Снеговик

– Тебе надо как-то дальше же.. – Да, мне как-то надо, надо как-то. Рот сухой и вязкий, слова пустые, соскальзывают противной шелухой. Надевает куртку, ноги в ботинки. Аккуратно закрывает дверь. Скорее в лифт. – Только бы никого в лифте, не хочу никого. Мне надо как-то. Упирается лбом в серую холодную стену со старательно отмытыми каракулями. Чёрный маркер въелся в пупырчатую серую краску, но слов не прочесть. – Пусть никто не зайдёт, пожалуйста! К кому я? К нему? Нет его! Нет! Никого нет! Мимо стекла с консьержкой, на улицу. В лицо – миллиард ледяных пуховых иголок. И колет, и щекотно. Летят, роятся, лепятся к ней и друг к дружке – первобытное месиво. Зачем? Всё равно. Спускается по лестнице. Парк, большой, невидимый почти за снежным океаном. Идёт сквозь снег, по тропинке, уходит вглубь, укрываясь пушистой шубой, растворяясь в том, что летит вверх, вниз, в стороны. Прислонилась к стволу – с другой стороны вертикальный сугроб, запустила руки в него. – Вот так застыть. Забыть. Бред. Всё это бред. Я сплю. Хочу проснуться. Ест снег, всхлипывает. – Не проснусь. Я в аду. У кого там был ледяной ад. У викингов. У него была книжка про викингов. Или мультик, драконы какие-то, шлемы рогатые. Смеялся и ныл: «Хочу дракона! Чёрного!». Вцепилась в ствол. В руках – ком снега. Мнет его, катает. Уронила на снег, прокатила, потом ещё, ещё. Ледяными пальцами выкатывает. Ещё, ещё, один на другой. – Вот какой ты вышел. Маленький мой. Морковки нет, извини, вот шишка – курносый ты мой. Вот веточки – лапки. Не лапки – ручки. Держу за ручки. Мёрзнут ручки. Идёт домой. Всю ночь: «Мёрзнут ручки. Мёрзнут же ручки!». Утром встала, открыла его шкафчик. В первый раз открыла. Привычно взвыла внутри. Сухими глазами оплакала полку за полкой – футболки, свитерки, джинсы, вельветовый костюмчик с щегольской бабочкой к нему. Вот, вот они, красно-синие, с белыми лисятами. На большом пальце – затяжка длиннющая, болтается красной петлёй. Петлю поднять бы. Поднять бы петлю. Нельзя думать, надо идти. Иду, уже иду! Ручки мёрзнут. Идёт, лифт, ступени, белый пух горами. – Где он, где? Где? Куда я вчера? Паника, тошнит сразу же. – А, вот, вот, да! По тропинке сюда, потом беседка, здесь повернула, кусок забора и мимо тех кустов туда. Вижу тебя, мой маленький! Ручки мёрзнут, конечно! На вот, надену давай. Вот и тепло ручкам, видишь! Хорошо надела, крепко, не потеряешь теперь. Натягивает на странно гибкие веточки. Вторая половина марта пришла ливнями. Она проснулась от громкого щелканья капель по карнизу за окном. Вскочила. – Дождь! Дождь! Второпях, наспех – джинсы, на босу ногу – ботинки. Куртка на ходу. Лифт, скорее же. Скорее! Бежит, лестница, тропинка в чудовищных лужах. Они выливаются в ботинки. Беседка, поворот. – Нет. Нет! Нет, нет, нет, нет! Неровный конус истаивал, покрываясь дырчатой хрупкой коркой, тут же оплывающей под тяжёлыми каплями. Шишка лежала на снегу. Одна ветка застряла в конусе, уцепившись за хрупкую острую корку. Вторая съехала вниз. – Варежки? Оглядывается, сумасшедше водя головой по сторонам. Она не смогла прийти вчера - спустя почти полтора месяца впервые вышла на работу. Но позавчера – была, и варежки были здесь. И ни разу за это время сюда никто не приходил, никаких следов, кроме её собственных. Птица? Собака? Пусто. Внутри пусто. Наклонилась машинально, подобрала соскользнувшую веточку. Заметила красную пушистую нитку, зацепившуюся за маленькие тонкие отростки. Трясущимися руками аккуратно распутала, сжала в кулаке.