Мой драгоценный свет погас

Времени нет. Время еще существует, но где-то явно не здесь. Небо в незнакомом измерении окрашено в бледно-зеленый цвет с жирными вкраплениями желтого. Облака неестественно отливают то алым, то розовым сиянием, а солнце безжалостно иссушает кожу. Солнце… О, солнце! Оно похоже на часть дешевой фанерной декорации. Да и волны, что льнут к берегу с одинаковой скоростью, будто наскоро вырезаны из картона. Такой безвкусицы не было даже у начинающего Максвелла! Свой мир, свою Константу, он творил долгие дни, в каждую травинку, в каждое создание вкладывал всего себя целиком… А это недоразумение, остров среди пустоты, Тени сделали просто тяп-ляп. Без фантазии. Сто ярдов суши в длину, двести в ширину, немного пыли вместо песка, немного бессмысленной косметики — и готово. — Что тебя гложет, Макси? — вдруг раздается такой заискивающий женский голос. Такой фальшивый. Максвелл не откликается на него. Смотрит на искусственный океан и хочет понять, издает он четыре или все же пять одинаковых, повторяющихся звуков. «В сердце! Теням нужно было метать в меня осколками, бить в сердце, а не баловаться древними заклинаниями, — прокручивает он одни и те же мысли. — Тогда бы я принял достойную смерть. Был бы достойный финал моей истории, а не…» — Макси! — голос бывшей ассистентки делается настойчивее и, кажется, злее. Максвелл неохотно поворачивает голову, слышит, как хрустят шейные позвонки. Вот уж над чем, а над обликом Чарли в карманном измерении Тени как следует потрудились. Видеть павшую королеву поистине мерзко! Вовсе не потому, что ей придали безобразный вид… Наоборот! Хозяева вернули Чарли миловидное, чуть бледное личико, украсили щеки румянами, подвели сурьмой бесстыжие глаза. Платье напоминает наряды бумажных кукол племянницы-Венди. Прическа точь-в-точь как в день последнего выступления. — Что ты хочешь услышать, проклятье всей моей жизни? — наконец сдается Максвелл и отвечает. — Что меня жрут муки совести? Огорчу: они меня не тревожат. Я все сделал так, как счел нужным. Пойдя против хозяев, я все сделал правильно! Думаешь, я переживаю за твою якобы дочку, за душечку Уиллоу? Поверь, уж за кого, а за нее мое нутро спокойно. С последним он, по правде сказать, лукавит. Помнит ведь, что собственноручно отнял у девочки половину жизни, помнит, как суров и несправедлив мир людей, где бушуют то войны, то кризисы, то эпидемии. Помнит, что его стараниями Тени лишились правителя. Им достался утешительный приз — злобный, ни на что не годный уродец Метей. Похоже, что теперь хозяева всеми силами захотят вернуть на престол понятную, живую душу… Мисс Уиллоу. — А вот меня… — робко роняет Чарли. — Меня теперь ничего гложет, можешь себе представить? Грю… Она ушла! Я больше не слышу ее у себя в голове! На хорошеньком личике бывшей возлюбленной сияет не то притворное ликование, не то подлинное безумие. Уж слишком широко раскрыты глаза, слишком натянута улыбка. Дыхание такое частое, будто перед ней корчится израненная пешка, которую можно сожрать с потрохами. — Грю не ушла, а сбежала, как крыса с тонущего корабля, — догадывается Максвелл. — Тени трепетно относятся к сородичам. Они просто не хотели, чтобы Грю сгинула вместе с нами. — А мы с тобой… сгинем? — Разумеется, моя дорогая! Разумеется! Улыбка вмиг стирается с лица Чарли. Только взгляд отчего-то не потухает. — Как думаешь, скоро? Ну, сгинем… Что, если все можно изменить? Ты мог бы, например, сделать лодку, мог бы поплыть за горизонт, вернуться в Атриум и… — Без Кодекса Умбра я даже собственное сердце остановить не могу, не то что перемещаться между мирами! Что-то гадко клокочет и булькает в горле. Накатывает такая лютая злоба! Банально оттого, что Максвелл и правда не может все переиграть, еще раз попробовать умереть достойно. «А ведь можно было бы бросить мисс Фэй в портал, а потом нарочно удариться головой о камень. Со всей силы! Чтобы насмерть! Куда лучше лежать разлагающимся трупом, чем вечно стоять неказистой статуей», — шепчут самые темные мысли. — Твой маленький фокус… — Чарли будто считывает тревоги Максвелла. — До сих пор думаю, как так вышло, что хозяева не раскусили тебя? Они всегда были очень хитры, дальновидны и жестоки. Согласись, нерадивость — это не про них. И тут Максвелла посещает поразительное озарение. Он внимательно заглядывает в глаза бывшей ассистентке, произносит вполголоса: — А что, если хозяева все так и задумали? Что, если не я, а Они сочинили программу спектакля? Чарли непонимающе склоняет голову набок. — Кажется, начинаю догадываться! — продолжает Максвелл, теперь откровенно тараторя. — Хозяева-тени давно поняли, что мы с тобой — никчемные правители. Еще Они поняли то, что девочка, Уиллоу, просто так не сядет на трон. Поняли: она попортит много крови, если сама искренне не захочет власти над Константой. Ох, чую, Они снова всех переиграли… Почти переиграли. — Как это переиграли? — недоумевает Чарли. — Очень просто, — Максвелл садится на корточки, начинает чертить что-то наподобие схемы. — Хозяева-Тени хотят, чтобы Уиллоу насытилась горем сполна, чтобы мир людей — Непостоянство, раздавил, смял, уничтожил ее. Чтобы ей опротивел до тошноты! Посуди сама — что может запутавшаяся в себе девчонка со страшной магией в мире, где правят алчность и лицемерие? — Только надеяться на свой огонь, только жечь, — догадывается бывшая ассистентка. — Именно. Жечь и… — Убивать! — добавляет она, едва не смакуя это слово. — Полагаю, до убийств дело все же не дойдет. Как бы тебе этого ни хотелось, мамаша, — едко дразнит Чарли Максвелл. — Если не убивать, то что? — Сперва небрежно взращенное тобой дитя будет просто пытаться наладить жизнь, — в голосе Максвелла появляется хрипотца. — Мисс Уиллоу смирится, что ее жених — бесплотная сущность, что у нее не будет других кавалеров, ибо она поклялась Уилсону Хиггсбери в верности… Потом девочка поймет, что в мире людей не прожить без труда. Устроиться в какое-нибудь придорожное кафе, будет бегать на перекур раз в пару часов… И не чтобы курить, а чтобы рассматривать сгорающие спички. И так будет почти каждый день. Безрадостная жизнь, не правда ли? Чарли сухо кивает, поправляя розовый бутон в волосах. — И вот, рано или поздно, нашей мисс Фэй захочется разнообразия… — говорит Максвелл особенно зловеще. — Сперва она подожжет мусорный бак, получит наслаждение. Потом подожжет что-нибудь покрупнее. А однажды в ванной комнате ее дома засверкает зеркало, покажутся Тени, предложат выступить на бис, предложат стать их великой королевой! Они найдут нужный крючок. Скорее всего, пообещают вернуть Хиггсбери тело… — Полагаешь, душечка Уиллоу согласится на их предложение? Ответ вроде бы очевиден, но сомнения слишком сильно терзают бывшего короля. Тени знают, как располагать к себе… Особенно искусно они очаровывают сломленных людей. — Ты озвучиваешь все мои прежние домыслы, милый Макси, — замечает Чарли, начиная расхаживать из стороны в сторону. — Помнишь, что я говорила тебе в Константе, в нашем сладком сне? — Не в нашем. В моем сне. Все-таки я не просил тебя вторгаться в него, проклятье всей моей жизни. — Разве теперь это имеет значение? — Чарли останавливается, задумчиво смотрит на солнце и щурится. — Константа давно изменила душечку. Ты сам заметил, ей не место в Непостоянстве. Разве будет плохо, если моя дочь все-таки станет королевой? — Еще как будет! — огрызается Максвелл. — Видишь ли, обретя лояльного правителя-человека, Тени продолжат свое паразитическое существование. Оставшись с уродцем-Метеем — Они погибнут, как прежняя цивилизация. — Но обретя власть, Уиллоу в кои-то веке перестанет чувствовать себя чужой и отвергнутой. Если хозяева-Тени вернут тело ее любимому пушистику — еще лучше. Тогда она хотя бы вспомнит радость касаний, поцелуев и… — Помолчи, будь так любезна. Ядовитые речи Чарли уже в печенках сидят. Все-таки теперь Максвелл думает, как вся эта скорбная ситуация с Уиллоу могла бы решится иначе. Он напрягается, а эта… демоница только и хочет, что подлить масла в огонь, только и думает, как все опошлить! — А что, если Хиггсбери-призрак, скажем, опостылеет мисс Фэй? — аккуратно предполагает Максвелл. — Что, если ей надоест ужасно одинаковая и печальная жизнь? Что, если будет еще один шанс начать с чистого листа? — М-да? Какой же? — С мисс Уиллоу магия и тайные знания, с ними несложно прославиться, несложно найти другого… настоящего и осязаемого возлюбленного. Она отпустит прежнюю привязанность. Она сможет начать творить, выступать на радио, издавать книги, подтверждая все написанное делом, а не одним лишь словом. Она сможет обрести истинное людское счастье. Тогда в судный день она точно отвергнет предложение Теней. — Я всегда считала тебя мудрым, о, учитель, — язвит Чарли, смотря исподлобья, — но скажи, разве слава делает людей счастливыми? Разве слава помогает обрести смысл жизни? Вспомни хотя бы нас, мой хороший… Власть пьянит, как хорошее вино, а слава лишь безбожно обременяет. — Слава калечит… — согласно роняет Максвелл в никуда, унимая старую боль, стараясь не смотреть на демоницу. — А что до пушистика-Уилсона, думаешь он так просто смирится, если у душечки появится возлюбленный? А если спонсор? — все это Чарли проговаривает без всякого злорадства, но Максвелла так и берут то оторопь, то возмущение. — Как истинный призрак, Уилсон начнет устраивать переполох за переполохом каждое полнолуние. Он сведет с ума и душечку, и ее избранника. В конечном итоге сам спрыгнет с катушек. — Вздор! Я слишком давно знаю Хиггсбери. Он не способен на подобное. — Человек — нет, — загадочно ухмыляясь, рассуждает Чарли, — призрак — да! Призраки… Максвелл смотрит в мутную дымку над волнами, и в ней ему мерещатся именно они. Вот Вольфганг — силач, что помогал с шоу, а потом с легкой руки заточителя сгинул в Константе. Вот Вуди, Винни, Вэс… Вот угрожавший расправой ему и Шарлотте кредитор — Джордж Уизерстоун. Все бесплотны и так… безмолвны. Не чета Уилсону Персивалю Хиггсбери. Этому только попробуй закрыть рот… Он будет кричать, будет биться, отстаивать свои интересы даже в самой безвыходной ситуации. — Если слава и ревность Хиггсбери сведут Уиллоу с ума, — выводит Максвелл чуть ли не одними губами, — то тогда она… — Встретит Теней в сумасшедшем доме, — Чарли совершенно беспечально заканчивает фразу за него. — Ну да… И зеркала Они тоже как-нибудь найдут. — Не зеркала, так отражения, мой милый Макси. Пообещают вернуть уже не тело пушистику-Уилсону, а просто возможность здраво мыслить. — Здраво мыслить на троне в Константе? — едва не смеется Максвелл. — О-о, это вряд ли… — Я же как-то сумела. — Шутишь? — фыркает он. — Ты безумна и теперь. Без Грю. — Мы оба безумны мой милый, — глаза демоницы пугающе сверкают. — Оглянись! Все это измерение — одно сплошное безумие на двоих. На мертвенно-зеленом небе появляются холодные огоньки, похожие на звезды. Ледяная ладонь Чарли незаметно ложится на щеку Максвеллу. В ином мире это что-то да означало бы, но сейчас это просто спонтанный жест кровожадной демоницы. Так хочется думать. Она просто желает быть ближе к учителю… Она прекрасно понимает, что у них впереди проклятая вечность! И только Максвелл не может смириться и решительно отстраняется. Максвелл подходит так близко к искусственной воде, как никогда до этого. Думает, что еще не поздно рискнуть и попробовать нырнуть в океан. Что-то жутко шипит, пузырится, пенится под ногами. То ли пыль, то ли разъедающая кожаные штиблеты вода. Вдруг ступни пронзает острая боль, и заточителя охватывает какой-то совершенно животный страх. Страх самой этой боли, не смерти. …и он вновь возвращается к Чарли. — Давай присядем, — предлагает она. — Спасибо, я постою. Оба замирают, и Максвелл представляет, будто они с Чарли сделались просто фигурами на чьем-то дешевом сюрреалистическом полотне. Снова говорить с демоницей не хочется… но придется. Джентльменский кодекс велит заканчивать любые, даже самые неприятные беседы. Да и Максвелла еще волнует судьба подопечной — мисс Уиллоу Фэй. Как-никак других, более важных, тем для разговора больше никогда и не появится. — Знаешь, Шарлотта, — Максвелл пытается произнести это с издевкой, но у него не выходит, в голосе преобладает щемящая жалость к бывшей ассистентке, — твое коварство я учуял еще в первые дни нашего знакомства. Помнишь, как в цирке разрубило кролика? Сцену запачкало кровью, а ты с улыбкой сказала: «Несите нового, господин фокусник!» — Знал бы ты, что скрывалось за той улыбкой, — как обожженная светом Тень шипит Чарли в ответ. — И все-таки ты никогда ни к кому не испытывала сострадания, проклятье всей моей жизни, — пересилив себя, Максвелл решается вновь заглянуть в глаза бывшей возлюбленной. — Ни к кроликам, ни к сестре, ни ко мне, ни даже к приемной дочери — юной мисс Фэй. У вас с ней, между прочим, есть некоторые схожие черты… Но сострадать научилась только она. Мне теперь думается, именно это качество сыграет решающую роль в ее последний земной день. В день, когда явятся Тени. Максвелл думает, что смог устыдить демоницу, что она отведет, спрячет вечно лукавые янтарные глаза. Черта с два! Она продолжат смотреть на него, как голодная кобра. — К чему это, Макси? — Видишь ли, проклятье всей моей жизни, есть еще один вариант завершения истории: и нашей, и Уиллоу. — Дай угадаю, — произносит Чарли, нечаянно обнажая клыки, — тебе хотелось бы, чтобы моя приемная дочь стала подлинной душкой, другом всем людям, самой добротой… — Я вовсе не это хотел сказать, — не выдержав, перебивает Максвелл. — Я считаю, для истинного акта милосердия, нашей дорогой Уиллоу придется полюбить покой. Чарли ничего не понимает. Естественно! Все что она может — так это кривить губы в этот момент. Радует то, что взгляд демоница в кои-то веке отводит. Мыслить становится не так тяжело. В голове Максвелла перемежаются образы: город — как часть реквизита спектакля, люди кругом, словно актеры массовки, маленький домик в центре бурного действа. В этом домике обитают Уилсон и Уиллоу. Иногда Хиггсбери хочет ставить опыты, а Уиллоу — лишь тишины. Иногда мисс Фэй хочет играть со спичками, а Хиггсбери сыпать нравоучениями. Что не дает этим двоим разругаться? Должно быть, сострадание друг к другу. Только оно скрепляет странный союз, как прочная печать. Только оно дарит надежду, когда случаются разлуки, когда влюбленные ждут новой встречи, как в самый последний раз… Да, у Уилсона с Уиллоу еще будут соблазны. Да, жизнь кругом не будет стоять на месте. Да, когда-то будет не хватать еды, когда-то дни разлуки будут щекотать обоим нервы!.. Солнце становится жарче и злее. Частое дыхание Чарли неприятно ощущается на шее. По спине бежит противный холодок. Все в этом мирке хочет помешать Максвеллу думать, а он лишь давит усмешку. Он наклоняется, аккуратно сгребает в ладони пыль, в неизвестно какой уже раз пристально смотрит на океан. В чертогах разума рождается самый яркий образ: в мире людей проходят годы, а мисс Уиллоу Фэй по-прежнему не сломлена и не разочарована в жизни. К ней так же приходит призрак. К ней даже приходит племянница Максвелла — Венди Картер. Почему она? Сам Максвелл точно не знает. Только чувствует: если эта хлипкая идиллия продержится еще десятилетие другое, то тогда… Бывший король вскидывает руки, и пыль наконец подхватывает ветер, рассеивает над волнами, как чей-то прах. — Я считаю, — он наконец приходит к заключительному выводу, — не так важно, как именно проживет жизнь твоя дочь, Чарли. В конце концов — это ее забота, а не наша. Главное, чтобы в этой жизни были покой и порядок. Главное, чтобы были свежи старые воспоминания о Константе. — Ты так и не рассказал последний вариант, — этими словами демоница явно пытается сконфузить учителя. — Что толку? Вариантов еще тысячи, но все они сойдутся в одной точке. — Ты говорил о покое, об истинном акте милосердия… — Именно так. Никто не отменит день, когда Уиллоу поймет — ее половина жизни кончается. Тени появятся в зеркале и сделают предложение стать королевой. И знаешь, она примет его, если будет переполнена тщеславием, горем, если будет слишком жадно хвататься за жизнь… Но если на душе будет спокойно, если мисс Фэй научится отпускать, если будет помнить о милосердии… С юных лет Максвеллу говорили, что у него подвешенный язык. Потом он доказал это сотням зрителей, потом десяткам пешек. Сейчас он мог убедить и себя, и Чарли во всем, что угодно, не зная истинного ответа. Лишь две вещи он знал наверняка: то, что у них с бывшей возлюбленной впереди чуть менее вечности, и то, что, оказавшись перед зеркалом и Тенями, мисс Уиллоу Фэй сделает правильный выбор. И это будет решающий момент как для карманного измерения и Константы, так и для Непостоянства.