — Еще как могу! «С-с-стой!» — останавливает ее миллион раз проклятая Грю. Чарли послушно замирает, слыша, как в собственной голове пульсирует то ли кровь, то ли теневая субстанция. Топливо ужаса. «Не убивай Макс-си с-сейчас-с! Такая с-смерть… Будет… С-слишком быс-строй…» — поясняет не желающая потом снова голодать Грю. Максвелл не слышит паразитку, но, кажется, все понимает. Теперь он не просто ухмыляется, а натурально смеется. Причем не так, как прежде: не как добрый наставник, не как надменный король Константы, а как душевнобольной. — Где душечка? — вопрос давно висит в воздухе, но Чарли только сейчас решается задать его. Максвелл не утихает, хохочет. Чарли уверена: ему не смешно. Этим он попросту выказывает свое пренебрежение к ней. Этим он как бы напоминает, что именно Чарли первой созналась в бессилии, первой кинула клич о помощи, первой раскрыла все карты. — Где душечка?! — повторяет Чарли, вкладывает в эти слова столько злости, говорит так грозно, что колышется теневой огонек, дрожат сталактиты под потолком. «А теперь ш-шлепни! Ударь как с-следует!» — нашептывает Грю в предвкушении острых и вкусных эмоций жертвы. И Чарли повинуется, отвешивает звонкую пощечину бывшему королю, заставляя его стихнуть, указывая на его жалкое и весьма шаткое положение. Она хочет, чтобы он упал на живот, чтобы размяк… Но Максвелл держится, как и прежде. Его лицо снова похоже на посмертную маску. «С-слабо ударила… С-с-слабо…» — ехидничает Грю, лишь сильнее раззадоривая Чарли. Еще мгновение — раздастся звук следующего удара. Еще мгновение и… — Тише, тише, — Максвелл прикладывает ладонь к побагровевшей щеке, — это ни к чему, Шарлотта. Насколько же проще было мучить горе-ученого… Насколько же проще было слышать оскорбительные прозвища, а не свое полное имя. Имя, которым Чарли когда-то называла сестра, имя, которое предпочитал влюбленный в нее Уильям, а не теряющий рассудок Максвелл. — В последний раз спрашиваю, куда пошла душечка? Что ты наплел ей? Где моя дочь?! — Дочь? — Максвелл ловит ее обреченные интонации и начинает издевательски подрожать им. — Ах, конечно! Что есть дитя, как не воплощенная мечта матери? Твоя мечта, правда, более приземленная, более… — Заткнись! Прекрати злорадствовать! — не дает ему договорить Чарли. — Ты даже представить не можешь, что я испытываю, находясь в этом гнилом теле! Ты не представляешь, что для меня значит избавиться от клейма королевы! Сильнее и сильнее колотится пульс. Чарли чуть прикрывает глаза, мысленно повторяет, что все делает правильно, что передать бремя власти Уиллоу — это единственно правильное решение в сложившейся ситуации. Так будет лучше ей, Максвеллу, душечке… «Хватит болтать! Хватит размыш-шлять! Тебе нельзя. С-сделай ещ-ще удар! Кровь! Пус-сти кровь!» — требует ненасытная Грю. По телу проносится жар. Чарли чувствует, как паразитка все глубже пускает метастазы в мозг, как норовит обнажить когти. Если бы не учитель рядом — Чарли бы отчаянно заскулила, как обычно в такие моменты. — О, Тени! Ну почему ты пришел один?! — бросает Чарли в лицо Максвеллу. — Почему ты нарушил наш договор… — Я, наконец, понимаю, от чего ты так сердита, проклятье всей моей жизни. Ты думаешь, что я — обманщик. Ты пытаешься сделать из меня предателя, — тон заточителя остается удивительно спокойным, — но разве я что-то нарушал? Может, тебе об этом нашептали хозяева? Или кто-то еще. — Я слышала твои мысли, когда ты шел сюда сквозь темноту! — Чарли старается не думать о все подступающей саднящей боли. — Ты хотел пойти против меня! — Неужели? — Максвелл уверенно расправляет плечи. — Ты выхватила все мысли из потока или лишь те, где я справедливо желал прикончить тебя еще в свете софитов? Давно. Не сейчас. Чарли молчит, вспоминая короткие вспышки-образы, что успела считать, следуя по пятам за испуганным, заблудившимся заточителем. Может, и правда не разобралась в них как следует.? Или Максвелл намеренно делает из ученицы круглую дуру? Намеренно тянет время? Пока шипение Грю перерастает в рык, Чарли хочет дать еще один шанс заточителю. Снова хочет поверить ему. Снова хочет… — Если интуиция меня не подводит — твое терпение вот-вот лопнет, — сухо комментирует Максвелл. — А теперь успокойся и выслушай: мисс Фэй раскусила и тебя, и меня. Она как все пешки жаждет спасения, и как все пешки выбирает самый заманчивый, но самый опасный путь. Она откололась от меня, она пошла в другой коридор, пошла на свет… — На свет?! Сжатое тьмой сердце Чарли предательски замирает, и долгое время никак не может начать биться снова. Образы в голове перемежаются, как сверкающие разноцветные узоры в калейдоскопе. Она знает: подлинного света в логове Теней не существует. Есть лишь обманчивые огни ночи, есть лишь редкие факелы, что разжигает ее личный кошмар, ее куратор — Метей. Думать о нем — так же отвратительно, как видеться воочию: пока Грю издает голодные вопли, лишает воли, воображение воспроизводит чудовищный топот, треск костей, скрип зубов Метея. — Душечка Уиллоу идет в объятия к чудищу… — наконец догадывается Чарли. Ей совершенно не нравится слабость в собственном голосе. — Именно, моя дорогая. Девчонка пошла в Атриум, а я пошел к тебе. Я хотел действовать сообща, а не грызть друг другу глотки. Теперь-то ты понимаешь, что встретила меня… не как подобает соратнице? Надеюсь, тебе хотя бы неловко. Надменность Максвелла переходит все границы. Мгновения назад Чарли бы покарала его за подобное, но теперь в голове, подобно занозе, сидит лишь одна мысль: Уиллоу подписала себе смертный приговор. Глупая! Какая же она все-таки глупая! Она не знает, с чем придется иметь дело и какой ужас испытать. Она ведь могла бескровно занять новый трон! Она могла получить этот мир и делать с ним что угодно: хоть сжечь и заново возродить на потеху хозяевам, хоть перекрасить в пурпурно-белый и населить единорогами. Она могла бы творить, а не нести свои раны в мир людей. Не гнить в тюрьме или лечебнице. Самое главное: она могла бы жить без Грю. Она могла бы не провоцировать сейчас это злобное, кровожадное порождение древней цивилизации — Метея, но теперь… Монстр просто ее изувечит и охотно добьет. Чарли не умеет скрывать подступающую панику, выдает волнение каждым своим жестом, каждым неосторожным движением, когда расхаживает вокруг Максвелла. Грю же не умеет ждать, терпеть и держать свой поганый язык за зубами. «Ты не о том думаеш-ш-шь… Ты должна мне пищ-щу! Пищ-щ-щу!» Рык паразитки становится настойчивее и настойчивее. Тело ощущается все хуже. Ноги Чарли слабеют, и она из последних сил опирается о выступ на шершавой стене, взгляд смотрит вглубь бесконечного коридора. Лишь черные мушки пляшут перед глазами. «Это конец! Сейчас эта тварь перехватит контроль над телом! — одна жуткая мысль рождает другую, а та следующую. Как снежный ком. — Грю плевать на спасение. Грю нужно… Жрать! Если она убьет Максвелла, если позволит Метею схватить Уиллоу… Дочь…» Взгляд перескакивает на Максвелла. Тот отчего-то не злорадствует, а будто бы даже сочувствует. Он с усилием поднимается на ноги, хромает, подставляет Чарли плечо, явно желая помочь. И она верит в эту помощь. Просто потому, что больше поддержки ждать не от кого. Становится немного спокойнее. В памяти вдруг всплывает разбитое зеркало, всплывает, как Чарли уже унимала гнев паразитки Грю, причиняя себе боль, вонзая в руку осколок стекла. На сердце делается теплее, когда Чарли вспоминает, как хорошо было долгое время не слышать эту тварь, насколько приятной была та боль от раны… — Ударь меня, Макси! — Чарли уверена, что это все еще говорит она, а не завладевшая разумом паразитка. Максвелл непонимающе поднимает бровь. — Нет времени объяснять! Ударь, прошу! — Я уже как-то поднял на тебя руку, проклятье всей моей жизни… — Ударь! — требует Чарли, и слышит уже не свой голос, а надсадный хрип Грю. Максвелл испуганно отстраняется. Понимает: что-то неладно. Все не может решится ударить. Чарли чувствует, как в этот момент плавится мозг, как с кончиков собственных пальцев начинает капать вязкая теневая субстанция. Как теряется более-менее человеческий облик. И тут раздается хлопок. Сухой. Удивительно тихий. Максвелл все же бьет пощечину. Ровно такую же, какую ему отвесила Чарли. Ощутимую, но не слишком болезненную. В его глазах отражаются огни ночи: один, другой, третий… А еще в них видна пустота: ни радости отмщения, ни злорадства. «С-сволочь!» — шипение Грю медленно затухает. — Спасибо… — шепчет Чарли, пытается выдавить что-то похожее на улыбку, а не на свой вечный оскал. — Скажи, будь так любезна, — Максвелл тихо подводит итог всей этой причудливой сцене, — что теперь сильнее всего волнует тебя? Знаешь, мне на мгновение показалось, ты переживаешь за девочку. За мисс Уиллоу Фэй, то есть… Или ты все еще просто желаешь спасти свою шкуру? — Наши шкуры, — отвечает она, пристально смотрит в глаза наставнику и долго жмет руку в знак очередного примирения.

***

Когда зажигается свет — Уилсон видит издалека испуганную возлюбленную, видит раскрывшее костяную пасть чудовище, видит заветную комнату — Атриум, видит закрытые намертво врата за рядами колонн и обелисков. Он хочет крикнуть мисс Фэй: «спасайся!» — но не может. Он вспоминает, как его старые соратники придумывали легенды об этом месте, как мечтали оказаться у спасительных врат друзья, лица которых он почти позабыл. Жаль, эти люди умерли. Жаль, сам Уилсон умер. Когда гаснет свет — Уилсон теряется в глубоком мраке, слышит неясные голоса, думает, словно кроме него есть и другие призраки. Словно они бродят где-то рядом, обступают Уилсона со всех сторон, пока он не видит, тянут к нему руки. Среди них и погибшая в свою первую зиму актриса, и съеденный глубинным червем дровосек, и даже мальчик-мим… Уилсон помнит, как нашел его труп на болотах, помнит, как из пустых глазниц вытекала слизь, как в истерзанном мэрмами теле копошились черви. Помнит трупную вонь. Когда снова зажигается свет — Уилсон видит, как замирает любимая Уиллоу, как молча готовится принять неизбежное, как исполинских размеров монстр-скелет идет и идет ей навстречу. Руки Уиллоу будто бы держат копье, ее глаза широко раскрыты, а губы плотно сжаты. Страшно и отвратительно представлять, что будет, когда исполин схватит ее, когда раздавит, как спелую ягоду, когда воздух наполнится запахом свежего мяса, когда… Когда опять гаснет свет — Уилсон слышит фантомные голоса, хочет расстаться с рассудком. Когда опять зажигается — Уилсон готов забиться в истерике, ведь ничем не может помочь, никак не может повлиять на совершенно отвратительную, как ни крути проигрышную для него и любимой ситуацию. Сквозь щели в стенах, сквозь огромные трещины, просачиваются Тени, ползут по каменному полу, скапливаются под потолком, как в ложе. В сиянии огней ночи твари извиваются, подобно змеям, клацают пастями, подобно пираньям. Сперва Теней с десяток, через мгновение за сотню, еще через миг — их не сосчитать. Кажется, все поганое племя собралось поглядеть, как сгинет девочка с зажигалкой: слишком живучая, дерзкая, порядком надоевшая этим любителям кошмара и зрелищ. «Звезды-атомы! Ты же через столько прошла, Уиллоу! Ты почти добралась до финала! А теперь сгинешь, став частью шоу? Такого издевательства не придумал бы сам Максвелл!» — Уилсону хочется рвать на голове теперь несуществующие волосы. Одна из Теней отделяется от стаи сородичей, юрко подползает к ногам Уиллоу и раскрывает пасть, шипит, лишь бы сильнее напугать, лишь бы выудить побольше эмоций. «Страхоклюв!» — сразу опознает тварь Уилсон. Вспоминает, что именно этот вид самый наглый, вечно голодный и глупый. Слышится вскрик. Что-то сжимается в совершенно прозрачной, ныне бесплотной груди. Уилсон отворачивается. Он хочет обнять себя, но, как всегда, не чувствует тела. Он хочет не видеть расправу, но… Мерцает рыжая вспышка, а потом слышится треск. Медленно разгорается огонь. Настоящий, не теневой. Уислон пересиливает ужас и отвращение, снова смотрит на импровизированную сцену, снова видит возлюбленную. Он видит, как Уиллоу, вопреки его предупреждениям, опять разжигает огонь, как провоцирует Теней и костяного исполина, как отпугивает прожорливого страхоклюва, и тот трусливо прячется за одной из множества колонн. — Про-очь! — замедляясь, поднимая переднюю лапу, ворчит исполин. — Прочь… Уилсону дурно от мыслей: Уиллоу сейчас, словно маленькая, выпустившая коготки мышка, а этот монстр — что оголодавший аллигатор. Тени гогочут, злобно смеются и над своим ручным зверем, и над его жертвой. Они напоминают Уилсону плутократов на гладиаторской арене. — Пошли про-очь! — во весь рев повторяет монстр, игнорируя вставшую в боевую стойку Уиллоу, обращаясь только к своим покровителям. — Дерис-с-сь! Убей! Убей! — приказывают Тени. Они совершенно не слышат его. Или просто не хотят слышать. Исполин клацает зубами, огрызается, смотрит по сторонам, неуклюже двигая и скрипя грузным корпусом. «Он не хочет драться! Точно! Он не хочет!» — эти мысли осеняют Уилсона, радуют так, как если бы он сейчас сделал важное для науки открытие. Он, вдруг, понимает: ситуация не безвыходная. Он начинает догадываться, что делать дальше. Человеческое тело поразительно и уникально, но и у призрачной оболочки есть преимущества. Уилсон сосредотачивается, представляет, как сейчас окажется рядом с любимой. Миг — и он по щелчку переносится на импровизированную сцену. От волнения сводит пальцы. Уилсон кладет бесплотную руку на плечо мисс Фэй, едва слышно шепчет ей на ухо: «Уиллоу, милая, прошу, не бей монстра, бей только Теней!» Наверняка она думает: это просто спонтанные мысли. Чтобы воочию увидеть Уилсона, чтобы услышать его голос — нужно куда больше света в холодном, промозглом Атриуме. Впрочем, сейчас не до этих тонкостей. Сейчас важно, чтобы Уиллоу правильно поняла послание. И, кажется, она его понимает. Черные от пепла ладони возлюбленной гладят, ласкают огонь, но не позволяют ему вырваться, разрастись. Ее взгляд пристально смотрит на костяного исполина, не замечает других чудовищ вокруг. Губы едва шевелятся, когда Тени вновь повышают мерзкие голоса, когда вновь велят драться, когда… — Кто ты? Как тебя зовут? — робко спрашивает Уиллоу у исполина. — Мете-ей, — тяжелым басом отвечает он и грузно вздыхает, заставляя пламя в руках заколыхаться. — Меня. Назвали. Мете-ей… Образы прошлого не оставляют в покое Уилсона. Он вспоминает, как они только познакомились с Уиллоу, как он считал ее взбалмошной и бестактной, как спас от ночной твари — совы… И как они потом встретили говорящего поросенка. Как Уилсон хотел зарезать этого несчастного поросенка, ибо видел опасность во всем, к чему приложил руку Максвелл. Уиллоу не позволила случиться кровопролитию. Она решила все миром тогда, она обрела нового союзника. Может, и теперь сумеет так же? — Ты ведь не владеешь этим местом… то есть измерением, да, Метей? — голос возлюбленной еще дрожит, но постепенно становится ровнее, увереннее. — Ты не служишь теням, я чувствую это! Тени держат тебя на поводу, а Чарли, значит… — Я… Не… Управляю… — тяжело отвечает Метей. — Я обучен только… Сшивать. Я сшивал Чарли и Тень. Я сшивал этот мир… Чарли — зло. От нее исходит холод. Тени — зло… Тоже холод. Я… Забываю, кем был… Что-то подсказывает Уилсону, этот исполин был кем-то вроде разумного динозавра. Разумного, но, к сожалению, вымершего, воскрешенного ради потехи и бесконечного садизма Теней. Если бы только можно было ненадолго вернуть тело и изучить этого Метея, если бы можно было сделать заметки… — Но я — не зло, — продолжает странный диалог Уиллоу. — От меня не исходит холод, я теплая. Можешь, проверить, если хочешь! От нарастающий тревоги руки Уилсона начинают сиять белым призрачным светом. Монстр делает короткий шаг навстречу осмелевшей девушке, наклоняется. Череп у него чертовски крупный с развитыми, массивными скулами. Вытянутый, как у козла. Там, где должен был находиться нос — лишь пульсирует теневая материя, и она же несмело касается рук Уиллоу. Слышится звук, словно раскаленный металл опускается в воду. Из неестественного, кое-как пришитого к скелету, живота исполина доносится урчание. — Ты не теплая… — сурово говорит Метей, заставляя вздрогнуть и Уиллоу, и наблюдающего за ней Уилсона. Но потом добавляет: — Ты горячая. Моя Дея… Была… Горячая… А значит… Хо-орошая. Ты… Тоже хорошая. «А ведь и правда горячая!» — то ли от этой мысли, то от облегчения Уилсон хочет заулыбаться. Хочет остановить время, хочет заново прожить все их объятия с любимой. Такие долгие, пылкие. Незабываемые. А потом внезапно проскальзывают догадки о некой Дее. Кто же она, все-таки? Любовь этого противоестественного… организма? Монстры тоже могут любить? Могут помнить и переживать? Если так, значит этому исполину ничуть не лучше, чем другим пленникам Константы — людям? «Ш-ш-ш!!!» — слышится то тут, то там, прерывая ход мыслей. Тени злятся, галдят, как обманутые зрители на самом провальном на свете шоу. Самые отчаянные заползают на импровизированную сцену, хотят покусать Уиллоу — но та разом отпугивает их, превращая свой огонь в теперь пускай слабый, но все еще защищающий ее круг. Чуть более сильные, зубастые скиттсы, хотят подобраться к Метею, но тот прогоняет их своим топотом. — А-а-рг-х-х! — от грозного рыка исполина вибрирует пол, дрожат обелиски, эхо звучит отовсюду и уносится вглубь бесконечных коридоров. Хозяева сливаются с темнотой, начинают недобро шептаться. Кажется, будто в Атриуме шелестит листва в разгар ветренной осени. «Они копят силы для новой атаки! Они вопреки всему хотят стравить Уиллоу и Метея! Они ударят с обеих сторон!» — стремительно рождаются мысли одна за другой. Уилсон никогда не был стратегом. Он толком не продумывал научные эксперименты и их последствия, он творил одним сердцем. Он даже собственную земную жизнь распланировать и построить не смог. Вот только сейчас разум подсказывал: самое время взять себя в руки. Самое время начать планировать каждый ход, как в шахматной партии. Это ведь именно ему, Уилсону, придется руководить предстоящим сражением и вести навстречу врагам любимую мисс Фэй. Свет огней ночи гаснет. Шипение, шелест становятся тише и тише. Тени не хотят привлекать к себе внимания раньше времени. Они собираются в группы, чтобы синхронно ударить — это ясно, как белый день. В темноте Уилсон опять слышит призраков, и те от чего-то перестают злиться, перестают его изводить. Они, напротив, напоминают Уилсону, как он когда-то строил лагеря и разводил костры, как помогал сплотиться и не сойти с ума совершенно разным, не похожим друг на друга людям… Как терял их одного за другим, а потом во всем винил себя. Как все равно находил силы заново жить. Как нашел их даже после собственной гибели! Мутный и непостоянный свет огней ночи вновь разгорается, подсвечивает хищные, полураскрытые пасти теней. Часть их собирается по левую сторону Атриума, часть по правую. Все точно так, как и предположил Уилсон. — Бейтес-с-сь! Бейтес-сь! — в последний раз приказывают они Метею и Уиллоу. — И не подумаем! — решительно отвечает Уиллоу. — Смо-олкните… Уйди-и-ите… Не приближайтесь… — Метей поворачивает голову то в одну сторону, то в другую, и, кажется, угрожает не теням, а самой тьме. Когда стая разъяренных тварей — порождений ночи, обступает сцену со всех сторон, когда набрасывается, клацая клыками, Уилсон по-прежнему стоит, где стоял. Рука Уилсона по-прежнему лежит на плече Уиллоу. Он ясно помнит: не станет ее — не станет и его. И он готов принять гибель… настоящую гибель. Готов, как никогда до этого момента.

***

Больно обжечь, спугнуть стаю простейших, друг на друга похожих Теней — нетяжело. Нужно только подумать о чем-то болезненном, нужно сильнее распалить колеблющееся пламя. Ночные гады сами калечатся, силясь прорваться за огненный круг. Их губит безмерная жажда крови, губят примитивные инстинкты. Наблюдая за ними, Уиллоу вспоминает прошлые битвы, вспоминает их одну на двоих с Уилсоном мечту о спасении, вспоминает… Новый друг — исполин Метей стонет от боли, когда в его небрежно сотканную плоть вгрызаются десятки маленьких острых зубов. И Уиллоу жалко его. По-настоящему жалко. На сердце давит почти забытое чувство сострадания. Такое, которое она могла испытывать еще осенью, но уже не могла зимой, добивая вожака бифало ради шкур и еды. — Иди ко мне! Иди к свету! — кричит она своему неожиданному союзнику, лишь бы Тени не растащили того по косточкам. Метей не слышит Уиллоу. Или попросту не понимает. «Х-х-ш-ш-ш!» — доносится по обе стороны. Воздух все холодеет… Холодеет настолько, что пальцы чувствуют это сквозь пламя. Длинные Тени сползают с потолка на сцену сплошным мазутным водопадом. Стук их зубов пугает, сливается в одну монотонную и чудовищную мелодию. «Это другие… Это более сильные твари! Против них нужно больше света! Больше ненависти!» — стремительно рождаются мысли. Уиллоу знает: ее возлюбленный рядом. Она не видит его, но чувствует присутствие, слышит его голос у себя в голове. Безумие ли? Нет. В сложившейся ситуации это — спасение. Обжечь, ослабить крупных, напоминающих обезображенных животных Теней сложно, но силы бороться пока есть. Уиллоу держится на втором дыхании, хочет верить: рано или поздно произойдет какое-то чудо. Рано или поздно Метей покажет скрытые таланты, с легкостью раскидает свору своих угнетателей. Вдруг, похожая на упитанную восьмиглазую гиену Тень, начинает рычать, застывая, черпая силу от обелисков. Сородичи жмутся, срастаются с ней, сипло хрипят, как погребенные заживо люди. Огонь Уиллоу мерцает синим и алым светом. Увеличившаяся в несколько раз теневая тварь подается вперед, ползет по уступу над сценой, изучает пламенный щит, ищет слабое место. Находит… Момент — Уиллоу видит, как сквозь ее слабеющую оборону прорывается кривая клацающая челюсть, а с ней и остальная морда. Все восемь кислотно-желтых глаз моргают, из пасти разит старыми потрохами и смертью. «Накорми ее пламенем! Сосредоточь все силы на ней!» — подсказывает внутренний голос. Голос Уилсона. — Спасибо, любимый! — отвечает Уиллоу вслух, сама этого не замечая. Она вспоминает Чарли. Вспоминает тот отвратительный день, когда эта демоница, эта недомать, выколола джентльмену-ученому глаз. Вспоминает все те моменты, когда Чарли лицемерно утверждала, что так было нужно для общего блага. В усталых ладонях копится энергия, медленно превращаясь в огненный шар. Щит слабеет, и Уиллоу чувствует, как тело, как разум сильнее и сильнее сковывает ужас: что, если другие Тени тоже прорвутся?! «Ты все делаешь верно! Ты справишься! Справишься!» Слышен каждый удар сердца. Пальцы колотит от жара, от ноющей боли. Когда не остается сил терпеть — Уиллоу вскрикивает и швыряет сотканный из старых обид шар прямо в морду слишком разросшейся Тени. Огонь отражается во всех ее восьми глазах, извивается, танцует, шумит. Жар врывается в глотку, плавит тварь изнутри. Ядовитый пар валит и валит. «Ш-ш-ш!» — слышится отчаянное шипение. Еще мгновение — гиеноподобная тварь беспомощно отступает, тая на глазах. «Сработало! Сработало, черт возьми!» — ликует Уиллоу, вкладывая остатки энергии обратно в защитный круг. Она чувствует: этот миг — редкая и невероятно ценная возможность перевести дух. Она знает: следующая атака будет еще сильнее, еще суровее… Как ее выдержать? Какое чудо должно случится? Может, сам заточитель, сам Максвелл, решит вернуться и помочь? Вряд ли… Он уже предал Уиллоу. Он уже избрал другой путь! Он примкнул к Чарли, а значит может примкнуть и к бесконечным ордам чудовищ. Если так произойдет, то Уиллоу вырвет его гнилое сердце и с наслаждением скормит союзнику — исполину. — А-а-а-г-х! — стенает Метей. Тени с противоположного конца Атриума пытаются загнать его в угол, хотят зажать и сковать. Слишком резкий поворот, спонтанный удар — тяжелая конечность исполина задевает закрытые черные врата. Их основание покрывается трещинами, сквозь тулецитовые камни просачивается теплый свет. Еще удар — и через трещины можно рассмотреть очертания другого мира, как через расколотое зеркало. Мира Уиллоу и Уилсона. Мира живых, а не мертвых. «Там… Там свобода! Действительно свобода!» — от этих мыслей перехватывает дыхание. Свечение становится ярче и ярче, жжет, причиняя страдания ненасытным порождениям ночи. Метей бросается на расползающихся тварей: вопит, встает на дыбы, размахивает передними лапами, напоминая пробудившегося от спячки медведя. Он снова бьет по воротам, высвобождая больше света. Он не замечает, как пульсирующая теневая материя на его грудине начинает плавится, течь, словно мороженое в знойный день. Исполин одурманен яростью… и вместе с врагами губит себя. «Скорее помоги ему!» — Уиллоу слышит внутренний голос так громко, что больно в ушах. Из обороны она переходит в атаку, хочет прорваться к исполину, кричит: — Стой! Прекрати! Костяной, обглоданный Тенями череп Метея медленно поворачивается к Уиллоу. Челюсть едва шевелится, глаза-бусины горят сперва алым, затем пурпурным светом. — Порта-а-ал… Ту-ле-ци-ит… Соплеме-е-енники… Дея… Де-е-я-я! — каждую фразу он произносит, словно под пытками. Бредит. Скрипят кости. Метей падает на живот. Света становится так много, что можно разглядеть каждую трещинку на древних стенах, можно разглядеть узоры на колоннах и обелисках. Можно разглядеть Уилсона! Призрак, как и господин Персиваль Хиггсбери при жизни, стоит впереди, заслоняя собой Уиллоу. Пока есть это удивительное сияние — он тоже может давать отпор противникам. Он может отгонять Теней. Он снова охотник, а не просто советчик. Он уже как-то помог поймать одну Тень… Так что ему теперь целая стая? Уиллоу радуется, чувствует, как крепнет ее щит, как новые и новые эмоции помогают ей создавать еще один огненный шар. Как радость на сердце помогает продолжать держаться на ногах и бороться. Как… Порождения ночи снова ползут к потолку, снова шепчутся и чего-то ждут. Они тихо и подло смеются, моргая сотнями рыжих глаз. Они дразнят Метея, корчат злые гримасы, когда света становится еще больше. Исполин тяжело вздыхает, перестает двигаться, хрипит… И тут крупные, извивающиеся Тени, синхронно клацают пастями, что-то командуют сородичам помельче и поглупее. Те согласно шелестят в ответ, устремляются к темным вратам, как стайка муравьев. Немного погодя становится ясно: они хотят заслонить собой свет. — Не к добру. Ох, это не к добру! — озадаченно качает головой засверкавший от волнения призрак — Уилсон. Уиллоу поддерживает его легким кивком. Она хочет сказать еще слишком многое, но… Как и всегда, на это нет времени, нет спокойной минутки или хотя бы мгновения. Почти все гадкое племя, весь журчащий водопад теневых тварей, скапливается у ворот: одни жертвуют собой, шкворча, плавясь заживо, другие быстро-быстро заделывают пробоины. Видя это, Уиллоу пытается помешать: швыряет огненный шар, слышит удар… Не получает и капли удовлетворения. Огонь забирает ничтожно мало заклятых врагов, не разгорается, как следует, только зазря тратит силы. Твари не злятся, не пугаются. Работают слишком слаженно, как один уродливый организм. Начинает темнеть. Сперва медленно, а потом стремительно, как при лунном затмении. Вдох. Выдох. Воздух пахнет креозотом и дымом. Стоит только закрыть и заново открыть глаза — как Уилсон, как его светлый образ, исчезает. Атриум снова заполняет могильный холод. Тени тушат даже собственные огни ночи, хотят взять Уиллоу измором… Хотят эффектно закончить слишком затянувшийся бой. «Еще чуть-чуть — и все пропало! Если уже не пропало…» — эти мысли принадлежат Уиллоу. Их не нашептал призрак. Она чувствует: у Уилсона сейчас банально нет слов. Метей уже не движется, но все еще дышит, пока Тени облепляют его, как плотоядные осы. Метей больше не рычит — лишь издает едва слышные беспомощные звуки. Его печально и жутко видеть. Еще печальнее от осознания, что ему теперь совсем нечем помочь. — Боиш-шься! Хорош-ш-шо! — ликуют Тени, постепенно переводя взгляды с исполина на Уиллоу. Она знает: испуг привлекает их, как сладкое угощение. Она пробует зажмурится, отвлечься, подумать снова о Уилсоне, вспомнить, что он все еще где-то рядом… Две, затем три хищные морды бьются об огненный щит. Пока крупные Тени точат слабеющую оборону, мелкие продолжают гасить огни ночи. Не проходит еще нескольких мгновений, как Атриум погружается в почти полную темноту, как бешеный ужас подкатывает к самому горлу Уиллоу. Мерзкие твари устало дышат, и их зловонное дыхание бьет в нос. Пламя мерцает, колышется, беспомощно жмется к полу, оставляя дорожки бесцветного пепла. Руки кажутся невесомыми, тело призрачными. Таким же, как у Уилсона. Сердце кричит и волнуются. Хочет биться дальше, хочет продолжать неравную схватку. А разум… Разум требует рассмеяться: безумно, бессильно. Еще мгновение — затухнет самый последний огонек. Еще мгновение… — Мой драгоценный свет погас, — произносит Уиллоу одними губами. Щита больше нет. Есть только дым. Твари ликуют, довольно шипят, и безнаказанно накидываются со всех сторон. Сперва хватают за ноги, потом царапают ладони, пытаются вырвать пальцы. Пытаются надкусить шейную артерию, пытаются разорвать одежду, добраться до плоти. Зубы Теней вонзаются в тело, словно иглы, причиняют боль, но не пускают кровь. Тени не торопятся. Тени хотят растянуть страдания. — Мама! — отчаянный крик вырывается из груди Уиллоу. Она больше не может думать, не может мечтать, и не может плакать. Просто принимает свою гибель. Просто агония окончательно лишает ее чувств, эмоций. Просто… — Подданые! — через вездесущий гул, урчание, клацанье, удается расслышать до боли знакомый голос. — Тишины! Я требую тишины! Боль совсем немного утихает. Уиллоу не видит, но чувствует, как Тени неохотно ослабляют хватку, отворачиваются от нее, прерывают такую долгожданную трапезу… Они позволяют снова нормально дышать, а не хватать воздух ртом. Кто-то, злорадствуя, решает дать Уиллоу еще немного пожить. — Отпустите девочку! Не трогайте мою… душечку. Эта кто-то — Ее Величество Чарли.

***

В Атриуме невозможно не испытывать сильнейшее чувство дежавю. Кругом гаснет свет, а воображение обрисовывает и дополняет деталями каждую костяную колонну, каждый обелиск, каждую надпись на стенах. Максвелл уже был здесь. Здесь он навсегда потерял Чарли-ассистентку и до конца своих дней остался связан с Чарли-демоницей. Когда-то он думал, эта новая Чарли — глубоко несчастная жертва, убивающая лишь по приказу чудовищ — хозяев. Думал, Чарли проливает безутешные слезы ночами… Никогда более он так жестоко не ошибался. — Я повторяю, оставьте душечку в покое! — приказывает Теням стоящая всего в шаге демоница. «Так они тебе и подчинятся…» — Максвелл едва не произносит это вслух. Вся огромная стая этих уродливых, искаженных топливом ужаса манипуляторов, молча смотрит на свою королеву. Что будет дальше? Лично Максвелл все ждет, когда хозяева, дружно захохочут в лицо Чарли. У нее здесь никогда не было авторитета. Убивала она не на благо стаи, а ради собственного удовольствия. Так называемую дочь воспитывала не из сострадания, а ради собственной выгоды. Чарли… Эта Чарли — чудовище, хуже любой из сотен присутствующих тут Теней. Тенями, хотя бы, руководит голод, а не вселенских масштабов лицемерие. — Гос-спожа! — наконец отвечает одно из кошмарных созданий. — Прис-с-соединитес-сь к нам! Мы поделимс-ся пищ-щ-щей. Мы щ-щедрые! Максвелл смотрит на жертву, на Уиллоу. Смотрит на бедняжку, еще недавно полную праведного гнева, огня, желания пересечь финишную черту. Он видит, как обездвиженная Уиллоу, каким-то образом продолжает жить. Как улыбается в лицо опасности. Широко, обреченно… О, хозяева! Куда проще было бы видеть растерзанный труп, понимать: все кончено, пешка отмучилась. — Я растила девочку не для вашего пиршества, — в прежде уверенном голосе Чарли слышны робкие, колеблющиеся нотки. — Отпустите ее. Я сейчас все объясню, мои верные поданные… Слыша это, Тени шуршат, перешептываются. Некоторые шипят, открыто выказывая недовольство, призрение. «Не для этого растила девочку? Да неужели!» — Максвелл снова мысленно передразнивает бывшую возлюбленную, ученицу. — Вы видели, как она дерется? — продолжает тем временем Чарли, указывая на Уиллоу. — Вы видели, подданные, сколько в ней гнева? Вы помните, как я предлагала ее кандидатуру? Так вот: мое предложение еще в силе! Душечка готова стать новой королевой. Она прошла все испытания! Дайте ей власть, а мне позвольте приблизиться к вратам… Тени внемлют, кивают, не галдят, как обычно. И это, по правде говоря, удивляет Максвелла. Они совещаются совсем недолго, но их ответ огорошивает, пожалуй, всех присутствующих в комнате: — Тогда и наш-ш с-старый уговор в с-силе. Мы поглотим Макс-с-си вмес-сто девочки… Мучители, Тени, снова спешат разжечь огни ночи. Атриум медленно наполняется слепым светом. В этот самый момент взгляды Чарли и Максвелла пересекаются. — Ты все так и задумывала, да, проклятье всей моей жизни? — произносит Максвелл предельно спокойно. Зрачки сужаются. Чарли пытается отвести глаза, но не может. Она кусает карминные губы, сжимает ладони, будто бы мерзнет… Хотя, конечно же, ей не холодно. Чарли давно ничего не чувствует. — Н-нет… Конечно же нет, Макси! — Задумывала. Я знаю, задумывала. Максвелл вспоминает, как обучал ассистентку сложным фокусам, и как те у нее никогда не получались. Вспоминает, как Шарлотта без злого умысла портила реквизит, как он ее журил. Сейчас ситуация сложилась в чем-то похожая. — Наша встреча в твоем сне, наш договор, для меня не пустой звук, — несмело решается опровергнуть его слова Чарли. — Все в этой жизни заслуживают искупления. Даже ты… Даже мы с тобой. Думаешь, дав обещание, я брошу тебя? — Я это знаю, проклятье всей моей жизни, — отвечая, Максвелл замечает, как янтарные радужки глаз демоницы блекнут. — Посуди сама: если хозяева прикончат мисс Фэй, то плакала твоя розовая мечта. Если прикончат меня, то мало что поменяется. — А если… Если Метей станет правителем? — Чарли старается говорить как можно тише. — Хозяева сами хотели… — Они блефовали, милая. Им нужен кто-то разумный. Кто-то способный общаться с другими людьми. Кто-то… Максвелл озвучивает довод за доводом, смотрит на иссиня-черные огоньки в импровизированных подсвечниках, смотрит снова на Уиллоу, на поверженного, но пока целого исполина. Именно на нем он задерживает взгляд, погружается в мысли, снова что-то говорит и не слышит собственных слов, будто читает заученный текст. Максвелла вдруг совершенно очаровывает фантазия, что будет, если невосприимчивый к искушению исполин получит власть. Если королем Константы будет зверь, а не человек или Тень с примесью человека. …— в любом случае, моя дорогая, — подытоживает Максвелл, — решение сейчас есть только одно. — Нет, Макси, — Чарли внезапно берет его под руку, заговорщически подмигивает. Максвелл не до конца понимает, что значит этот жест. — Неужели хочешь дать бой... Вместе со мной? Демоница нерешительно кивает в ответ, а Максвелл только качает головой. — О-о, это вряд ли. Кодекса Умбра больше нет. Да и ты, Шарлотта, прости за нескромность, теперь не в лучшей форме. Так что давай не будем… растягивать наш финальный номер. Тени внимательно наблюдают, пересматриваются и переговариваются между собой. Максвелл знает: они хотят, чтобы их дорогая королева переживала, делилась эмоциями. Для них это — сытная острая пища. Тени желают, чтобы и бывший король нервничал, безуспешно искал лазейки, попробовал решить их хитрую головоломку. Но король сдержан. Его мысли туманны. Его безучастность выбешивает ночных тварей. И это прекрасно. — Прости меня, — вдруг слышится сдавленный шепот демоницы. Максвелл опять заглядывает ей в глаза. Видит, как расширяются зрачки, когда нечаянно гаснет ближайший огонь ночи. Чарли выпускает когти, шипит, подражая хозяевам. — Тебя убью, не я… — говорит она, робко касаясь шеи Максвелла, оставляя неглубокие царапины, — Это сделает моя паразитка, Грю. Она снова пробуждается, понимаешь… Холод кусает кожу. Несильная боль кажется Максвеллу даже приятной. — Кого ты теперь пытаешься обмануть? — усмешка непроизвольно трогает губы. — Это сделаешь ты, проклятье всей моей жизни. Только ты, а не какая-то Грю. «Не самая плохая смерть… Пусть все еще не такая помпезная, как хотелось бы» — это бывший король не может скрыть даже от поверхностно читающих мысли Теней. Ему только жаль девочку, Уиллоу. Жаль, что он не сдержал обещаний, не вывел ее на свет, не вернул в мир людей. Что с ней будет дальше? Очевидно, пожалуй. Тени просто выжмут из нее соки и оставят гнить у самых спасительных врат. Конечно же, королевой оставят слишком доверчивую Чарли. Конечно же… Проходит будто бы целая вечность. А смерть не наступает. Чарли только понуро опускает голову, затем руки. Затем она шепчет, как в бреду: — Это Грю... Это Грю... Но я все еще сильнее нее. Я не даю ей тебя убить! Видишь? Видишь?! «Ш-ш-ш-ш!» Закладывает уши. Портал за спасительными вратами мерцает, как перегоревшая лампочка. С потолка сыплются камни. Тени снова мечутся, галдят, как зяблики у полупустой кормушки. «Слабачка! Чарли с-слабачка! Трус-сиха!» — слышно и тут, и там. Как просто, оказывается, покрыть позором горе-королеву. И как просто выглядеть сильным на ее фоне. Все происходящее для Максвелла — самая сложная в жизни шахматная партия. Для Теней — спектакль. Им уже порядком надоела высосанная из пальца драма. Значит, теперь... Если еще можно немного пожить, надо брать инициативу в свои руки. Нужно давать хозяевам действия, крови, испуга! — Господа! — торжественно обращается он ко всем этим полуживым, пульсирующим сгусткам тьмы, так желающим быть похожими на людей. — Вы видите, что королева... слаба. Зато я по-прежнему полон сил! И я был бы не прочь вернуть себе несправедливо похищенный самозванкой трон! Я ведь ради этого столько времени шел сюда! Максвелл понимает: услышанное не нравится никому. Понимает, что Чарли в порыве ярости может взять, да и вонзить когти в сонную артерию. Понимает, что Тени могут схватить его за такую дерзость и швырнуть к поверженным пешкам... — Что ты такое несешь? — Чарли не злится. Пока не злится. Только недоумевает, снова давая фору в смертельной игре. Максвелл осторожно касается ее плеча, всем своим видом показывая, что все делает правильно, что все будет, как надо. Он был в похожей ситуации в прошлой жизни. Он обводил вокруг пальца кредиторов и их громил, спасая себя и юную Шарлотту. И эта самая Шарлотта... демоница, точнее, все помнит. И, главное, снова верит. Одна из простейших Теней приближается, обнюхивает, оглядывает, моргает. — Хочеш-шь трон, Макс-с-с? — спрашивает тварь с каким-то особым цинизмом. — Так добей подруж-жку... поджигательницу! Докажи, что не был верен ей! Добей нам на радос-сть! А мы подумаем, так и быть... Другие Тени в унисон подхватывают эту идею, одобрительно шипят, ликуют. Они как бы говорят: именно так должен закончиться этот спектакль! Именно бывший правитель Константы должен пронзить зазнавшуюся пешку. Король, а не зазнавшаяся демоница. Король должен сделать то же, что делал всегда, и тем самым вернуть доверие своих покровителей. «Получилось!» — думает Максвелл. Как ему потом кажется — думает непростительно ясно. Нужно собраться. Нужно только сыграть финальный акт. Величайшее умение фокусника — импровизация. Так почему бы не импровизировать? Главное теперь — не думать. Вообще ни о чем. Нужно переключить разум на что-то поверхностное или… Уверовать в собственную ложь. — Сволочь! Ты — последняя сволочь! — едва не скулит Чарли, чем радует Теней. — Не смей туда ходить! Не смей трогать душечку! Ноги болят. Максвелл делает вид, что не слышит демоницу. Максвелл делает первый, самый сложный шаг. Потом второй, третий, все отдаляясь от Чарли. Никто не мешает, никто не останавливает его. Только Тени все фыркают, ждут секунды, когда наконец прольется кровь пешки. Одно неверное действие, одна неправильная мысль — и все полетит коту под хвост. Весь план, который Максвелл не до конца озвучил даже себе. Мисс Уиллоу, что есть оставшихся сил, поднимает голову. Наблюдает, как он — вечный лжец и махинатор приближается к ней. Как проходя мимо исполина, ладонью проводит по его бедренной кости. Просто из интереса, просто чтобы понять, из чего все-таки собран ручной, тяжело дышащий монстр. — Ты п-пришел… — цедит Уиллоу дрожащим, угасающим голосом. — Зачем? Оставь меня навсегда! — Ты не слышала? Хочу добить тебя… душечка, — Максвелл вспоминает, как издевательски называла мисс Фэй Чарли, вживается в роль законченной сволочи, блокирует лишние мысли. Он медленно протягивает ей руку. Он видит ужас и разочарование в ее больших мокрых глазах. На сердце кошки скребут, но Максвелл внушает себе, что нужно злорадствовать. И злорадствует. — Вставай. Вставай через «не могу»! — он не выдает бешенной тревоги ни тоном, ни мимикой. Уиллоу спотыкается, потом все же с трудом встает, пока Тени галдят в предвкушении ее гибели. Тулецитовые врата совсем рядом, кажется, в шаге или в двух… Поросли мхом, порушены, совсем ненадежно заделаны стаей хозяев во время минувшего боя. Из них сочится свет, видна блеклая картинка по другую сторону портала. «Если разбежаться… Если раскидать камни… Если нырнуть в портал, как профессиональный пловец…» — предательски невовремя подсказывает мозг. Максвелл хочет окатить себя ледяной водой, пытается быстро увести мысли в другое русло. Колени Уиллоу дрожат. Ее все тяжелее и тяжелее видеть. Ее страдания ощущается физически. Максвелл сперва кладет руку ей на плечо, потом набирается смелости — на спину. Мисс Фэй теперь холодная, вопреки магии, вопреки своей же природе. Финал близок, как никогда. Что может пойти не так? …что всегда идет не так? Губы Максвелла касаются мочки уха Уиллоу. Он ощущает себя удавом, что собирается опутать мышку плотными кольцами. — Дай умереть… — умоляет Уиллоу, никак не отвечая на касания, — Дай умереть нам с Уилсоном. Разве не видишь, мы проиграли? — Нет. Нет же! Выиграли. Вы, чтоб вас, выиграли! — голос подрагивает, сбивается. Наконец, ликует. Теперь Максвелл точно знает: это его последние слова. Это конец. Он резко хватает мисс Фэй на руки. Он кидается к порталу, и уже слышит, как оглушительно галдят удивленные, взбешенные Тени. Низшие твари реагируют быстрее остальных: хватают Максвелла за лодыжки, вонзают клыки-иглы. Он скрипит зубами, видит, как срывается с места Чарли. От следующего мгновения зависит исход этого шоу… И Максвелл, наконец, делает заключительный шаг, сквозь ноющую боль. Со всех сил бросает Уиллоу в портал. Она ударятся, задевает камни, но… Все же проходит сквозь это поганое кривое зеркало! Действительно проходит! Чудовищно нелепая мысль посещает Максвелла: как здорово было бы сейчас поклониться на бис, как здорово было бы ловить букеты пышных роз. — Что ты наделал?! Что ты наделал!!! — кричит бывшая возлюбленная. Когда-то милая Шарлотта. Теперь навсегда просто Чарли. Она кидается к тулецитовым вратам, как атакующая львица, но вместо того, чтобы тоже попробовать сбежать — притягивает Максвелла за грудки. — De conversatione in lapidem! Salvum fac usque ad finem temporis! — не могут унять гнев, произносят абсолютно одержимые злом высшие Тени — Наблюдатели. Максвелл знает, что это за заклинание. Помнит, что Кодекса Умбра больше нет, а значит и противопоставить магии Древних он ничего не может. Остается смириться с этим. Смириться и расслабиться. Никак не желающее успокоиться сердце греет мысль: всех этих монстров удалось обмануть, удалось заставить переживать, и оттого, в конце концов, совершить огромную ошибку. Чарли стоит меньше, чем в шаге. Синеватый камень, видимо, тулецит, начинает покрывать ее тело. Мгновение — и оно становится неподвижным. Руки еще могли бы колотить Максвелла, но и они застывают. Ярко-янтарные глаза в последний раз сверкают. Скулы расслаблены, губы чуть приоткрыты, но… Прощального поцелуя они не дождутся. И это все было бы красиво, даже лирично… Было бы, если бы Максвелл не ощущал, что с его телом творится ровно то же самое. Что он утрачивает возможность чувствовать, думать... дышать. Всех великих правителей увековечивают в камне, не так ли?