Plevne

      Бьется о стены, молотит кулаками, сбивая кожу с костяшек о шершавые бетонные стены в трещинах-царапинах, намалеванных словах и сердцах. Молча кричит и злится, замазывая кровью нарисованные неаккуратные сердца. Еще и еще, больше, сильнее, распаляя боль и ненависть.       Выпотрошенные внутренности, переломанные гипотетические кости, затопленные, растворенные в черной грязной слизи-воде, где-то там еще трепыхающееся в осколках-остатках ребер сердце.       Почему?! Почему всё так?! Почему всегда всё так?!       В этом чертовом городе не осталось ни одного места, уголка, где бы не всплывали воспоминания, где бы не пахло тем человеком.       Так ведь бывает, черт, да почти у всех — ты остаешься один на один с болью, немыми криками, невыплаканными слезами, а потом, где-то в заброшенном исписанном граффити доме, срываешься, разбивая руки в кровь, перемешивая ее с пылью, чернилами, каким-то дерьмом, что вылили на стены.       Да какая теперь разница, что с чем перемешается, ведь жить дальше с этой кучей обломков-осколков внутри, заставляя сердце биться пореже, заставляя себя забывать, не думать, вычеркивать, не ловить запахи-звуки-воспоминания? Заставляя себя ненавидеть закаты, встречаемые раньше вместе, вдвоем, рассматривая, как солнце полосит небо в красно-ало-желто-оранжево-сиреневый, как выделяет бугорки подсвеченных, подкрашенных облаков, составляя причудливые следы добрых причудливых зверей-существ, населяющих небо. Больше не поднимать головы, когда чертов диск ползет к недостижимой линии горизонта, натягивать кепку совсем на глаза, оставляя себе маленький пятачок под ногами серо-грязного асфальта.       Заставляя себя ненавидеть, игнорировать любой лай, любой дружественный «виль» хвостиком, не тянуться к рюкзаку, не вести за руку в магазин, чтобы купить сосиску-колбаску и покормить хвостика, преданно-просяще заглядывающего своими темно-кофейными глазами в глаза. Отказываться от животных так глупо, но смотреть на них только в свою пару глаз слишком больно.       Заставляя себя ненавидеть лето, запах скошенной травы, шелест листвы, мягкость пледа; вкус самого дешевого печенья, купленного в дороге, потому что все деньги ушли на сосиски-колбаски; зубы-сводящую ледяную колодезную воду, добытую почти что нереальной акробатикой — ведро худое, с широченной дыренью в дне, что пока поднимаешь, тяня за влажную цепь, вся вода утекает обратно, спрыгивает, десантируется по капельке обратно к своим.       Заставляя себя ненавидеть дожди, летние, яркие и сильные, те, что кончаются радугой — сколько цветов в радуге? Хочешь, я тебя обниму и посчитаем вместе?; или потопами-ручьями по всему городу, когда ливневки забиты, не чищены со времен царя Гороха и босиком, держа в руках кроссовки, по лужам, под одним зонтом, ловя отражение огней в воде, отблески, сияния, звуки дождя, сигналов машин и свиста восторженной публики, ставшей невольным свидетелем этой босой прогулки.       Заставляя себя ненавидеть знойный холод, когда руки под куртку, чтобы согреться, когда дышала на любимые-дорогие ладошки, пытаясь отогреть, когда тянула руку и получала помощь-поддержку, — я бы себе не доверяла! Во мне не так много сил, чтобы удержать двоих!       — Вдвоем падать веселее.       Пальцы горят, уставшие запястья скручивает и кочевряжит, сил нет ни в ногах, ни во всем теле, в воздухе прогоркло пахнет дешевыми сигаретами и пыльной кровью. Сырой бетонный пол отдает плесенью и мхом, иногда мочой и алкоголем, но совсем уже плевать, вставать придется потом, когда-нибудь, когда появятся силы собрать всю ту кучу дерьма, в которую превратилась и идти снова в мир, к живым, настоящим людям, улыбаться или…       — Твое единственное желание в спасении. Но ты хочешь, чтобы тебя спасли.       Не шевелится, молчит, прикоснувшись щекой к грязной стене, чувствуя ягодицами холод осеннего бетона, пропитанного постылыми ветрами и дождями.       — Только никто и никогда не будет спасать тебя. Такое бывает только в сказках.              — Я знаю, — скрипуче отвечает она. — Знаю.       — Но продолжаешь хотеть.       — Мечтать, — поправляет. — Всё, что мне осталось — лет шестьдесят, может, если повезет, семьдесят, хотя сложно будет это назвать везением, в талой промозглой пустоте, с замазанными кровью сердцами на стенах, с выломанными, вытянутыми наружу острыми костями, что не делают движения неуклюжими, но рвут-кромсают мою душу при каждом вдохе-шаге.       — Это обычное дело для тех, кому не повезло, — с бесцветным безразличием комментирует голос.       — Почему я? Что я сделала не так?       — Ты спроси не «почему», а «зачем». Зачем тебе это? Зачем тебе мучиться, страдать, любить? Разве не ты сама выбрала это? Не ты сама открыла свою душу, не ты сама потянулась на эти встречи, не ты шла под одним зонтом? Зачем?       — Затем, что я была счастлива.       — У кого-то и этого нет.       — Не верю.       — А зря…       Замолкший голос опускает заброшенную комнату в непривычно звенящую тишину, затекшие конечности отзываются покалыванием, заставляя все же сменить позу, встать, встряхнуться. Ярко-оранжевый диск уже сбежал за линию горизонта, — наконец-то, — позволяя, не прячась от призраков-воспоминаний, выйти и вернуться домой.       Зачем всё это было?       Так бывает, происходит, наверное, почти повсеместно: любовь — чертова химия мозга, заканчивается, растворяется, словно ее и не было, оставляя в боли, кусках-картинках воспоминаний — неужели было, или выдумалось, приснилось в дикую летнюю жару-парилку, породилось в воспаленном перегретом мозге?       Ничего не осталось.       Совсем ничего. Так бывает.       И никто не придет.       Так бывает еще чаще.