Мой драгоценный свет погас

В ночных кошмарах Уиллоу часто срывалась и падала в пропасть. Закладывало уши, в ожидании удара твердело все тело, а страх застывал в горле, как смола. Падение никогда не убивало, лишь делало сильнее. После него иногда получалось проснуться, а иногда кошмар принимал новые, еще более жуткие формы. Иногда в него вмешивалась Чарли… В этот раз Уиллоу испытала совершенно незнакомое, совершенно неземное чувство: словно бесшумно и плавно парит. Словно наконец поднимается, а не падает. Словно вокруг не уродливый темный Атриум, не огни ночи, а белоснежная оранжерея с фонарями, похожими на шары с кипящим молоком. Пахло росой. Ветви райских кустов и деревьев касались мраморных опор, неестественно большие розы плавали в мисках, как лебеди. Вместо клацанья пастей, вместо замогильного пения Теней, играла какая-то труба, слышались голоса, отдаленно похожие на человеческие. Чувство полета не покидало. Уиллоу чуть пошевелила пальцами, подняла голову. На самом верху, под стеклянным куполом, переливался свет. Яркий, ослепительный, теплый. Настоящий. Еще немного — и можно будет дотянуться, дотронуться до него ладонью. Согреться. Ясно! Теперь все ясно! Это сон, а не кошмар! Настоящий сон! Или… Просто предсмертный бред. Все-таки недавно Уиллоу кусали ночные чудовища, недавно был сокрушен исполин Метей. Недавно она видела каменное лицо Максвелла, что-то лепетала, а потом чувствовала, как заточитель нес ее на руках, как бросил в портал под злое шипение Теней, а потом… Время снова начало свой бег, все невзгоды остались позади. На душе стало так легко и спокойно, как ни разу не было за все двадцать лет жизни. «Выиграли! Вы, чтоб вас, выиграли!» — в мыслях словно под аккомпанемент победного марша повторялись слова Максвелла. Свет становился все ближе. Теперь он не грел, а обжигал, делал больно глазам и, казалось, плавил кожу. Еще мгновение — и можно будет раствориться в нем целиком. Еще мгновение… — Надеюсь, ты уходишь со мной, Уилсон! — только и смогла воскликнуть Уиллоу, отдавая себя без остатка этому странному свету. А потом… Невыносимо запахло плотью и сажей, гарью, расплавленной кровью. В точности, как в спаленной дотла деревне свиней. В точности, как на балу! Снова откуда-то донеслись голоса, но разобрать, что они говорили по-прежнему не получалось. Тело все еще болело, ныло, каждый ожог напоминал о себе. Веки удалось разомкнуть с усилием. Появились мутные, но до боли знакомые очертания… Место, что было когда-то одной из комнат поместья превратилось в пепелище. Там, где стояли стулья — теперь просто ютились мышино-серые горсти золы. Ветер по-хозяйски гулял и рассеивал их. «Здесь проходил проклятый бал! Здесь все началось!» — теперь стало абсолютно ясно. Там, где росли цветы — остались только обугленные глиняные горшки. Под приближающийся топот, под отдаленный вой сирен тлели карнизы, с портретов на стенах глядели суровые, почерневшие лица. Но сильнее прочего в глаза бросилось зеркало: с резной рамой, разбитое вдребезги. Оно стояло особняком. Оно уже не представляло угрозы… А ведь когда-то в нем переливался и зиял портал! Вспомнились ликующие янтарные глаза Чарли, вспомнилась ее хищная улыбка. Вспомнилось, как эта демоница весь торжественный вечер… нет, с десяток с лишним лет выдавала себя за матушку. Вспомнилось, как именно она стала проводником в безумное измерение — в Константу. Теперь же все было кончено. Кончено! Уиллоу едва не забыла, что нужно дышать. Усталая, но счастливая улыбка тронула ее губы. «Я в мире людей! Спаслась! В самом деле спаслась!» — хотелось просто взять и разрыдаться от этих мыслей. Вдруг что-то громко треснуло над головой. Запах смерти обжог легкие, ужас пересилил ликование. Стало ясно: нужно скорее уходить с бывшего усадьбой пепелища! Уиллоу попробовала подняться на ноги, но внезапный порыв обернулся неудачей. Боль кольнула, отозвалась в коленях, по спине пробежал жар и… Падение было несильным, но в голове отвратительно зашумело. Снова послышались шаги, снова голоса, снова сирены. Бух! Бух! — раздались удары чем-то тяжелым в закрытую дверь. Бух! — эта самая дверь слетела с петель, с грохотом рухнула. В следующий миг появились высокие фигуры в тяжелых алых шлемах и прорезиненных плащах. Уиллоу не испугалась. Что-то подсказало: это не чудовища, а люди. Они помогут. Они спасут. — Жива… Я еще жива! — что оставалось мочи прохрипела она, а после с чистой душой потеряла сознание.

***

Уиллоу снова снился сон. Снова снилось, как она парила в воздухе, как вокруг распускались цветы и росли ветвистые деревья. В этом сне была вкусная еда, было чистое питье. В этом сне были костер и теплая лежанка. А еще в нем был Уилсон Персиваль Хиггсбери, джентльмен-ученый из самого Типперэри, как он часто любил говорить. Они с Уиллоу держались за руки, смотрели на розы, даже говорили о чем-то… А о чем — так и не вышло запомнить. В отличии от кошмаров сны не содержательны. Сны мимолетны. Каждое событие в них — короткая вспышка. — Господа, она приходит в себя! — вдруг донеслось гулким эхом. Едкий лекарственный запах ударил в нос. Едва проснувшись, Уиллоу увидела ангелов. Прекрасных ангелов! В длинных белых одеждах, с лицами мучеников. Они толпились вокруг нее и обрабатывали ожоги холодной мазью. Точно так, как когда-то делал Уилсон. Спонтанно вспомнилось, что в Константе мазь получалась из паучих желез и пепла, что там она исцеляла ожоги на раз-два. «А поможет ли такая… обычная мазь?» — эта мысль испугала Уиллоу. С усилием удалось немного поднять голову. Взгляд случайно выцепил птиц за настежь раскрытым окном: проворных, не таких тощих, как в проклятом измерении Максвелла. Они неприятно галдели, как стая Теней, но звуки моторов, клаксонов, неразборчивые голоса прохожих были все-таки громче. Жизнь! За окном бурлила жизнь! — В том пожаре мало кто выжил, — произнес ангел в песне, погруженный в сомнамбулическую задумчивость. — Юной леди сказочно повезло! Еще бы немного, удушье, а с ним… — Теперь мы ее спасем? С ней все будет хорошо? — вторил ему другой, еще совсем молодой ангел. Ангел в песне только загадочно качал головой в ответ. Уиллоу хотелось заговорить с ними, но сил не было. Она стала изучать пространство вокруг: одинаковые койки, людей на них, белые стены и потолки, тумбы… Слишком скромно для рая, но для больницы в самый раз. Следом же пришло осознание, что спасают ее никакие не ангелы, а люди, врачи. Хотелось скорее поправиться и поблагодарить их… Нет! Поблагодарить всех причастных к спасению! Пожарных, докторов, и… Максвелла. «Что стало с заточителем? Что стало с Чарли?» — Уиллоу чувствовала, что вряд ли узнает ответы на эти вопросы. В сердцах она желала Максвеллу легкой, безболезненной гибели. Надеялась, что Тени его не замучили, что опять не приковали к теневому трону, что не заставили похищать людей! Врачи стали накладывать влажные бинты. Любое малейшее соприкосновение кожи с тканью — боль. Каждое мгновение — дрожь, страх. «Нельзя кричать! Нельзя показывать слабость!» — прогремело в голове, как пушечный выстрел. Губы Уиллоу крепко сжались. Беспокойные мысли стали рождаться одна за другой, сердце забилось сильнее, застучал пульс. Врачи что-то говорили, но Уиллоу совсем не слушала их. Просто хотела, чтобы все это как можно скорее закончилось. — Юной леди нужно отдыхать, — робко бормотал помощник доктора, сутулый, курчавый, — ей уже делали укол, сейчас сделаем еще один… И вскоре Уиллоу действительно сделали укол. То ли снотворного, то ли обезболивающего. Или, может… морфия? Наверное, все-таки морфия, ведь следом незамедлительно наступил такой легкий, такой сладкий и тягучий сон. Снова оранжерея, в точности матушкина. Снова еда и питье, какие захочешь. Снова белые колонны и переливающийся под высоким куполом свет. Уилсон опять был в этом сне! Он бродил у округлых блюдец с розами, осматривал, изучал их, хотел понять, как и на чем они держатся. Вид у джентльмена-ученого был очень важный, суровый. — Ты ведь тоже спасся? — осторожно отвлекла его Уиллоу. — Пожалуйста, скажи, что я встречу тебя и в моем мире. Хотя бы призраком. Мы же хотели встретиться! Помнишь? Ты говорил, что будешь появляться в полнолуние! Уилсон отчего-то даже не посмотрел на нее. Ответил сухо, уклончиво, несвойственно себе: — Наверное, спасся… Наверное, встретимся… Не могу точно знать. Я — только часть сна. Я — твоя фантазия. В этом сне все будет ровно так, как ты пожелаешь. Его холодность не оттолкнула. Уиллоу подошла ближе, как и в прошлом сне взяла любимого ученого за руку, крепко сжала пальцы, и… Они зачем-то уже вместе стали изучать блюдца. Потом, как в предыдущем сне, они безмолвно любовались неестественно яркими бутонами роз. Опять что-то говорили… Что именно — и в этот раз не удалось запомнить. Следующее пробуждение было неожиданным и нежеланным. Уиллоу раскрыла глаза и быстро задышала. За окном стояла темная, беззвездная ночь. Такая тихая, что казалось, город за пределами больницы опустошили чудовища-гончие. А вот в палате, то тут, то там доносился кашель, слышались тихие стоны, слышался плачь… Если долго вслушиваться — можно сойти с ума. — Тебе тоже не спится, девочка? — спросила вдруг дама с соседней койки. Уиллоу не смогла ее рассмотреть. — Верно, миссис… — ответив, она ощутила, как больно даются слова, как сильно еще саднит в горле. За окном плыли тучи, сквозь них то там, то тут пробивался свет растущей луны. Такой зовущий, манящий. Мистический. Необъяснимо захотелось стать ближе к нему, необъяснимо захотелось узнать, что творится за пределами мрачной палаты… Хоть на мгновение. Пока никто не видит. Вернее, почти никто… Уиллоу пошевелила рукой, потом ступнями. Она с усилием поднялась, свесила ноги, затем осторожно коснулась пола. Поняла, что может стоять и ходить. Когда Уиллоу сделала первые нерешительные шаги, дама с соседней койки удивленно охнула. Кружилась голова, но ноги сами вели Уиллоу к окну. Появилась странная радость. Она подошла и облокотилась о подоконник. Свет луны становился ярче прежнего, играл на забинтованных ладонях. Он звал. Он приковывал к себе. — Что ты делаешь? — спросила будто бы не соседка по палате, а сама пустота. Уиллоу не ответила. Лишь замерла, затаив дыхание, пытаясь как следует изучить небесную гладь. На душе сделалось так умиротворенно! По всему телу вдруг пронеслась невероятная легкость. Стоило немного разбинтовать правую руку — стало видно: ожоги затягиваются гораздо быстрее положенного. Они заживают, как в ускоренной съемке, появляется новая, чуть розоватая кожа. «Неужели мазь?» — изумилась Уиллоу. Только спустя минуты она поняла: дело не в лекарстве. Дело в магическом свете. Дело в огне, что с новой силой разгорался под самым сердцем. В огне, обуздать который ей помогли Уилсон и Максвелл. В спасительной магии, что Уиллоу забрала с собой из Константы будто бы в качестве компенсации за все лишения. Скрипнула дверь. В палату торопливо зашел врач в пенсне. — Эта девушка — странная, — прохрипела дама, дрожащей рукой указывая на Уиллоу. Тот ничего не сказал, покачал головой. Он подошел к Уиллоу, взял ее под руки и помог вернуться на койку. — Вам пока не стоит ходить, — еле слышно пробубнил он. Кажется, врач совершенно не заметил, как затянулись ожоги. Наверное, чересчур утомился. Наверное, успокаивал нервы пилюлями или еще чем… «Даже хорошо, что так», — рассудила Уиллоу, снова пытаясь уснуть. Она надеялась, ей сделают еще один укол, но врач исчез так же неожиданно, как и появился. Остались только стоны, остался кашель, осталась удивленная дама с соседней койки. Остался свет луны: такой приятный и успокаивающий. «Главное не наговорить лишнего людям!» — подсказывало чутье. Уснуть удалось только ближе к утру, а проснуться к полудню. Уиллоу третий раз снился все тот же сон, и она сделала вывод, что сны исключительно одинаковые, а вот кошмары… Кошмары порой бывают поразительно разными. В течении дня в палате появлялись то врачи, то полисмены. Одни старались лечить, другие искать виновников пожара в усадьбе. Когда рядом с Уиллоу расположился один из служителей закона, за окном тревожно взвыл ветер. Мужчина с орлиным носом снял фуражку, поправил галстук. Глаза у него были усталые, холодные… — Мисс Фэй, так? — строго изрек он, делая заметку в блокноте. — Как все началось? Кто мог устроить поджог? Вы видели злоумышленника? «И видела, и слышала, и, черт возьми, знала с детства!» — только благодаря огромной выдержке, неясному трепету, Уиллоу не произнесла это вслух. — Я ничего не помню, — ее голос был на удивление ровным. Полисмен свел брови, затем стал задавать другие вопросы, а Уиллоу продолжила так же уклончиво отвечать. Говорила одно, а думала о совершенно другом: о Чарли и ее бесчеловечном плане собственного спасения, о теневых артистах, о смертях гостей от огня и удушья. О портале в Константу. О судьбе Уилсона. О том, насколько же все случившееся парадоксально. В измерении Максвелла прошло почти целых четыре сезона, почти год! А в мире людей… Где-то час. Всего какой-то жалкий час, если не меньше! — …и, может, вы видели еще что-нибудь подозрительное? — очередной вопрос полисмена резко вырвал из раздумий. Уиллоу поняла: нужно дать хоть какую-то зацепку. Тогда он наконец оставит ее в покое. Тогда наконец переключится на кого-то еще. — Кажется, один из артистов, что нас развлекали, уронил факел… Эти артисты представились, как «Театр Невероятного Максвелла». Большего я не знаю. Правда… Полисмен сделал очередную запись и… Ушел! Действительно ушел! Уиллоу не могла поверить своему счастью, когда тот наконец надел фуражку и вернулся к коллегам. «А ведь это дело будет очень долгим…» — проскользнули ироничные, но в то же время печальные мысли. На душе сделалось неловко, неуютно. Вдруг вспомнились матушкины слова: «Врать — плохо! Будешь врать — будешь наказана!» Потом Уиллоу подумала, что могла бы не разыгрывать спектакль. Могла бы выложить полисмену все, как есть. Вот только за правду… За подлинную правду ей бы сулила одна дорога — в сумасшедший дом. Кто в здравом уме поверит в рассказы про параллельный мир — Константу?! Верно — никто. Радовало одно: демоница — виновница страшного события уже наказана. Теперь просто хотелось верить, что служители закона не возьмут ложный след, не упекут за решетку невиновного или невиновных. Матушка всегда сравнивала полисменов со свиньями. Матушка… Нет, не матушка… Все же это делала сволочь–Чарли. Необъяснимо захотелось плакать, но Уиллоу вовремя взяла себя в руки, успокоилась. На лице появилась серьезность больше характерная Уилсону в моменты раздумий. С этой серьезностью, с ноющей, как заноза, болью на сердце и прошел остаток дня. Шло время… хотя скорее тянулось. По утрам в палате мелькали новые и новые лица. Особенно интересно было наблюдать за родственниками пациентов: как они ухаживали за близкими, как порой роняли скупые слезы, как старались задержаться подольше. В такие моменты Уиллоу ужасно хотелось, чтобы и ее кто-нибудь навестил. Чтобы кто-то пришел не расспрашивать об ожогах или деталях трагедии, а чисто по-человечески захотел узнать, что она чувствует… Чтобы этот «кто-то» принес цветы и фрукты, чтобы взял ее за руку, чтобы искренне поддержал! И, о святые угодники, как же хотелось услышать простое, понятное: «Скоро выписка, скоро домой!» «Домой… А разве там кто-то ждет?» — этот вопрос коробил Уиллоу, да и ответ был явно известен. В обед наливали жиденькую, но вполне сносную похлебку. Конечно же, она не шла ни в какое сравнение с крольчатиной, которую жарил Уилсон. Но, уж лучше такая еда… Дома не будет никакой. Дом теперь — угрюмая и замогильно-тихая постройка на окраине города. В нем больше нет матушки, нет хоть кого-то живого. Есть только старые плюшевые игрушки Уиллоу, есть ветхая мебель и всякие ненужные вещи. Вечерами за окном опять появлялась луна, становясь больше и больше с каждым следующим днем. Уиллоу завороженно смотрела в окно, надеясь, что в полнолуние произойдет чудо, что и в ее мире заработают законы Константы, что ее навестит любимый призрак. Что наконец появится смысл жить дальше. Но… Потом приходилось ложиться спать, и разум рисовал все те же образы: белый цветочный зал, розы, еду, выдуманного, лишенного эмоций господина Хиггсбери… Какими же ненастоящими они были! Как надоели за несколько дней! Как раздражали своей приторностью и фальшивостью! Хуже всего: эти сны понемногу стали сплетаться с реальностью. Что там, что там — чудовищное однообразие. Что там, что там — только слабая надежда на хоть какие-то перемены… Но вскоре, наконец, наступил особенный день. Рассеялись густые облака, и в серебристом тумане показалось яркое, но негреющее солнце. В палате снова были врачи, за ними посетители, потом полисмены с их нескончаемыми и такими одинаковыми вопросами… — Скажите, мисс, — меж делом поинтересовался у Уиллоу уже знакомый служитель закона с орлиным носом, — вас кто-нибудь встретит? — Никто. У меня теперь никого нет, — созналась она предательски колеблющимся голосом. — У меня даже нет денег на билет до дома. Полисмен озадаченно покачал головой. Кажется, после этих слов его вечно ледяной взгляд немного оттаял, голос смягчился. — Не переживайте. Мы позаботимся о вас, мисс. Обещаю. Уиллоу хорошо запомнила, как в тот момент странно дрогнуло ее сердце. Как в мыслях пронеслось: «Неужели этот человек правда не желает мне зла?» И почему-то вдруг полисмен перестал казаться таким уж пугающим. Захотелось хотя бы попробовать довериться ему. Захотелось попробовать рассказать, кем была матушка, как придумала свое безумное шоу с поджогом, как… «Будешь много болтать — люди посчитают тебя ненормальной! Отправят в сумасшедший дом!» — вспомнились вдруг слова этой самой матушки, губы застыли, будто намертво сшитые нитками. Полисмен застегнул бушлат и вежливо попрощался. На смену ему пришел доктор в пенсне. Он появился в палате вот уже второй раз за день. От него, как и прежде, веяло горькими лекарствами и тревогой. — Мисс… Фэй, — сбивчиво обратился он, — мне бы хотелось побеседовать с вами с глазу на глаз. День не переставал удивлять. Ведь затем был тесный серый кабинет, был еще один разговор: более строгий, сухой, местами напряженный. Доктор удивлялся, как Уиллоу так быстро пошла на поправку. Снова и снова изумленно смотрел на ее руки, локти, запястья, где остались только следы от ожогов. «Впервые вижу! Как такое возможно?» — эти фразы звучали на протяжении всего разговора, словно радиопомехи. «Просто волшебство. Современная медицина ведь творит чудеса, не так ли?» — пробовала шутить Уиллоу, возвращаясь из раздумий в действительность. Ей самой было неловко от осознания, что никакие все это, черт возьми, не шутки… До полной луны оставалось еще четверо суток. До дня выписки, как потом пообещал доктор — двое. Он много чего еще говорил, на самом деле. Даже предлагал проходить какие-то обследования. Только Уиллоу все пропустила мимо ушей и от всего отказалась. К счастью, скоро ее оставили в покое: слишком много других пациентов нуждались в помощи. Она снова думала о доме: и ждала, и в то же время боялась момента, когда снова окажется на пороге, когда откроет дверь. Когда останется наедине с собой. С ночью. С долгожданным полнолунием. Два дня — вроде не много, вроде быстро, но почему-то теперь каждая минута тянулась, как час. Мыслей накопилось так много, что упорно не выходило собрать их в кучу и разложить по полочкам. Ночами не было сна. Взгляд упорно смотрел то в потолок, то в окно. Вот одна ночь, вот другая. Вот одно утро, вот следующее. Когда же в палате наконец появились врачи, которых Уиллоу когда-то ошибочно приняла за ангелов, что-то затрепетало в душе. Потом зашел и знакомый полисмен, приосанился. Все вдруг стало окончательно ясно. — Можете собираться, мисс, — произнес долгожданные, но в то же время волнующие слова доктор в пенсне. — Я подвезу вас до дома, мисс. Машина уже ждет. Скажете адрес? — добавил полисмен. — Сорок третья Лесная улица, пятнадцатый дом, — ответила Уиллоу, словно прочитала заученную мантру. «Матушка учила не теряться, учила всегда помнить адрес…» — засвербела мысль. Для Уиллоу нашли штопанную, но чистую одежду. Ей вернули ключи и найденного пожарными на пепелище плюшевого медвежонка — Берни. Хотелось хотя бы теперь рассыпаться в сотнях, а то и миллионах благодарностей, хотелось пересилить давний страх… — Доброй дороги! — сказал кто-то из врачей, но эта фраза почти растворилась в шумном коридоре больницы. Уиллоу шагала следом за полисменом, спешила. Она обернулась лишь раз, обронила робкое: «благодарю вас…» Кажется, никто не услышал этого, оттого еще сильнее защемило на сердце. Распахнулись тяжелые дубовые двери, в глаза ударил яркий свет. Впереди показалась совершенно необъятная, холодная, полная голосов и прочего шума улица. Непривычно было видеть так близко высокие городские дома. Непривычно было наблюдать за едущими машинами, повозками. Непривычно было идти мимо тепло разодетых, болтливых, спешащих по делам людей… Все было непривычно. Обугленная игрушка ютилась под старым пальто. Ожидая, пока полисмен заведет автомашину, Уиллоу снова взяла ее в руки, заглянула в глаза-пуговички. Она снова подумала о врачах, о том, что было огромным упущением не обнять каждого из них, не отблагодарить, как это бывает положено у людей… Почему так вышло? Почему не появлялось доверия даже к добрым людям? Хотелось думать, виной тому Константа. Виной тому монстры, Тени, пережитые ужасы. Но ведь это уже в прошлом! В прошлом! Теперь же… Теперь, похоже, придется учиться жить заново.

***

Лужайка дома в колониальном стиле была аккуратно подстрижена и чуть припорошена снегом. На крыльце не стояло ничего лишнего, только круглый стол и плетеные кресла. Уиллоу обратила внимание на раскрытые васильковые ставни: не каждый хозяин решится вручную расписывать их замысловатым узором. «Что ни говори, у матушки… Чарли, то есть, был вкус», — подумала она, подъезжая к имению, которое когда-то любила, а теперь хотела ненавидеть. Прежде, чем выйти из машины, Уиллоу пристально посмотрела на полисмена. — Спасибо! — сказала она сперва нерешительно, а потом повторила твердо и оттого радостно: — Больное спасибо, сэр! — Будьте счастливы, мисс, — ответил он, почему-то не глядя в глаза. После этого Уиллоу еще долго стояла на обочине и махала убегающему автомобилю вслед. Думала, как скоро ей пришлют круглый счет за лечение, а потом… Потом она зашагала по мощенной камнем дорожке так осторожно и медленно, будто под ногами качался натянутый над пропастью канат. В одном из окон горел тусклый свет. Неприятно всплыло воспоминание, что это сама Уиллоу в спешке не погасила его, торопясь на роковой бал. Что в маленькой комнате еще висит проеденное молью платье, которое она так ни разу и не надела. Что там еще ждут владелицу три игрушечных медвежонка, можно сказать, родственника ее плюшевого Берни. «Добро пожаловать домой!» — гласила надпись на шерстяном коврике у порога. Щелкнул замок. Входная дверь распахнулась и ветер со свистом ворвался в пустую прихожую. Алые шторы заколыхались, как флаги. Уиллоу несколько мгновений так и простояла, вслушиваясь в хлопки и щелчки этих штор, в постанывания картин на стене. Стоило наконец зайти внутрь, закрыть за собой дверь — как пойманный в ловушку ветер испустил дух. Стало тихо, как в склепе. На кухне сверкала чистая, выстроенная в ряд посуда: чашки, тарелки, столовые приборы. В шкафчиках над плитой теснились упаковки хлопьев, муки, чего-то еще. Тикали настенные часы. В серых тумбах удалось найти молоко. Не то что бы Уиллоу сильно проголодалась… Просто думала забить желудок и заесть тревогу. Взять тарелку, взять хлопья, залить молоком. Ву-а-ля! Завтрак чемпионов готов… вернее никудышный обед. Все-таки время уже перевалило за полдень. — Спасибо за еду, мам, — сказала Уиллоу в пустоту, так и не поев. Потом она с неохотой зашла в свою комнату. Уиллоу почему-то казалось, что здесь ее встретят портреты, фотографии «любимой матушки», но на прикроватном столе оказалась только стопка старых рисунков и дневников. На крышке комода сидели плюшевые звери. На пурпурных обоях красовались цветочные узоры. Если не знать, чья это комната, можно решить, что маленькой девочки. И понимать это было неловко, даже как-то гадко. «Моя хорошая, моя красивая доченька», — отозвались в сердцах сладкие и по-своему жуткие слова матушки. Усталая и потерянная, Уиллоу сама не заметила, как рухнула на кровать. Еще недавно подобное казалась совершенно непозволительной роскошью! Вот теплый и мягкий матрас, вот пуховое одеяло, вот печка рядом. Но все же… лежать под шкурами бифало в объятиях джентльмена-ученого было как-то спокойнее. Пускай рядом шумел темный лес, пускай рядом охотились чудовища, а все же тогда Уиллоу чувствовала себя в безопасности. Верила в следующий день. Верила в их с Уилсоном мечту о спасении. Она прижала подушку к груди, все думая о минувших днях и объятиях. Она без конца повторяла, что нужно дождаться полнолуния и… Все станет хорошо. Все станет понятно. Все станет так, как должно быть. Так и прошел этот понурый день. Прошла ночь, полная коротких одинаковых снов… А потом наступило утро: пасмурное, с редкими просветами в свинцово-сером небе. За двумя узкими окнами будто в вальсе кружили снежники, слышался частый собачий лай. В теле по-прежнему ощущалась слабость, на языке теплилась едкая горечь. На голод было плевать. Свербела, все нутро снедала тоска. Вдруг кто-то постучал. Один короткий удар, за ним другой. Потом еще два глухих удара. Уиллоу не сразу поняла, что на пороге стоит гость или гостья. Сердце сжалось. Ей на мгновение показалось, что кто-то пробрался в дом и стучится прямо к ней в комнату. Может, человек, а может — Тень… Крепко сжав медвежонка Берни, пересилив испуг, Уиллоу сперва осторожно вышла из комнаты, потом проследовала к входной двери через прихожую. — Кто там? — спросила она еле слышно. — Друг. Я друг. Ты должна меня помнить! — ответил встревоженный девичий голосок. Чуть дрожащая рука нерешительно коснулась дверной ручки, надавила, потянула на себя. Ветер снова ворвался в прихожую. На пороге стояла маленькая светлая девушка, увернутая, несмотря на холод, в легкое пальто с поясом. Глаза у нее были огромные и голубые, как у младенца. В руках ютилась какая-то коробка с атласной лентой. Цветочный венок на голове служил оберегом от ночных тварей. Уиллоу прекрасно знала это. Точнее… теперь знала. — Венди Картер! — догадалась она, шумно вздохнув. Девушка коротко кивнула в ответ. Хотела заговорить, но Уиллоу опередила ее: — Твой дядя Максвелл был самым отвратительным, и в то же время самым милосердным человеком из всех, кого я знала. — Мой дядя был странным, пожалуй… — ответила Венди растерянно и даже виновато. — Он уже в прошлом, мисс Картер. — Ты… победила его? — глаза девушки заблестели, заслезились. То ли от горя, то ли от радости, то ли просто от холода. — Максвелл сам себя победил. — А тебя значит… — Мне он помог бежать из Константы. Так же, как и тебе когда-то. Ты проходи, раз уж пришла навестить, — Уиллоу робким жестом пригласила девушку в дом. — Простудишься же, если дальше будешь тут стоять. Венди благодарно поклонилась. — Кстати, я принесла тортик, — сказала она по-детски умилительно и переступила порог. В матушкиных закромах нашлись кофе и печенье. Рядом с плитой лежали спички, стояли кувшин с водой и медная турка. Уиллоу по старой памяти включила газ, чиркнула спичкой и разожгла огонь. Такой родной, теплый и совершенно ручной. Безопасный. Странно все это было… Странно, что теперь огонь помогал ей варить ароматный напиток, а не убивать какую-нибудь зубастую тварь или жечь деревню свиней. — Как ты только меня нашла? — Сначала я думала, ты погибла, мисс Фэй, — говорила Венди, распечатывая коробку с лентой. — Я долго искала тебя в списках уцелевших. Очень обрадовалась, когда увидела знакомые имя и фамилию. Потом узнала и твой адрес. Я хотела навестить тебя еще в больнице, но не вышло… — Понимаю, — сказала Уиллоу, не отводя глаз от плиты и огня, — все-таки туда обычно приходят родственники, а мы с тобой… — Всего лишь сестры по несчастью, — невесело усмехнулась Венди. Закипел кофе. На столе появилась клетчатая скатерть, появились чашки, тарелки и, наконец, кремовый торт в шоколадной глазури. Такой, который обычно едят на День Рождения, иногда на Рождество. Для полноты картины не хватало лишь зажженных свечей, пожеланий благополучия и дурацких колпаков. — Как давно это было… Ты пыталась предупредить об опасности, а я тебя не слушала, считала сумасшедшей, — вспомнила Уиллоу, разливая горячий напиток по чашкам. — Ты искала господина Хиггсбери, а в итоге нашла его я. Нашла и снова потеряла. Год… Целый год прошел с нашей с тобой встречи! — В этом мире всего десять дней, — осторожно уточнила Венди. — Ах, точно! Я снова забыла… В ту минуту Уиллоу поняла, что еще долго будет перестраиваться с константского времени на местное. На человеческое. — Хиггсбери. Ты сказала, что потеряла его… — Венди опустила глаза. — Он жив? — В каком-то смысле… — идиотский нервный смешок тронул губы. — То есть? — Его убили Чарли и злые цветы, — призналась Уиллоу, до боли сжимая кулаки, мысленно возвращаясь в тот день. — Максвелл хотел мне помочь. Он провел ритуал воскрешения, я отдала ему часть своих сил, ровно половину жизни, но в итоге… Нам удалось вернуть только призрака. Да, разумного. Да, все помнящего. Но… Повисла мрачная пауза. Она бы переросла в игру в гляделки, если бы Венди не начала расставлять тарелки: одну напротив себя, вторую напротив Уиллоу, две другие поставила по краям, словно за стол должны были сесть еще гости. Потом она вязла нож, разрезала торт пополам. Потом поделила на четыре части. — Как несправедливо все это. И как знакомо! — с трудом смогла снова заговорить Венди, ее лицо сделалось печальным и трогательным, как у фарфоровой куклы. — Видишь ли, моя сестра — Абигейл тоже в некотором роде… — П-призрак? Венди мрачно кивнула в ответ, откладывая нож в сторону. — Ее не стало, когда мне было двенадцать. В этом мире. Не в том. Не в Константе. В те дни нас с отцом часто навещал дядя Уильям. Он был хороший… тогда. Он играл, возился со мной, учил всяким фокусам. Нам было весело, я часто улыбалась, а потом… Кроха-Абигейл разбилась, и я несколько дней безутешно рыдала. Мой папа, не знал, чем помочь, а вот дядя Уильям… предложил показать очередной фокус. Он взял меня за руку и отвел к зеркалу. Помню существ по ту сторону — страшных, клыкастых. Они называли дядюшку Максвеллом. Они говорили, что поведают о новом тайном знании. И поведали. Мой дядя прочел заклинание, а потом… Бесплотный дух сестры действительно вернулся, мы с Абигейл стали связаны до гробовой доски. Вот только… Тогда я была слишком маленькой. Тогда я не знала, что за все надо платить. И в этом, и в том мире. — Потом твой дом сгорел? — Уиллоу не хотела ранить гостью, эти слова сами нечаянно сорвались с языка. — Нет, что ты! — резко возразила Венди. — Никакого огня не было. Просто те существа, Тени, пришли через время, поманили меня к себе. И вот, я очутилась по ту сторону зеркала. Дядя Уильям не желал мне зла, он даже не знал о той ночи… — говорить ей становилось все труднее. — Знаешь, мой папа потом… Впрочем, давай не будем о нем. Пожалуйста. — Конечно, не стоит… Уиллоу покачала головой, и только-только решилась положить кусок торта себе на тарелку. Волнение гостьи передалось и ей. В потухших глазах Венди, однако, не было ни слезинки. Только ее опущенные руки мелко дрожали, дрожал подбородок, дрожали мягкие губы. — В Константе мне повстречался Уилсон Персиваль Хиггсбери, — собравшись с мыслями, продолжила светлая девушка. — Еще повстречались другие выжившие — такие же обманутые злом люди. Мы все искали выход, но нашла по итогу лишь я. И то не без помощи дядюшки Максвелла. Потом я жила, я существовала, я виделась с Абигейл в полнолуние, и… Хотела как-нибудь спасти Уилсона, пыталась уберечь от Теней других людей. В последний раз тебя, мисс Фэй. Впрочем, дальше ты и сама знаешь… Чужая боль ощущалась, как своя. Сердце ныло и обливалось кровью. Хотелось обнять маленькую Венди, хотелось утешить. Хотелось скинуть маску серьезности и разрыдаться с гостьей на пару, но… На это у Уиллоу не хватало решимости, смелости. Именно в этот момент не хватало тех качеств, что спасали ее от смерти в Константе. — Может, уже съедим по кусочку торта? — только и смогла предложить Уиллоу, силясь разрядить обстановку. Венди не стала возражать. Она вязла свой кусок торта и даже съела немного. Выпила кофе. Потом снова была затяжная пауза. Было невыносимое тикание часов. Через время Венди попыталась завести беседу на житейские темы: о шитье, о моде, о видных кавалерах… А Уиллоу так и не могла поддержать ни одну из этих тем. Любой разговор медленно и неприятно перетекал в воспоминания о Константе: о Максвелле с Чарли, о бифало с мышелисками, о зимних морозах и обжигающих кожу весенних дождях. Уплывали массивные тучи. К вечеру на город стали ложиться сумерки. Такие едкие, ядовитые, бледно-розовые. Луна показалась раньше, чем ожидалось. Огромная и завораживающая, она взошла над деревьями и соседскими домами. Бледный свет заблестел в окнах, на мебели, на волосах окунувшейся в старые воспоминания Венди. — …и вот, раздался звонок телефона, — говорила светлая девушка. — Помнишь, как Уилсон смог мне дозвониться прямо из Константы? — Разумеется, — ответила Уиллоу. — Мы думали, это какой-то обман. А у горе-короля в пещере действительно был телефон, позволяющий общаться между мирами. — Я призналась Уилсону, что Максвелл — мой дядя. Я попросила помочь ему, потому что знала — он больше не хотел зла. Он уже очень давно грезил об искуплении! Небо постепенно темнело, и редкие звезды зажигались на нем, выстраивались друг за другом, напоминая ожерелье из драгоценных камней. — Мне кажется… Луна трижды сверкнула в легком золотом тумане, будто случилось затмение. Уиллоу так и недоговорила. Слова застыли в горле, когда за их с Венди столом в момент появились две призрачных фигуры: одна, похоже, девичья, другая мужская. Яркий свет все бил в окна, фигуры постепенно оформлялись, очерчивались. Оказалось, что почти незримая девочка носила платье и бант, на мужчине же был ужасно знакомый жилет. Еще он носил безумную стрижку. Еще он… — Уилсон! — не сдержав радости, громко воскликнула Уиллоу. Она бы узнала джентльмена-ученого из тысячи других людей. Неважно живых или не совсем… — Тортик, дорогие гости? — посмотрев сначала на одного, затем на другую, предложила Венди. «Конечно! Для нее видеть призраков — в порядке вещей», — догадалась Уиллоу. Она встала из-за стола и бросилась навстречу любимому джентльмену-ученому, позабыв, что никогда не сможет обнять его. В этот короткий миг было совершенно все равно на приличия. На законы мироздания тоже хотелось плюнуть. Хотелось отринуть одну только гадкую мысль, что Уилсон не состоит из плоти и крови. — Здравствуй, мой хороший! Уиллоу не заметила, как прошла насквозь возлюбленного. Как моргнул его призрачный силуэт. Как блеснули его взъерошенные волосы. Как едва колыхнулись его раскинутые руки в этот момент. Как суровый ветер ударил по хрупким стеклам и зло засвистел. «Ничего, — думалось Уиллоу, — ничего! Главное, что Уилсон все-таки пришел. Здесь! Он здесь! В моем доме! Теперь в нашем с ним доме…» На сердце стало тепло, несмотря на жуткий холод в кухне. Огонь в груди запылал с новой силой, тело отозвалось приятной дрожью, плечи расслабились. От подлинного восторга захотелось расцеловать целый мир. Малютка Абигейл распустила прозрачные волосы, поклоном поприветствовала сестру и тихо села за стол. Уилсон же еще какое-то время неподвижно стоял в полосе лунного света, завороженно глядя на Уиллоу. Словно призраком была она, а вовсе не он. — Я помню бой с Тенями… — наконец проговорил джентльмен-ученый колеблющимся голосом. — Я помню, как мы с тобой не хотели умирать, миледи Фэй. Помню, как обещал защищать тебя до последнего. Помню наше поражение… Я думал — это конец. А это, похоже, было только началом еще одной жизни. — Умничаешь ты так же, как несколько лет и циклов Константы назад! — ободрившись, вставила Венди, как дитя, сверкая глазами. — Где я теперь? — спросил призрак, глядя то на Уиллоу, то на Венди, то на ее сестру Абигейл. — Что это за место? Был бы верующим, решил бы, что нахожусь в раю… — Нет, Уилсон, — заулыбалась Уиллоу, безуспешно пытаясь потрепать его за волосы. — Это место гораздо лучше, чем рай. Мы с тобой, наконец, дома!

***

Обстановка вокруг напоминала родительское поместье в канун какого-то празднества. Может, Рождества, а, может, Дня Рождения. Переход между мирами — штука сложная и не объяснимая наукой. Уилсону казалось, будто он растерял добрую половину воспоминаний. Будто теперь и не помнил ничего из стародавних дней, кроме торжеств, лиц родителей и подаренного отцом оловянного воробушка. Призрачная оболочка в родном мире, Непостоянстве, тоже ощущалось иначе… Не было той поразительной легкости, что в Константе. Сила притяжения упорно тянула туловище к земле. В довесок оно еще и зудело, как после шлепков крапивой, сияло, как факел, стоило яркому свету коснуться хотя бы кончиков волос. — Отчего же вы стоите? Присаживайтесь к нам, господин Хиггсбери, — коротким жестом пригласила его малютка-Абигейл. «Она точно такой же призрак, как я! Она существует силами той же злой магии! Она билась за Венди каждое полнолуние… — побеждая смятение, думал Уилсон. — Она… ведь так и не выросла! Столько времени прошло, а Абигейл — дитя. Так значит… Я тоже больше никак не изменюсь? Я тоже не стану взрослее?» Расположившись за столом, Уилсон снова посмотрел на Уиллоу, на ее абсолютно счастливое, ясное лицо, пытливо заглянул ей в глаза. Как же чудесно… Как же здорово было снова видеть любимую такой: веселой, настоящей. Не испытывающей мук и страданий. Хотелось думать только о ней, а не о взрослении, не о трудностях существования в бесплотном теле среди живых людей! — Милые леди, не сочтите за грубость… — Уилсону показалось, после этих слов он слишком наиграно и театрально развел руками. — Вы подали чудесный ужин, но боюсь, я не сумею притронуться к праздничному торту. — Просто делай вид, что тоже жуешь, представляй, что ощущаешь вкус — посоветовала Венди. — Моя дорогая Абигейл смогла этому научиться за пару месяцев. — За четыре месяца и девять дней, — отчего-то печально уточнила сестра. Вновь нахлынула тревога. Уилсон изо всех сил постарался не выдать ее: чинно покивал в ответ и повел краешком губ. Так, как обычно делала мама, когда требовал от нее этикет. Так, как делал отец при важных гостях. — А ведь фантазировать вовсе не сложно, — заявила Уиллоу, и вдруг торжественно подняла несуществующий фужер, — как насчет невидимого шампанского, друзья мои? Кажется, так она решила разрядить обстановку. Кажется, у нее даже получилось. Уилсон вновь устремил внимание на нее, а переживания постарался запрятать в долгий ящик. — Ну, тогда с тебя тост, — сказали Венди и Абигейл в один голос. Они обе сделали вид, что в пальцах сжимают бокалы, обе замерли в ожидании торжественной речи. Замер и сам Уилсон, одобряя смекалку возлюбленной. — Дорогие гости! — обратилась она ко всем, но смотрела почему-то только на Уилсона. — Я хочу, чтобы теперь у нас все было по-новому. Да, всякое может случиться… Но знайте, где бы вы ни находились, теперь я всегда буду знать, что вы рядом. И Уилсон захлопал в ладоши. Да, пускай беззвучно… Сейчас это было совершенно не важно. Важно, что следом зааплодировали все остальные. Теперь празднество действительно больше напоминало Рождество, нежели День Рождения. Как ни крути, а матушка Уилсона говорила очень похожие, очень теплые слова отцу и гостям каждый зимний праздник. Как ни крути, потом экономка приносила индейку, лимонад и пирожные. Потом наступала полночь и все семейство весело гуляло до утра. «Утро… А что, о великая наука, со мной будет утром? — задумался Уилсон, а потом просто решил: — Утро вечера мудренее!» Он снова пытался притворяться живым, настоящим. Он пробовал рассказывать забавные истории и шутки из своей почти забытой земной жизни. Пробовал смеяться, но получалось, правда, так себе… Вместо смеха раздавались просто какие-то фантомные раскаты. И хорошо еще, что они никого не пугали. Хорошо, что милая мисс Фэй продолжала поддерживать его, не отходя ни на шаг. Когда настенные часы пробили двенадцать, свет луны слегка поблек. То ли из-за приплывших облаков, то ли из-за дыма, повалившего из печной трубы соседского дома. Торт в шоколадной глазури был съеден, а кофе допит. Венди и Абигейл играли в какую-то странную детскую игру, смысл которой джентльмен-ученый никак не мог уловить. Спросить правила, включиться в разговор сестер он все не решался. — Эй, Уилсон, — окликнула его Уиллоу. — Может, выйдем на улицу, подышим воздухом? — Я с удовольствием, — ответил он, и направился вслед за возлюбленной. Кажется, сестры не заметили их ухода. Уиллоу прикрыла входную дверь, затем облокотилось о перило на крыльце. Она долго и задумчиво смотрела вдаль, на город, что сквозь высокие ели казался просто бесконечной россыпью электрических огней. Она взяла с собой коробок, и зачем-то зажигала спичку за спичкой, грея руки, завороженно смотря на огонь. — Как думаешь, — невзначай спросила Уиллоу, — Венди было сложно начинать все заново? Ну, в этом мире… А Абигейл? У них ведь никого не осталось… — Думаю, не слишком сложно, — рассудил Уилсон, делая вид, что тоже облокачивается о перило. — Кто-кто, а они даже в Константе умели с легкостью заводить друзей. Все в нашем лагере их обожали. Я считаю, в этой жизни важно одно: знать, что ты кому-то нужен. Дорог, в конце то концов. — Это правда, — кивнула Уиллоу не отрывая глаз от очередной зажженной спички. — Да и к тому же теперь у них есть я и ты. — А мы друг у друга, — пытаясь похлопать возлюбленную по плечу, добавил Уилсон. — Знаешь, это все так… — Уиллоу бросила спичку и заглянула ему в глаза. — Так сложно и удивительно. Когда я очнулась в больнице, думала, за мной никто не придет. Думала, ты останешься просто воспоминанием, просто сном… Я не знала, как буду дальше существовать и что буду делать. Оформлять наследство? Хоронить несуществующую теперь матушку? Искать работу? По правде говоря… — Уиллоу снова посмотрела на город. — Я и сейчас не до конца понимаю, как жить оставшуюся половину жизни. — Ты могла бы… — немного растерянно начал Уилсон, — посвятить себя науке, как я когда-то. — Брось! Наука — это явно не мое, — с этими словами ярко вспыхнула очередная спичка. — А если пойти в медиумы? Думаю, мистицизм еще в моде, — Уилсон свел невесомые брови и дальше уже говорил, охваченный новым потоком мыслей. — Или показывать фокусы с огнем? Ты же еще владеешь магией? Люди… Люди любят зрелища! — Только я пока не люблю людей… Уилсон попытался вздохнуть, но вышло так себе: слишком неестественно и надрывно. Тоскливая улыбка в этот же момент скользнула по губам Уиллоу. Она хотела зажечь еще одну спичку, но вдруг передумала. Серенький коробок бесшумно упал на плетенный стол. — А еще можно продать этот дом, — легким движением руки Уилсон очертил особняк, — и уехать жить к океану. Помнишь, мы как-то мечтали?.. — Или к тебе в Типперэри, — усмехнулась Уиллоу, ее лицо снова стало светлым, мечтательным. В чертогах разума обрисовался поразительной красоты образ: вот солнечный день и крики чаек; вот волны бьются о валуны, а рядом стоит ухоженный домик; вот милая мисс Фэй хлопочет на кухне и зовет Уилсона к обеду. Пахнет кругом восхитительно: соленой водой, выпечкой, почему-то еще розами. Слышен прибой и, кажется, детский смех. Слышна сама жизнь… Та, что, как ни крути, никогда не настанет. Та, о которой они с любимой теперь будут грезить, пока смерть наконец не разлучит их. — Знаешь, — изрек Уилсон, собрав уже другие, более сложные мысли в кучу, — мне кажется, самое главное остаться человеком. Что бы ни случилось, не уподобиться всяким тварям, ради мечтаний. Понимаешь? — Возможно, ты прав, — согласилась Уиллоу вполголоса, — просто я пока правда не знаю, что будет дальше. Я даже не знаю, что буду делать завтра, когда Венди уйдет, а вы с Абигейл просто исчезнете…. Из-за облаков снова показалась луна, очертив контуры покрытых снегом деревьев. Стих ветер, и рядом повисла глухая чуткая тишина. Только вдали слышались отголоски городского шума, грохот железной дороги. Там бурлила жизнь, а здесь время словно навечно остановилось. — Все будет, как надо. Теперь же давай не будем о грустном? — тембр Уилсона стал мягким и бархатистым. — Как ни крути, у нас впереди еще целая ночь.