Remedia Amoris

      Кафе стремительно наполняется людьми.       Сынмин поглядывает на часы, мечтая оказаться дома — на самом деле он безумно устал. Сложная операция, разговор с Минхо, обескураживающее поведение Лии и вишенкой на торте — сообщение от Черён, приговором лежащее в телефоне. Непрочитанное. «Прости, что снова пишу. Знаю, что не ответишь, и наверное даже к лучшему. В голове так много мыслей. Когда ты предоставлен себе на полтора часа с лиричной музыкой в…». Сынмин не рискует вникнуть; совесть берёт эго в заложники.       Это будет неверно — перейти в диалог и напустить морок на чужое сердце. Молодое, пылкое, способное найти кого-то под стать возрасту. Сынмин не жалеет, что выбирает семью, — он делает это осознанно, — однако внутри затаивается крохотное «а что если». А что если Судьба распорядилась бы иначе…?       Кардиохирург Ким не позволяет идее прорасти глубже. Пустить корни; все гипотетические исходы как контролируемая напасть, сдерживаемая силой воли и ответственностью. Ему придётся жить с этим; с тем, что его родственная душа и человек, которого выбирает разум — разные люди. С Лией Сынмин представляет и старость, и детей, если они в будущем захотят ещё парочку, с ней он готов ко всем потенциальным сложностям. И любит он её всецело, даже те фундаментальные различия, сталкивающие их мировоззрение до взрыва. С Черён всё по-другому — легко. То ли в силу разницы в возрасте, то ли истинности, Сынмин не ощущает камней преткновения. Он вообще не задумывается, как себя с ней ощущает. Всё происходит настолько самобытно и естественно, будто их души — старые приятели, блуждающие по временным закоулкам в поисках друг друга. И нашедшие.       Вот только лучше бы Сынмин не встречал Черён никогда.       — Если вы поели, я могу забрать? — интересуется работник зала, пугая ненароком. Сынмин вздрагивает, локтем сбивая планшет с тонким блокнотом, что больше похож на тетрадь. Гаджету везёт — тот приземляется на сидение, а вот записи оказываются прямиком на полу. На влажных следах от обуви, подогнувшимися листками к низу. — Ой-простите-       — Ничего, — Сынмин лезет рукой под стол, поднимая тетрадь за корешок. Работник зала составляет посуду на поднос, пока кардиохирург Ким оценивает количество урона. Да уж, придётся подвинуть отдых и свозить Лию в канцелярский; она каждый вечер выписывает что-то перед сном. И если сегодня пропустит, то будет тоскливо мучиться с листками А4. — Спасибо.       Работник зала удаляется в направлении других столиков, оставляя Сынмина в одиночестве. Тот изучает страницы, заляпавшиеся сильнее всего: расцепляет их, не позволяя склеиться вновь. Сынмин искренне избегает чтения личных записей, не концентрируется на словах, но взгляд всё же выхватывает броское «предлагаемые пособия». Затем снует к продолжению «пособия матерям-одиночкам», «является ли истинность значительным фактором?», «формат рекомендательных писем», URL-сайта для обращения в социальную службу — и для чего, черт возьми? Сынмин не понимает; он забывается, перелистывая на списки адресов, метража и стоимости аренды.       Лии не нравится, где они живут? Но почему она ничего не говорит? Сынмин внимательнее вчитывается в перечень районов: Джунгранг-гу, Гансо-гу и другие обедненные инфраструктурой окраины. В большинстве из мест Сынмин прежде не бывает — он, конечно, не из богатой, но весьма обеспеченной семьи. А потому в такие закоулки не снуёт. И променять двухкомнатную квартиру в хорошем районе с охраняемой территорией на это…? Нет, всё-таки у происходящего должно быть объяснение. Может, Лиа просто задумалась об инвестициях в своё жильё?..       …       «является ли истинность значительным фактором?»…       … О, черт.       Догадка звенит в голове громче колола.       Сынмина пробивает дрожь. Лиа знает. Но как? Дурацкий Ли Минхо? Неужели поделился разговором? Впрочем записи не выглядят свежими; тогда откуда? Черён? Нет, исключено. Она слишком деликатна, к тому же до смерти боится реакции Джисона. Тогда… неужели Сынмин был настолько неосторожен, что прокололся сам…?       От жужжащего роя мыслей становится тошно.       Сынмин не пятнает совесть, а растерян так, словно совершает преступление с отягчающими. Они с Черён просто общаются — не более. Он не предаёт возлюбленную греховным, интимным, способом, наоборот Сынмин противится нутру, придерживаясь постулата: «это ничего не значит».       И вообще… Почему Лии можно общаться с истинным, а ему нет?       Сынмин знает, что хватается за несуществующую соломинку — ключевое различие между ним и Лией в том, что к своему истинному она ничего не чувствует. А Сынмин чувствует. Когда Черён напивается на студенческой вечеринке и звонит, едва связывая слова, умоляя забрать, поскольку не знает, что делать, он вылетает из квартиры за пять минут. Давится картинками, где она, столь юная и уязвимая, в окружении других болванов-альф с зашкаливающим гормонами. У Сынмина застревает ком в горле; пальцы сжимаются на руле, пока он рассекает улицы лунного Сеула.       Черён обнаруживается у входа в клуб, в компании наряженных однокурсниц — она едва соображает. Сынмин понимает: выбрал опцию «на грани». Но всё же рискует. Договаривается отвезти её к себе, поскольку Лиа на дежурстве, а Джисона лишний раз волновать не хочется. Они отписываются диспетчеру Хану, мол, ночевать Черён будет у однокурсников, и у неё всё хорошо.       Спустя десять минут «у неё всё хорошо» добротно полощет закусками и виски с колой. Сынмин успевает вовремя свернуть к обочине, разблокировать автомобиль, благодаря чему салон машины избегает неприятных последствий. А вот дизайнерской блузе и гранатовым прядям везёт меньше; те безобразно пачкаются в рвоте.       На подъезде к дому взгляд Черён немного трезвеет — Сынмин отводит девушку в ванную, позволяя уединённо привести себя в порядок. Снабжает шортами на веревке и серой толстовкой; Черён выходит с тюрбаном из полотенца на голове. Припухшая, на остатках веселья, с усилием втягивающая аромат таёжных ягод с манжетов.       «Толстовка пахнет кондиционером для белья и тобой — можно я её оставлю, а?».       У Сынмина не хватает сердца просить об обратном.       Даже на утро, когда после стакана с минералкой и аспирином, сидя на кухонном стуле и рассыпаясь в извинениях, Черён клянется, что вернёт толстовку. Одна только мысль, что хоть что-то останется у неё после неприятно греет — неприятно, поскольку подобное не должно происходить в голове тридцать плюс мужчины. Уж точно не в сторону девятнадцатилетней сестры его друга.       Уж точно не когда у него есть любимая женщина, которая ждёт их ребёнка.       Сынмин окончательно выбирает Лию, когда отвозит Черён к Джисону: стоя в слепой зоне окон, получая поцелуй в щёку в знак благодарности и видя, как сестра Джисона храбрится. Ремень безопасности утягивает Черён обратно, точно в предупреждение; Сынмин разбивает ей сердце между пропущенным ударом собственного и усталым: «нам не стоит себя так вести».       «Но разве мы не можем просто общаться?», — наивно интересуется Черён, пока к глазам подкатывают слёзы. Сынмину не терпится их стереть. Утешить, упросить, чтобы никогда не плакала — не из-за него, не из-за любого другого недоумка — будь то хоть однокурсник-прилипала, хоть заносчивая первая любовь. Однако кардиохирург Ким сознаёт, что согласием сделает только хуже. Участливость — как ему видится, он абсолютно не сведущ в подобном; да и кто подскажет? — усложнит ситуацию. Проще злиться и отпускать в прошлое нечто плохое. Отболевшее.       Но если всё верно, то почему от перспективы стать бесцветным воспоминанием живот скручивает?       В тот день Черён уходит с подавленной грустью. Смято прощается, сгребая пакет с сумкой, и едва не спотыкается о поребрик. Спешит перескочить через преграду палисадника, только бы поскорее скрыться от несложившегося ситуэйшншипа. Как будто он — худшее, что могло с ней приключиться. Сынмин провожает ускользающую фигуру взглядом, а после — прислоняется макушкой к рулю. Зажмуривается и мычит еле слышное: «блять». Пронизывающее грудную клетку; остро лупит ладонями, не зная, как иначе избавиться от этой… Этого… Сынмин боится обозвать то, что сформировалось в душе, будто так, безымянным, оно сумеет затеряться в безусловной любви к другой женщине. Будто попытка втянуть носом как можно больше аромата черешни, запомнить, и опрометчивое желание вернуться на пару секунд назад, когда Черён ещё была на расстоянии вытянутой руки, исчезнут сами по себе…       …Пустота на месте от правильного решения до сих пор с ним.       И Сынмин понятия не имеет, как объяснить это Лии. Как не выглядеть подонком, как не заставить думать, что остался из-за семьи, даже если в последнем и есть толика правды. Судя по выписанным кусочкам — она готовится к войне с неучастливым отцом, не иначе. А заметки — Боже. Сынмин посягает на личные границы слишком вопиюще, чтобы остановиться. Чтобы закрыть тетрадь, отключиться от шквала информации, что всё время проходил мимо. Чтобы не увидеть, как делал больно другому человеку, как нехотя издевался, думая, что защищаешь; узнать из листов с чернилами то, что висело в воздухе последние несколько недель. То, что могло быть озвучено, оговорено, решено давным-давно. Оттенки подбираемых слов от страницы к странице становятся тусклее, равнодушнее и смиреннее, точно сменяя эмоциональные переживания на план побега.       Всё это время Сынмин думал о том, как сохранить семью, в то время как Лиа не выбирала остаться.       Это ранит. Дьявол, это впивается настолько глубоко, словно острые клыки предательства добираются до сердца. Это единственный случай в его практике, который Сынмин без понятия как решить — оно саднит и под рёбрами, и вне груди, и сжимается сильно-сильно. Нечто тяжелое — как тип физической боли, что эфемерный, идущий из недр душевной.       — Вот теперь можно ехать домой. — Сынмин настолько погружается в чтиво, что пропускает приближающиеся шаги. Он медленно оборачивается, сжимая тетрадь; Лиа возвышается над ним как палач. Вытирает влажные руки салфеткой. — Что случилось? Почему блокнот грязный и… — Лиа обрывается на полуслове. Взглядом цепляется за обведённую дату на листке и бледнеет. Меж бровей проступает характерный залом, салфетка отправляется в забытие. — Что ты делаешь?       Сынмин проваливается в надеждах сдержать накал. Обида слишком горяча для мировой; она обжигает самолюбие.       — Ты читала мои переписки? — Сынмин играет в нападение. Немного злое и кощунственное. — С каких пор ты мне не доверяешь? Думаешь, я — неблагодарный эгоист, способный бросить тебя вместе с сыном?       — Отдай мне это, — Лиа склоняется над столом. Тянется за тетрадью, прикладывая все силы, дабы отнять вещицу. Сынмин обхватывает края, не позволяя. — Сынмин, ты не должен был читать это.       — Кто бы говорил. Я чувствовал, что что-то не так, но даже представить не мог, что ты подготовила целую апелляционную кампанию против меня.       — Ты не вправе меня осуждать, — Лиа защищается. Встаёт на дыбы, тянется за планшетом и сумкой. Предпринимает ещё одну попытку высвободить блокнот, заточённый во враждебных ладонях. — Не тогда, когда изменял за моей спиной.       — Я не изменял, — кардиохирург Ким подчёркивает голосом. Громко вбирает ноздрями воздух, рассудительностью стесняя боль. Это кажется сюрреалистичным — прожить с человеком столько времени и совершенно не знать его. Не знать, на что тот способен — неужели, Лиа действительно ожидала, что Сынмин совершит за спиной нечто столь подлое? Что он не будет бороться за них до конца? — Ты была в курсе всё это время и ни слова не сказала. Предпочла спланировать уход и организовала едва ли не миссию по лишению меня родительских прав. Будто я трус, который сбегает от ответственности. Будто я мерзавец, который только и думает, как бы закончить всё между нами. Хотя погоди, с последним ты и сама прекрасно справилась.       — Прости, то есть это я виновата в том, что ты скрывал от меня роман со своей истинной?       — У нас не было романа! Я… — Сынмин резво вырастает, хлопая тетрадью по столу. Лиа вздрагивает; её маленькая ладонь в защитном жесте прижимается к кромке живота.       Внутри кардиохирурга Кима края бурлящей лавы притухают; он не может позволять себе срываться. Он не должен позволять себе срываться. Не сейчас, не на них. Давать волю возражениям, даже если обидно, хочется и нужно. Сынмин выдыхает, удерживая рассудок трезвым. Выпускает тетрадь из ладоней и нейтрализует агрессию в голосе, смягчаясь даже в движениях. Он просто устает. Голова переполняется всем и сразу — оттого и теряет контроль.       — …почему ты ничего не сказала?       — Почему? — Лиа же напротив, выглядит так, будто подбирается к краю обрыва. Словно вопрос вскрывает залатанную плотину, а все вихрящиеся эмоции приобретают более масштабные очертания. Айпад стискивается до проступающих костяшек. Глаза блестят от накатывающего отчаяния. — Потому что — а разве могла? Что бы ты сделал на моём месте, если бы увидел, как я каждый день от тебя ускользаю? Если бы нашёл следы присутствия другого человека в моей жизни? Услышал, как произносил чужое, ненавистное имя во сне? Что мне, чёрт возьми, оставалось? Вызвать тебя на диалог и остаться ни с чем? Мне нужно было думать о ребёнке, Сынмин. Мне нужно было всё подготовить.       — К чему? — Сынмин делает шаг вперёд, надеясь дотронуться до женского плеча, но ошибается. Лиа отшатывается, инстинктивно, как если бы перед ней маячила опасность. Даже если в глубине души знает, что Сынмин не посмел бы причинить боль; точно не физически. И точно не сильнее, чем они уже нанесли вред друг другу. — К моему уходу, я прав? В таком случае, ты никого не забыла спросить?       — Думаешь, язвить здесь уместно?       — Конечно нет, — Сынмин едва сдерживается, дабы не наговорить лишнего, — но неуместность не мешает тебе кидаться пустыми обвинениями.       — Пустыми? Ты себя слышишь?! — Сынмин наступает на мину; тон голоса Лии повышается на пару децибел. Прорезает нейтральную музыку заведения, пока аромат ирисов опасливо кислит. Сущность внутри Сынмина сигналит «код красный», здравый смысл тоже — Лиа выглядит обречённой. У кардиохирурга Кима нутро холодеет от осознания, какой улей томился рядом с ним всё это время — Сынмину стоило прикусить язык и предложить обсудить всё за чашкой чая, на кухне. А не здесь, когда обострившийся конфликт дарит обстановке оттенки смущающие и даже враждебные. Лиа обнимает себя руками, пытаясь скрыть то, как мелко её потряхивает. — Черён написала, что любит тебя. И ты ответил, что чувствуешь нечто похожее.       — Это было про симпатию.       — А разница?       — Огромная! Я бы никогда не сказал такое про любовь — во-первых, потому что ничего подобного к ней не испытываю. Во-вторых, потому что это подарило бы ей надежду на то, что между нами никогда не случится.       — Какое благородство, тебя теперь похвалить за это? — Лиа уязвлённо шмыгает носом. Показательно стаскивает оставшийся без присмотра блокнот, — спасибо, что находясь в длительных отношениях, не признался левой двадцатилетке в том, что любишь её. Спасибо, что главной причиной твоего непризнания является не тот факт, что ты любишь меня или что у нас будет ребёнок, а тот факт что Черён тебе — пока что — просто симпатична, — Лиа вскидывает подбородок в надежде справиться с наваждением. Приминает нижнюю губу, душит накал гордостью, но слёзы подставляют. В итоге, Лиа сдаётся, прикрывая рот запястьем и съедая всхлип. — Спасибо, что не стал отрицать чувств к другой девушке, возвращаясь каждый вечер ко мне. Обсуждая наши совместные планы, размышляя о будущем нашей семьи, в то время как в желтом приложении со стикерами тебе ждало очередное сообщение по бусту твоего эго.       Сынмин ощущает как нити, связывающие их всё это время, рвутся. Это невозможно объяснить словами — точно мост, выстоявший ни одну сотню лет, под гнётом мороза, войн и непогодицы, рушится на глазах. А Сынмин стоит и смотрит, завороженный в самом ужасном смысле. Неспособный ни на что повлиять. Ему не терпится сказать, что всё не так — что ранящие инсинуации в сторону его самомнения не имеют ничего общего с правдой. Что добрую половину Лиа трактует неправильно, что если бы она спросила, а не додумывала, то ран, нанесённых самой себе, можно было бы избежать.       И Сынмин зол. Зол на то, что его выставляют подонком, коим он не является, поскольку старался сделать всё контр наоборот.       — Лиа-       — Даже не пытайся, — Лиа предупреждает. Указательным пальцем останавливает на полпути, не позволяя Сынмину приблизиться. — Ты не имеешь право говорить о том, что я кидаюсь пустыми обвинениями. Не тогда, когда заставил наблюдать, как отдаляешься. Как влюбляешься в другую. Вынуждаешь отсчитывать дни до того, как всё закончится между нами-       — Да ничего не закончится! — Сынмин не выдерживает. Перебивает, руками рассекая воздух. — Ты всё решила за меня. Свела нас с Черён, даже не поинтересовавшись, а нужно ли мне это? Не спросила, а что я думаю? Ты действительно настолько низкого обо мне мнения, что поверила, будто после всего, через что мы прошли, я бы стал заводить любовницу? По-твоему, я настолько ничтожный человек? Зачем ты вообще тогда держалась за такого мерзавца?       Лиа поджимает губы. Убирает вещи в сумку и скрывает лицо за ладонями; чёлка разглаживается по сторонам, прилипая к вискам, пока руки опускаются по взмокшим корням к обратной стороне шеи. Плечи слегка вздымаются. Лиа шумно выдыхает, замыленным взглядом упираясь в мужскую кофту. Сынмин вновь приближается, переживая, насколько сильно всплеск недосказанного истощает обоих.       Ему удаётся притомить гнев; ладонь заботливо ложится на крестец, другая проводит по женским пальцам. Сынмин всё выжидает момента озвучить, что ему нужна только она. Что всё получилось столь глупо и спутано, потому что он не хотел терять их и то совместное будущее, которое могло бы у них быть. Ему требовался всего один шанс, чтобы объясниться. От начала и до конца — от самой первой встречи с Черён в больничном холле до оставленных непрочитанными сообщений в телефоне.       Но вместо этого Сынмин вспылил, и они с Лией почти развелись в районном кафе, хотя даже не были женаты.       — Я н… Я так не могу, — Лию ломает. Голос сипит, она показательно отталкивается от мужской груди. Запястья устремляются к глазницам, слегка надавливают на них, а затем опускаются к кромке кардигана. Пальцы стискивают пряжу столь сильно, что та грозит получить массивные растяжки.       Лиа резко выпутывается из объятий. Сынмин ничего не предпринимает; не рискует, давая возможность прийти в себя. Чем делает хуже — Лиа пользуется моментом и разворачивается, беря курс подальше из заведения. Семенит ногами, удаляется. Сынмину хватает пары секунд, дабы выйти из ступора.       Спустя мгновение он уже следует за ней.       Практически нагоняет, неожиданно натыкаясь на работника зала. Того, что ещё недавно забирал грязную посуду, а сейчас задерживает под локоть как полицейский сбегающего преступника.       — Если не хотите, чтобы я привлёк охрану, то лучше не идите за ней.       — Не ваше дело, — в рамках приличия огрызается Сынмин. Вырывается из захвата. Впрочем осмелевший омега тут же перекрывает путь станом. — Мистер-       — Хонджун! — Управляющая окрикивает работника, вознося над головой табель. Показательно стучит по клипборду карандашом. Хонджун цокает, с матом и под нос. Сынмину и спокойно, и мерзко одновременно — с одной стороны, хорошо, что такие небезразличные люди по-прежнему существуют, с другой, какого чёрта кардиохирург Ким снова предстаёт в амплуа злодея? Ему и правда так сильно хотят навязать эту роль?       Поскольку ещё не много, и он в неё поверит.       Лиа, тем временем, толкает дверь наружу. Основательно погружается в размышления, напрочь забывая про верхнюю одежду — и про зонтик, и про проливной дождь, шумно разошедшийся за окном за последние полчаса. Сынмин чертыхается, напоследок сталкиваясь с угрожающим взором Хонджуна. Почти бегом устремляется в сторону гардеробной; бьёт по карманам, проверяя телефон и ключи от автомобиля. Думая лишь о том, как бы поскорее выйти, догнать Лию, укрыть их с сыном от дождя и увезти в квартиру. В безопасность; туда, где они смогут продолжить обсуждение в размеренной обстановке. Туда, где у него получится подчистую излить душу, а у неё выслушать. Без повышенных тонов и темпераментных контрастов — так, как они решали проблемы прежде и всегда.       Надо было сдержаться. Сынмин стискивает зубы, буквально вываливаясь из одной двери в другую. Прижимая к груди верхнюю одежду и с опозданием оказываясь на улице. Надо было-       Сердце ухает в пятки, когда он видит понурый силуэт Лии, осевший на лужайке перед проезжей частью. С разбросанными по траве вещами из сумки. На коленях, склонённый вперёд, точно смиренный или вопрошающий перед Богом о том, чтобы тот прекратил всё это.

~

      Волна непоседливых мурашек пробирает на дворовой парковке.       Минхо цепенеет. Неопознанной природы тревога, обвивающая тело как после ночного кошмара, вынуждает отложить торт и облокотиться о дверь багажника. Доктор Ли впервые сталкивается с подобным. Учащённое сердцебиение, проступающий пот на лбу и затылке, спутанные мысли, словно он попадает в туннель дереализации — и всё без повода. Это пугает. «Лиа», — первое, что вспыхивает в мыслях, однако догадка стремительно тускнеет. Волнение за истинную обыденно проявляется иначе, как «из-за шторки»: не столь остро и менее ярко выраженно. Да и нутро подсказывает, что дело совершенно не в этом. Тогда в чём? Виновником состояния бесспорно становятся альфьи инстинкты, но… Возможно ли, что подсознание решает сыграть с ним злую шутку? И взамен пугающей воодушевлённости подкидывает тревогу?       Или оно пытается достучаться о важном, вот только Минхо намёка не улавливает?       Крупные капли отрезвляют, докладывают о смещении погодных условий в сторону ливня. Б-думс! Совсем близко, в пару метрах от левого уха раздаётся раскат грома; Минхо прислоняет руку к трещащему виску. Б-думс! И ещё один. Доктор Ли оборачивается на звук и промаргивается; нет, не может быть, чтобы громыхало настолько близко. Только если облако висело бы непосредственно над ним. Реальность выстраивается по кусочкам: у одной из парадных коренастые мужички забрасывают мешки с отходами в кузов. Очередной «раскат» приводит в чувства. Удивительная ирония — его возвращает в реальность вывоз мусора.       Все чувства Минхо оголяются на манер кабеля, оставшегося без изоляции, с одной лишь токопроводящей жилой. Доктору Ли необходимо выдвинуться к Джисону сейчас же — в противном случае он рискует промокнуть до нитки. Однако необъяснимый страх, встрявший в груди, отягчает. В итоге, в полубреду, ухватившись за мини-пакет, в котором лежит коробка, Минхо направляется к знакомому крыльцу.       Подоспевшая ко входу аджума пропускает его вглубь парадной.       Плечики пальто чрезмерно давят. Минхо даже задумывается над тем, чтобы отвезти вещицу в ателье и убрать подклад — он старается находить рациональное объяснение своему состоянию. На всякий случай заглядывает в диалог с Лией и пишет сообщение; «Ты в норме?» из-за плохой связи в лифте, ожидаемо, не попадает в «Отправленные».       Аджума покидает его на три этажа раньше, позволяя Минхо прикрыть глаза и выдохнуть. Успокойся. Всё нормально. Причин для нервных терзаний нет. Точнее, есть, конечно, но Минхо надеется, что это лишь навязчивые сомнения. Что сегодня всё пройдёт безупречно. Без какого-либо давления — просто он и Джисон, за ужином, разговорами по душам, с непонятной магией, витающей между ними в комнате, как это было чуть больше года назад.       Столько воды утекает с тех пор…       Лифт со скрежетом притормаживает, оповещая пассажира о прибытии. Минхо бросает оценивающий взгляд в металлические ставни. Стряхивает лишнюю влагу с волос и плеч, приглаживает пряди. Его отражение пропадает в разъезжающих дверях, сменяясь холлом с цифрой на треть стены. Всё пространство лестничной клетки заливается тёплым светом, отчего выкрашенные в блекло-кремовый коридоры желтят ещё интенсивнее. То ли от обстановки, то ли из-за непонятного состояния гадкое недомогание встревает поперёк горла. Всего каких-то пару метров, и Минхо окажется у заветной квартиры «2514».       Но что-то по-прежнему не так.       Минхо проверяет телефон: сообщение для Лии доставлено, но непрочитано. В любом случае, рядом с ней Сынмин — а значит, ничего плохого не должно случиться. Лиа находится под надёжным присмотром, да и альфьи инстинкты подсказывают, что истинная цела и невредима… Тогда в чём подвох?       Минхо застывает перед знакомой дверью, вспоминая, что напрочь забывает позвонить Джисону. Предупредить его — быть может, омеге понадобилась бы минутка-другая, дабы привести себя в порядок? А вдруг Джисон выходит в магазин за чем-нибудь, что случайно заканчивается в холодильнике…?       Дзынь.       Минхо не замечает, как успевает нажать на звонок — рука по привычке тянется к впалой кнопке. В прошлом он промышлял этим сотню раз, пока Джисон однажды не вручил ему заветный код от замка. Сейчас же всё обстоит иначе; у Минхо нет ключа ни от квартиры, ни от чужого сердца. Но попасть внутрь надо. Сущность воет — к Джисону. Умоляет оказаться рядом во что бы то ни стало.       Это не к добру. Минхо подумывает противостоять причудливому порыву. Направиться к общему балкону, продышаться, дабы не спугнуть текущим состоянием. К несчастью для альфы, за дверью почти сразу раздаётся мельтешение.       Щелчок замочного механизма. Опустившаяся ручка. Минхо перебирает подходящие моменту анекдоты в надежде сгладить углы приветствия. Даже неловко одергивает воротник пальто, когда его встречает сладкий аромат. Так вот из-за чего фонило нутро — края мира доктора Ли как в виньетке начинают пульсировать алым.       — …привет, Минхо, — встречает в следующую секунду.       Вместе с отскоком сердца в груди и сдвинутыми к переносице бровями.       Хёнджин — разъярённый, в помятой одежде и очевидно неблагожелательно настроенный.       — Хо! — жалобно доносится из-за двери следом.       Это слишком похоже на тот-самый-раз в кладовой. Какого чёрта Хёнджин вообще забыл у Джисона дома? Неужели… омега сам его пригласил? Нет. Такого попросту не может быть. Джисон бы ни за что-       В голове вспыхивает калейдоскоп воспоминаний. После всего, через что они прошли — после всех ссор, унижений и прощений, после всех разговоров во время депривации сна, невозможно, чтобы в итоге истинные отыскали путь друг к другу. Невозможно, что диспетчер Хан позволил этому случиться.       Минхо достаточно несколько секунд для анализа ситуации. Ладони сжимаются в кулаки, губы стягиваются в ровную линию и вместо того, чтобы развернуться и направиться к лифту, доктор Ли фурией влетает в прихожую. Обхватывает Хёнджина за воротник куртки и грубо толкает на стену. Припечатывает копчиком о выключатель; с уст травматолога Хвана срывается болезненный стон. Свет помехами моргает, Хёнджин пытается скатиться вниз; меж их телами — коробка в пакете, болтающаяся на запястье и упирающаяся Минхо прямиком в диафрагму.       — Какого чёрта ты тут забыл?       — Ты охренел? — Хёнджин сипит. Тяжело выдыхает, его руки надеются развести цепкие пальцы с верхней одежды. — Я пришёл поговорить. Но, смотрю, Джисон и тебе лапшу на уши навесил. А ты поверил, да? Не заметил, какой наш Джисон-и искусный манипулятор.       Минхо хорошенько встряхивает Хёнджина, прикладывая к стене вновь. Травматолог Хван жмурится, а затем вскидывает колено, точечно попадая им ниже солнечного сплетения. Минхо вынужденно выпускает оппонента, вцепляясь в место удара — этого хватает, дабы Хёнджин оттолкнул его от себя со всей силы. Доктор Ли отлетает прямиком к обувной полке, роняя её вместе с собой. И торт. Пакет соскальзывает с запястья, драматично прокатываясь по плитке к шкафу-купе. Правая ладонь прижимается к солнечному сплетению, бедро пронзает неприятный удар.       Острый угол пластика наверняка наносит гематому.       Хёнджин, кажется, и сам не в восторге от проявленной защиты. Он хватается за раскалывающийся затылок, инспектируя, не кровоточит ли тот, пока Минхо с опорой на вытянутые руки отрывается от пола. Тело саднит; он инстинктивно дотрагивается до бедра. Шипит как раненый кот, когда боль при пальпации отдает ниже. Злостно взирает на оппонента. Блеклая краснота прорезается сквозь аметистовые радужки — Минхо уверен, что его сущность не остаётся в стороне.       — Я не собираюсь с тобой воевать, — заявляет Хёнджин, пошатываясь, и отстраняется от стены. Он выставляет одну руку вперёд, с немой просьбой о ненападении, а другой прислоняется к месту, где через слои одежды находится свежий шрам. Ну и кто теперь искусный манипулятор? — Минхо, я пришёл просто узнать ответ на свой вопрос.       — Нам не о чем говорить. Выметайся.       — А может всё же есть о чём? — дерзость Хёнджина колко пронзает. — Всё довольно запутано. Я понимаю, версия Джисона заставляет меня выглядеть так, но, послушай, мы давно знакомы. Ты действительно думаешь, что я могу быть насильником? Я? Я бы точно сопротивлялся до последнего. Ты же в курсе, что сущность Джисона ещё с интернатуры была не совсем податливой. Скорее всего, он всё это выдумал, чтобы обелить себя.       — Я тебя сейчас-       — Хо, не нужно.       Джисон возникает перед ним слишком стремительно; как в кино захватывает предплечье, с занесённым кулаком, и вкрадчиво смотрит. От омеги разит страхом, отчаянием и недюжинным желанием прекратить происходящее. Джисон дрожит, и это заставляет вскипеть. В голове набатом бьёт — защитить, защитить, защитить; но хуже всего, что подобные мысли испытывает не он один.       — Джи, — рука Хёнджина инстинктивно тянется к плечу омеги. Минхо прислоняет Джисона к себе. Ближе. Разворачивает полубоком и оттеняет станом, не позволяя истинному дотронуться. Вместо этого сам нежно кладёт ладонь на щёку, бегло оценивая — не пострадал ли? А когда удостоверяется, что — визуально — Джисон в норме, возвращается к оппоненту.       — Я даю тебе минуту, чтобы ты убрался.       — Но-       — Никаких «но». Тебе здесь не рады, — Минхо непреклонен. Его взор полон острого предупреждения, как и проявленные костяшки на кулаках. — Шестьдесят, пятьдесят девять, пятьдесят восемь…       — Что за детский сад? Давайте поговорим как взрослые. Джисон, — Хёнджин невольно повышает интонацию, отчего омега под боком вздрагивает.       — …Пятьдесят один, пятьдесят, сорок девять…       — Хёнджин, тебе и правда лучше уйти, — откликается диспетчер Хан, выуживая смелость из запасов. Он аккуратно выглядывает из-за спины, словно оценивает врага с безопасного расстояния. — Мне больше нечего сказать.       — Я хочу узнать правду.       — Я уже озвучил её.       — Не лги мне, — Хёнджин совершает прихрамывающий, наседающий шаг. Минхо молниеносно преграждает путь. Атмосфера накаляется, и, кажется, Хёнджин понимает, что даже при всех бонусах своей комплекции, не сумеет противостоять Минхо сейчас. Не тогда, когда он по-прежнему не окреп; удар коленом уже не проходит бесследно. Хёнджин в отчаянии заводит пальцы в отросшие пряди. Зажмуривается, мотает головой, переваривая ситуацию. — Простите, я ведь не… Я просто ничего не понимаю, а хочу…. Пожалуйста-       — …Тридцать три, тридцать два…       — Ладно-ладно. Боже, Когсворт, я понял, — травматолог Хван вскидывает руки в знак капитуляции. Минхо, тем временем, кивком указывает на распахнутую дверь, ведущую в холл. Хёнджин сглатывает; смотрит куда-то позади него, на эмоционально раздавленного истинного. Выражение идеального лица сменяется с отчаянного на подавленное — в ответ на жжёную карамель сакура стремительно тает. Джисон бледнеет, в качестве опоры ухватывается за карман чужого пальто; Минхо оборачивается, готовый поймать пошатывающегося, если понадобится. Но диспетчер Хан лишь заверяюще кивает, мол, в порядке.       Естественно, он не в порядке.       Когда Хёнджин пересекает порог, то в последний раз выглядывает через плечо — в этот момент Минхо хлопает дверью, прямо перед любопытным носом. Отрезает прошлое от настоящего; проводит мнимую черту.       Оттолкнувшись от деревянного полотна, постепенно сознаёт, что его и самого колотит. Боль в бедре встречает неприятной пульсацией, в районе живота мышцам приходится несладко. Но всё это меркнет, когда Минхо возвращается к стоящему посреди прихожей Джисону. Робкому. В его голубой толстовке, напускно храбрящемуся и моргающему. С опаской изучающему разведённый в квартире бардак.       — Ты… цел? — взволнованно уточняет Джисон, стоит их взглядам пересечься. Минхо едва сдерживается, дабы истерично не хмыкнуть — это он должен интересоваться подобным, разве нет? — Не пострадал?       — Целёхонький, — доктор Ли приподнимает уголки губ, в надежде сгладить ситуацию. Фальшивит.       Джисон не отшатывается, когда Минхо решает приблизиться.       — А ты? Он ведь ничего тебе не сделал?       Джисон не отвечает. Лишь заводит ладонь в намокшие пряди, пропуская те меж подрагивающих пальцев. Убеждается в реальности, в Минхо; в знакомом разрезе собираются слёзы. Губы Джисона поджимаются, а сам он оказывается не способен вымолвить и слова. Минхо с опаской дотрагивается до вздымающихся плеч. Так, будто боится спугнуть маленького зверька.       — Эй, Сон-ни, посмотри на меня. Он сделал тебе больно? — обеспокоенно повторяет доктор Ли.       Собеседник молчит, внимательно разглядывая, пока тонкие дорожки, одна за другой, не принимаются сбегать по щекам.       У Минхо не получается отогнать тревогу, не получается не паниковать. Он не может тут же не представлять худшее — то, что мог совершить Хёнджин в попытке выведать правду: прижать к стене, задержать, схватить за горло. У Минхо и самого дыхание спирает от потенциальных картин. Если бы он только приехал чуть раньше, если бы…       Джисон несдержанно кривится, стоит Минхо задеть его под ребрами, попытаться обнять. Гримаса боли невольно отпечатывается на лице, и нутро доктора Ли немеет. Что если Джисону всё же пришлось пережить такое, чем он не в силах поделиться?       — Дьявол, — прыскает Минхо в сердцах, ощущая, как кровь вскипает в жилах.       Он жалеет, что отпускает Хёнджина так просто. Горе-истинному однозначно необходимо было задать ещё.

~

      — …зачем ты вообще тогда держалась за такого мерзавца?       Это… Звучит как манипуляция.       Лии чудится, будто её хватают за горло. Она не понимает, почему слова Сынмина звучат как попытка обелиться — но разве он не прав? Разве Лиа, в сущности, не решает всё за него? Впрочем красная нить, пронизывающая их диалоги с Черён, вопиюще кричит об обратном. Нет; Сынмин не то что боится признаться в правде ей, он боится признаться в правде себе.       — Я н… Я так не могу, — голос подводит, пока волны злости и раздрая отступают. Это начало конца — преступленная черта доверия, хрупкое будущее, которое прежде бережно охранялось молчанием, а теперь разлетается на мелкие кусочки. Уж лучше бы Лиа никогда не узнала об этом, уж лучше бы…       Отвращение подступает к горлу. Помещение плывёт от духоты. Лии не терпится выйти на улицу — подальше от сочувствующих взглядов. Они прикипают к коже как родимые пятна и шрамы, с «мы сожалеем, что так вышло» и «ох, наверное это тяжело, бедняжка». Столики, люди, персонал и запахи — всё смешивается в единое «сейчас». Отзванивают в ушах как колокол по ушедшему. Она добирается до двери, не поддающейся с первого раза. Толчок в бок; Лиа прислоняет ладонь к месту удара пяточкой, плечом сцепляясь с деревянным полотном. Ещё одно — и она окажется в дождливом вечере, с ветром и закатом, скрытым за серой курчавостью.       Лиа стопорится на крыльце.       Перед ней мокрые ступеньки, потемневший тротуар и весенний ливень. Она сильнее натягивает рукава кардигана, сглатывая сомнения. На улице холодно — кусачие остатки зимы целуют щёки. До квартиры целых семь минут. Наверное, ей стоило бы вернуться за верхней одеждой и не ставить под риск себя и ребёнка, но Лиа слишком разбита, дабы мыслить рационально. Сделать шаг внутрь помещения, столкнуться лицом к лицу с Сынмином и его извинениями. Она попросту не готова ещё раз, она…       Внутренняя дверь в кафе дёргается, и нога Лии в испуге соскальзывает со ступеньки. Доктор Чхве ухватывается за поручни, в последнюю секунду спасаясь и удерживая баланс. Открытая сумка неуклюже соскальзывает и летит на газон: к фонтанчику из булыжников, очевидно, не функционирующему из-за сезонности. Блокнот выпадает на траву, с телефоном и ключами, а вот айпаду везёт меньше — тот приземляется прямиком на камни. Это становится последней каплей, несмотря на непрекращающуюся стенку из ливня.       Лиа в западне, в тотальной смуте. Опускается подле вещей на колени, не сознавая, что творит. Словно и вовсе диссоциируется — дождь, тем временем, целует макушку, вязку кардигана, проскальзывает за шиворот, дотрагиваясь до кожи. Лиа в защитном жесте обвивает живот; поджимает губы, пережидая спирающий дыхание спазм. Всё уничтожено. Ей нужна буквально секунда, прежде чем вновь стать обязательной и ответственной…       — Лиа! — испуганно раздаётся со стороны двери. Лиа не поднимает глаз, лишь в бессилии дотягивается до планшета. Подгребает им оставшиеся вещи; в ней не остается борьбы. Предплечье дрожит от перенапряжения. — Лиа!       Сынмин незамедлительно оказывается напротив.       На контрасте с серостью округи его глаза — заволочено-тёмные, пестрящие обеспокоенностью. Он методично сканирует обстановку: укутывает женские плечи в пальто, набрасывает на голову свою куртку, поскольку шарф легко промокает, а капюшона у верхней одежды не находится. Лиа не ощущает предоставленного тепла, ровно как и холода — только подскочившее давление, дурноту и то, как подушечки пальцев едва не царапаются о разбитое стекло.       Лиа случайно активирует планшет мизинцем, попадая по кнопке «домой». Являет трещину, разломом пролегающую между ней и Сынмином; пикселями и — чуть ниже — паутинкой окутавшей место удара на экране. Доктор Чхве замирает над вещицей как мародёры при виде зловещей метки.       Это конец.       — Малыш, ты в порядке? — кажется, Сынмин глумится. Иначе почему он не обращает внимание на столь очевидный знак? Сама Вселенная вторит, что всё пропало. Сынмин взволнованно обхватывает лицо Лии, приближаясь; его одежда промокает с пугающей скоростью. — Лиа, пожалуйста, посмотри на меня.       Доктора Чхве насильно отрывают от разбитого экрана. Она инстинктивно обнимает живот, шмыгает носом. Часто промаргивается, не сдерживая слёз.       — В-всё кончено, да? — полушепотом заключает Лиа. Озвучить правду громче страшно; Сынмин в тот же миг меняется в лице. — Я не… Мне так жаль. Боже, как бы я хотела, чтобы у нас было больше времени. Чтобы я не должна была тебя отпустить… — Лиа целует внутреннюю сторону его ладони. Прикипает щекой как ластящаяся кошка. — Там в кафе… Это были не мы. Мы бы никогда не повели себя так, будто ненавидим друг друга, да? Что с нами стало, Сынмо? Я знаю, ты пытался бороться со своим нутром. Я всё читала. Но… Это физиологически невозможно. Худшего не избежать. Рано или поздно… Я просто думала, что если ничего не скажу, то эгоистично выиграю время-       — Эй, я никуда не ухожу. И не собираюсь, — Сынмин звучит твёрдо. Заботливо разводит ей чёлку по сторонам, дабы выступающие пряди не намокли из-за дождя. Поправляет куртку, скрывая раздраженную слезами кожу. Прячет живот в половинках пальто, спиной загораживает ливень. По его носу стекают капли; Сынмин стирает их резким движением, зачёсывая повинные волосы назад. — Прости, я — идиот. Я не хотел тебя тревожить, не хотел, чтобы ты переживала из-за меня и Черён. Мне было стыдно; я понятия не имел, как во всём признаться. Но ты должна знать, что неважно — есть у меня чувства в счёт истинности к Черён или нет, появятся в будущем или нет — это не изменит того факта, что люблю я исключительно тебя. И всегда буду. Ты — мой приоритет номер один, — Сынмин утирает влажные ладони о штанины. А затем — настороженно, точно готовясь к тому, что его оттолкнут, прислоняет их к животу Лии, — вы мой приоритет. Никакая истинность не будет выше того, что я чувствую к тебе.       — Сынмин-       — Не решай за меня и не додумывай. Пожалуйста, — Сынмин горячо целует её щёку, ведёт чуть ниже, носом по коже. Лиа млеет, мечтая поддаться на сладкую ложь, но слишком хорошо знает цену самообмана. Они просто переставляют таймер — отложить, отложить, отложить, но не обезвредить. Сынмин стискивает Лию в объятиях, когда она начинает лихорадочно мотать головой. Открещиваться от вручаемой надежды. — Я никуда не уйду, обещаю.       — Ты же знаешь, как я отношусь к обещаниям, которые легко нарушить-       — Я не твой отец, я не брошу-, — неосмотрительно срывается.       Сынмин отлавливает, какую фатальную ошибку совершает; семи слов хватает, дабы Лиа потеряла контроль. Окончательно. Она замирает в оцепенении. Погрязает в обезоруженности и уязвленности — будто Сынмин, не хотя, выстреливает на поражение. Лиа сглатывает всхлип, надрывно вбирает ртом воздух, — и от столь частых вздохов диафрагму щемит. Ладони сцепляются на груди. Доктор Чхве пытается заземлиться, помочь телу воспротивиться истерике; Сынмин обхватывает женские плечи и насильно фиксирует внимание на себе.       — Чёрт, малыш, прости. Тихо-тихо. Давай, посмотри мне в глаза. Джулия, не отводи взгляда. Вот так. А теперь дышим. Вдох. Выдох. Вдох. Выдох. Вдох-       …Выдох.       Голова пустеет, звуки вакуумно стихают — Лиа понятия не имеет, сколько времени они проводят вот так: глаза в глаза, дыхание за дыханием. Она слишком устаёт. Едва внимает изменениям в округе, сосредотачиваясь на стоящем от безукоризненных просьб отзвоне в ушах. Лиа переживает за микроспазмы, головную боль, за поднявшуюся активность ребёнка. Приоритизирует благополучие крохотной жизни. Насквозь промокший Сынмин её в этом поддерживает — концентрация разлившегося по телу адреналина столь велика, что альфа едва ощущает погодные условия и покалывание на покрасневшей коже.       — Умничка, — произносит он, когда острота накала покидает тело Лии. Её плечи опускаются. — Давай поскорее отведём вас в тепло.       Лиа кивает. Как в тумане наблюдает за Сынмином, сгребающим разбросанные вещи в сумку и закидывающим вещицу на плечо; обвивающим за бок, помогающим медленно подняться на ноги. Позволяющим опереться, перемещающим большую часть веса на себя. Связывающим рукава под женским подбородком, дабы куртка не съезжала, пока они будут добираться к теплу заведённого автомобиля.       — Ты в… Ты весь промок, — констатирует Лиа, через короткий кашель. Новая волна переживаний формируется у солнечного сплетения; Сынмин приближается, успокаивающе целуя в лоб. Проверяет, чтобы исключительно пальто соприкасалось с его мокрой одеждой.       — Я не сахарный. Приму горячий душ, когда вернёмся, и всё будет хорошо, — он осекается. Посиневшие губы трогает улыбка, едва заметная, однако этого хватает для подсвета скопившейся усталости. Всё внутри Лии тянет от проблеска вины; и в прямом, и в переносном смысле. Она крепче подпирает ладонью низ живота. — Пойдём домой, ладно?       Домой.       Лиа не хочет думать, что совсем скоро всё изменится — она в принципе не хочет ни о чём думать. Мечтает поскорее очутиться в безопасности, позволившей бы и ей, и Сынмину успокоиться. Присесть, а ещё лучше прилечь, нежно прижавшись под одеялом друг к другу. Лиа вновь кивает, стискивая веки от стреляющего в затылке дискомфорта. Её придерживают, — точно боятся выпустить из объятий — удаляя от дворика заведения.       Капли всё реже попадают на одежду. Ледяной бластбит замедляется, ощутимо понижая шум на заполненной парковке. Сынмин ведёт Лию за талию и руку, помогает спуститься с тротуара. С каждым новым шагом, ливень будто насмешливо стихает; и Лии хочется, чтобы разбушевавшиеся чувства, проблемы и истинность вместе с ним тоже утихли…

~

      — Он сделал тебе больно? — эхом отдаёт в мысли.       Минхо близко, на расстоянии считанных сантиметров, но зазывает точно с поверхности над Тартаром. Джисон пропадает глубоко в себе; в произошедшем, в лихорадочных суждениях о том, что только что заканчивается. Он сперва не чувствует тихих слёз на коже; осознает, что плачет, лишь когда влага достигает губ. Минхо проверяет одежду на следы… Худшего, осторожно приподнимает рукава голубой толстовки, возвращается к плечам; когда дотрагивается до ребер, Джисон невольно жмурится. Удар о подоконник не проходит бесследно. — Он поднял на тебя руку? Дьявол, я реально убью его-       Минхо стремительно разворачивается, точно намереваясь броситься к двери и нагнать устранившегося Хёнджина, как Джисон отмирает. Едва соображая, тянется к чужой руке, обхватывает пальцами, переплетает, подушечками фаланг скользя о потертую кожу на костяшках. И сжимает сильно-сильно, так, словно никогда в жизни больше не захочет отпускать.       Доктор Ли останавливается; оборачивается со скопом из вины, ярости и недоумения. Джисон, уверен, что кажется крохотным, разбитым и потерянным — это читается в том, с каким надломом тускнеет взгляд Минхо. О, альфа наверняка решает, что благодаря Хёнджину месяцы терапии потеряны, но всё обратно — Джисон впервые с сентября ощущает себя по-настоящему свободным. Свинцовый замок на сердце распахивается, кандалы спадают с запястий и лодыжек; тревожные думы выпускают из тюрьмы заточения. Он видит, что ему верят. То, что Джисон пытался рассказать, то, на что потратил столько телефонных звонков, истерик и мольбы в прошлом — теперь оно на поверхности, оно главное и оно торжествует. Это так хорошо; очень-очень-очень. В мазохистском плане, как съезд к концу экстремальных Американских горок. Всё происходящее становится прозрачным. Слова застревают в голове, и Джисон разменивает тяжелый вздох в надежде совладать с собой. Но с губ срывается приглушенный всхлип — первее, чем что-либо.       И этого хватает, дабы лицезреть, как естество Минхо раскалывается на части. Он отгорожен от происходящего, без возможности прочесть чужие мысли; его ладонь нежно обхватывает лицо собеседника, в попытке сделать хоть что-нибудь.       — Прости, что не приехал раньше-       — Американо, — только и удается донести. Джисон знает, что это сбивает с толку. В особенности сейчас, однако диспетчер Хан не в силах выразиться иначе.       — Ам…американо?       — Я снова могу слышать первичные запахи, — добавляет он, сокращая расстояние и вжимаясь в Минхо полноценно. Носом утыкается в пахучую железу, стягивает манжеты к кончикам пальцев. Ладонями цепляется за спину и громко вбирает аромат кофе. Рука Минхо бесхозно смещается на чужую шею, ближе к затылку — сам он ничегошеньки не разбирает. — Я-я могу почувствовать тебя.       Джисон вскидывает голову, изучая потухшее лицо Минхо. Сердцебиение столь гулкое, что отдается в ушах, а сам доктор Ли словно задерживает дыхание. Внутри Джисона кликает — Минхо не понимает. Он сейчас находится в другой реальности. В той, в которой приходит и застаёт омегу с истинным, с человеком, разрушившим его как личность. Джисон жаждет поделиться, но слова не подбираются: как рассказать о пережитом во время фееричного падения? Как поблагодарить за то, что наконец заняли его сторону? Это минимум. Нечто настолько само собой разумеющееся, что не должно разматывать, но черт возьми это его закрывшийся гештальт. Это Лино, который выбрал его. Это альфа, любовь к которому он убивал столько месяцев, которого материл, отталкивал, а тот по-прежнему брал и доказывал: «нет, я все ещё здесь».       Джисон, наверное, сошёл с ума. Наверное, ему нужно было прогнать Минхо за дверь, вместе с Хёнджином, разорвать все связи окончательно и бесповоротно. Начать жить с чистого листа. Наверное, это снизило бы шансы от очередного гипотетического предательства, но, Господи, Джисон же просто человек. И прямо сейчас он либо совершает самую безрассудную, стоящую нервов и месяцев восстановления ошибку, либо самый мощный камбэк в своей жизни.       Потому что в следующий момент он тянется к Минхо за поцелуем.       Как наивный герой из аниме, осиленного с Черён одним вторником. С таким иррациональным подходом, что хватаешься за голову — какого чёрта, Хан Джисон? Если бы у него, как у сценариста, поинтересовались об этом, он бы не нашёл, что ответить. У данного порыва не было логического объяснения — только нужда. Острая, как озарение, как пульсация, как-       Джисон прикасается к губам Минхо, и это заглушает абсолютно всё в его внутреннем мире. Голова пустеет, сдаёт зацикленность под ответственность ощущениям. Что он творит? Что он, мать его, творит? Джисону чудится, будто из груди поднимется паника, перекрывает трахею, а слёзы вот-вот норовят сорваться вновь… А потом Минхо отвечает. Не настойчиво — но тем не менее без лишней скромности, и это сродни второму дыханию. Какой-то опрометчивой секунды достаточно, дабы снести всё подчистую; Минхо настороженно прислоняет к себе за талию, в то время как Джисон умещает одну руку на груди, а другую — меж чужих лопаток. Если провести прямую, выходит, будто Минхо ладонями закольцовывают сердце. Как иронично — ещё утром Джисон склонялся в пользу разрыва, а сейчас стремглав бросается на передовую.       Диспетчер Хан будто бредет. Будто всё происходящее не взаправду — кроткие прикосновения, мурашки по коже и бешеный адреналин, циркулирующий по организму. Всё стягивается к точке невозврата; Джисон осязает как истосковавшиеся тела с каждой минутой требуют большего. Он не готов. Ментально. Глупо даже предполагать возможную близость, хотя бы по причине, что это попросту неуместно. Но голод требует. То, как Минхо дотрагивается, как держит в своих объятиях, разжигая давно позабытую нужду; Джисон давится из-за проявленной жадности — не стоило потакать безрассудству. Поскольку одна лишь мысль о том, чтобы раствориться друг в друге, материализует чужие, мерзкие прикосновения на бедрах, губах и ягодицах. Вместе с подкрадывающимся отвращением. Тошнота прихватывает желудок; Джисон боится двинуться и остановиться одновременно. Он не разрывает поцелуя, не отталкивает, но сводит обе руки на груди Минхо, выжидая, пока не свихнется окончательно и с рьяным усердием не ударит.       — Джисон? — благо доктор Ли доходит до вывода самостоятельно.       Минхо действует неспешно, перестраховывается, так — будто работает с проблемным пациентом, и Джисона берёт обида за то, что он попадет в позицию жертвы. Соберись. Соберись. Да сколько можно быть ничтожным? Сколько можно себя жалеть? Минхо нежно поправляет пряди у ушей, пока Джисон склоняет голову навстречу и утыкается в плечо. И в этот момент диспетчер Хан позволяет себе разреветься. Полноценно — как от болезненного облегчения, как главный герой после победы, ради которой он пожертвовал многим. Минхо скрывает омегу в объятиях, целует в макушку и укачивает, точно он крона, а Джисон — бедный зверек, заставший промозглый ливень на опушке. Вот так должно было быть в сентябре двадцать второго.       Это должно было закончиться именно так.       — Прости, — Джисон всхлипывает, грязно марая пальто Минхо своими слезами, — я не могу… Это тяжело.       — Не нужно объяснять, — Минхо почти шепчет. Джисон знает, что своим признанием причиняет боль, и от этого лишь хуже, — Он сделал тебе больно физически?       — Нет. Я успел скрыться в комнате… Я не хотел его впускать, я просто-, — Джисон перебивает себя рваным вздохом. Ему до истерики смешно с бессмысленных попыток оправдаться. — Я не хочу больше быть таким. Я пытаюсь… Дело закрыто. Его здесь нет и не будет, так почему же мне так хуёво? Почему я никак не могу отпустить? Минхо приподнимает лицо за подбородок; щиплющие от слёз глаза едва разлепляются. Настолько уязвимым Джисон был перед ним всего раз — и тогда всё обратилось в худший из потенциальных сценариев. Возможно, и сейчас закончится без позитива; никто не в силах терпеть драматичность вечно.       — Потому что ты требуешь от себя невозможного. Когда вытаскиваешь занозу из пальца, то рана болит какое-то время — а тут ещё и получаса не прошло с тех пор, как ты выдернул свою окончательно, — Минхо старается подбодрить, заботливо поправляя капюшон толстовки. — Джи… ты пережил один из самых острых моментов в своей жизни. И по-прежнему на ногах. Черт возьми, ты даже встал между мной и Им.       — Я испугался, что вы поубиваете друг друга.       — А может стоило?       Минхо опускает голову, прислоняясь своим лбом ко лбу Джисона. Их кончики носа робко соприкасаются; из-за стойкого кофейного аромата карамель ощущается лишь блеклой добавкой. Это радует. Дышать становится на толику легче.       — Почему ты до сих пор здесь? — Джисон захватывает в заложники кольцо с бутонами качимы; украшение, слишком маняще свисающее с цепочки. Диспетчер Хан концентрируется на нём. Шмыгает носом, беря курс на выравнивание дыхания. — Из жалости? Из-за вины и чувства того, что ты мне обязан?       — Думаешь, у меня нет других мотивов?       — Они не были важны тогда, и я не понимаю, отчего вдруг стали важны сейчас, — Джисон на нервах прикусывает губу. Напрочь забывает о полученном уроне; на кончике языка прослеживается характерный привкус железа. — Неужели тебе и правда всё это нужно?       — Да, — без промедления отвечает Минхо. Он обхватывает пальцы Джисона, оттягивающие цепочку всё ниже. Сжимает их, пытаясь обозначить своё присутствие. — Не из жалости или чувства ответственности, которое ты мне приписываешь. А из-за тебя. Тогда я был глуп и обижен, вспыльчив, с задетым эго. И если бы я мог, я бы забрал все грубости, которые проронил. Я бы не бил отрешенностью, я бы сел и выслушал. Джи, я сожалею об этом каждый гребаный день — о том, что бы мы могли иметь сейчас, если бы я всё не разрушил. Но вопреки сказанному, я не пытаюсь вернуть нас в состояние «до». Стереть прошлое и подсунуть вместо него белый лист. Я хочу продолжить отсюда. Со всем пиздецом за плечами — потому что это помогло мне вынести урок. Каким человеком я был и каким должен был стать. Для тебя.       Джисону хочется умереть.       Это наверняка самая фееричная точка его существования. Ничего на Свете прежде не звучало для него так приятно-разрушающе. Признание летально. Оно вонзается хуже пули в упор.       — Если ты вообще захочешь видеть меня рядом с собой, — осторожно исправляется Минхо. Его пальцы больше не греют чужие ладони. Руки в поражении опускаются по швам брюк; и Джисон готов запротестовать. Вернуть всё на круги своя, насильно переплести пальцы — лишь бы душа не кровоточила из-за отказа от родных касаний. — Но мы не будем поднимать эту тему, не сейчас… Сегодня и без того произошло слишком многое.       — Но ты ведь хочешь узнать, сможем ли мы когда-нибудь стать друзьями, не так ли? — Джисон выпускает кольцо из захвата, понимая, что слёзы утихают. Но не сердцебиение — то с каждой новой секундой раздражается лихорадочной ритмикой. — Или быть чем-то больше, чем друзья? Хочешь узнать, возможно ли возродить всё между нами?       — Джи…       — Я ненавижу тебя, Минхо. Всем естеством, — выпаливает Джисон без подготовки. Доктор Ли замирает; он настолько ошарашен, что кажется, задерживает дыхание. Джисон стискивает кулаки, жаждет вернуться к терзаниям. Потому что принять правду оказывается слишком… Непросто. Та всегда обитает где-то рядом, на подкорке, тихим голосом взывая из подвала заколоченных чувств. — И себя я тоже ненавижу. И всё вот это. Но больше всего ненавижу, что знаю, что для нас будет лучше, если я тебя отпущу. Сейчас. Позволю выйти за эту чертову дверь и попрошу больше никогда мне не звонить. Лучше всего будет, если мы оба сдержим обещание. Я разберусь с тараканами в голове и найду кого-то, кому не придется отучаться от ассоциаций сломанных игрушек со мной, а ты — найдешь зрелого, эмоционально стабильного партнера. Готового к тому, чтобы быть с тобой рядом и создать семью.       Джисон видит как Минхо намеревается отстраниться, а потому играет на опережение. Резво обхватывает чужое лицо, не позволяя разъединиться. Мягковиной ладони надавливает на скулы. Карие глаза застилает пелена; Джисону больно от того, что больно Минхо. Как больно Минхо. И он знает, что дальше сделает только хуже.       — Но я не могу. Как бы сильно я ни сокрушался, как бы далеко тебя ни отталкивал, я знаю, что притяну ещё сильнее. Я ненавижу тебя за то, что люблю. За то, что не могу разлюбить — и если у нас снова ничего не получится, я уничтожу нас обоих. Ты же видишь, я не в порядке. Я могу притвориться, что вот-вот и буду, но это не правда. Ты бы знал, как я устал от этого — от себя, и приступов… У меня больше нет сил воздвигать барьеры, у меня больше нет сил отталкивать тебя, демонстрировать свою гордость, которая, на самом деле, просто декорация от обиды, — Джисон едва ли осмысливает весь поток мыслей, безропотно слетающий с языка. Хоть его голос почти охрип и звучит не столь звонко, в душе он кричит, — если ты не уйдешь сейчас, то всё может стать хуже. Потому что я выберу тебя. А ты выберешь меня. Вот в этих наших состояниях и… Чёрт…       Джисона ноги не удерживают; он слабнет, думая, что сейчас позорно опустится на колени. Перед Минхо. Потому что «сегодня» — слишком неподъемная ноша. Но доктор Ли идеально считывает ситуацию, вновь притягивает, обхватывая у спины… И целует. Даруя опору, скользя и сминая израненную губу. Их поцелуй выходит садким, из-за отдающей боли в ребра, и солёным, от по-прежнему кровоточащего прокуса и слёз. Но таким желанным, до болезненной аккуратности отражающим состояние, в котором находится их союз.       — Я выбираю тебя в любом состоянии, — говорит Минхо без заминки. Он трепетно зацеловывает щеки Джисона, прижимая омегу крепче. Диспетчер Хан сдаётся и обвивает его талию, — я был с тобой до всего и был после — я знаю, как ты можешь уколоть. Я не боюсь и не отступаю.       — Ты мазохист, — прыскает Джисон сквозь слёзы. Он мотает головой, точно пытаясь удержаться за спасительную соломинку. Кричит кораблю, отправившемуся в плавание, что его забыли, однако давно уже слишком поздно, — и я. Мы оба. И сейчас мы совершаем тотальную ошибку…       — Даже если это в конце разрушит меня, я не пожалею, что дал нам ещё один шанс. Ты мой соулмейт, Сон-ни. Мне плевать на истинность, ты — мой. И я люблю тебя. О, Дьявол, настолько сильно, что порой мне самому становится страшно… И я не умею не любить тебя. Джисон, мы же оба пытались, верно? У меня не получилось. Только сильнее убедился, что мне не нужен никто другой.       Отзвон признания остаётся в ушах; Джисон размякает, прикипает к Минхо окончательно, утыкаясь в кожу влажным носом. Он не знает, сколько проводит так — в родных руках, вздрагивая и злясь на то, что взаимно любит. Плача в крепких объятиях, теряясь в мягких поглаживаниях. Возвращается в себя, когда дрожь в теле утихает, — Джисон едва ли вспомнит, в какой момент времени это случается — а вся буря эмоций оседает на уровне живота. За проявленную открытость становится стыдно, в особенности за слабость и эмоциональный аттракцион, раскаченный благодаря наглым демонам в голове. Удивительно, как ничего в сущности не происходит — камерная сцена, и они вдвоем в спектакле — однако Джисона уносят волны катарсиса. Будто недостающий пазл, потерянный среди коробок и найденный прилепленным к запястью. Встающий на законное место.       — Порядок? — Минхо интересуется осторожно. Его губы отмечают ушную раковину Джисона, а вкрадчивый шепот напоминает мурлыкание, — я люблю тебя.       — Я и в первый раз услышал, — Джисон громко шмыгает носом. Храбрится, хотя, казалось бы, зачем? Имидж недотроги был растоптан, сожжен и развеян им же по ветру.       — Знаю. Мне нравится, что я могу сказать тебе это снова. Лично, а не когда ты засыпаешь в полутора метрах от меня.       Джисону не удаётся спасти уголки губ от идиотской улыбки — прямо как в тот день, когда они обменялись признаниями впервые. Он слегка отстраняется, дабы манжетами утереть лицо. Пытается привести себя в порядок, собраться с силами. Выдыхает, напитываясь храбростью.       — Я тоже люблю тебя, Лино, — всё же признаётся Джисон. Поднимает ранимый взгляд на Минхо — удивление сменяется нежностью. Тем мягким обожанием, от которого диспетчер Хан сходит с ума; он без слов смахивает со скульптурного лица слёзы. Ситуация выглядит до страшного сюрреалистично, словно вот-вот поблизости замигает лампа. Однако подобного не происходит.       Поскольку это реальность.       Самая что ни на есть настоящая. Осязаемая, с двумя раздраженными от пережитого глазами, взирающими с теплотой и заботой. Поглаживающая по шее, укрывающая кофейным ароматом… Не окончательный вердикт в их истории, нет, — за ним ещё долгая тропа восстановления — но однозначно поворот в правильную сторону.       Джисону хочется, чтобы этот момент не заканчивался никогда.       Но неожиданно Минхо шумно вбирает носом воздух.       — Ты же что-то готовил?       — М? — Джисон не понимает, к чему вопрос; голова обрабатывает информацию туго, да и накрывшая тело нега не помогает сообразительности. Однако секунду спустя его рецепторы тоже улавливают сомнительный аромат. Не такой, чтобы схватиться за волосы, но достаточный, чтобы расстроиться из-за подгоревшей сырной шапки. Раскосый разрез становится похож на европейский. — О нет. Лазанья. — Не переживай, я разберусь, — и Минхо поддерживающе целует в висок. Он отстраняется, стаскивая с себя пальто и отправляя вещицу на выглядывающий из проёма подлокотник. — Думаю, тебе в любом случае нужно время для того, чтобы прийти в себя.       Джисон кивает. Он безумно благодарен Минхо за то, что тот не напирает. Предоставляет время остыть, осмыслить случившееся. Доктор Ли шустро пропадает в гостиной, пока диспетчер Хан остаётся наедине с собой. В прихожей. Разглядывает урон, полученный после драки: разбросанная обувь на полу, полка, разлетевшаяся на части. В углу пакет из его любимой кондитерской, примкнувший к шкафу-купе — неужели Минхо успевает заехать за тортом по дороге?       Интересно, а лакомство сильно пострадало из-за драки?..       На пути к торту Джисон натыкается на подозрительную коробочку; всход стопы слишком «удачно» приземляется на квадратную крышку. Диспетчер Хан поначалу подпрыгивает на одной ноге, осматривая носок на предмет увечий. Затем наклоняется, издавая тихий стон, и цепко захватывает находку меж указательным и средним пальцев. Нутро холодеет — не может же Минхо быть настолько недальновидным, чтобы принести с собой это? Возможно, там серьги, кулон или какая-нибудь незамысловатая брошь для примирения. Необязательно же в столь роскошном футляре находиться… кольцу?       Лакомство остаётся забыто.       Джисон распахивает коробочку с опасливым любопытством. Молится, чтобы внутри было вовсе не то, о чём он подумал. И это не то. О, чёрт, но лучше бы то, а не это. Отполированное помолвочное кольцо, с двухкаратным бриллиантом, инкрустированное маленькими опалами издевательски взирает на него как тогда. Захватывает дух, — в живую ещё лучше, чем на фото — несомненно столь же драгоценное и роскошное как и тот, кому оно предназначалось. И зачем Хёнджин берёт его с собой? Неужели… О, нет, а что если полоумный искатель правды ходил с ним к Феликсу?       — Хорошие новости, пострадал только верхний слой. Я снял сырную шапку и покрошил новую, — отрезвляюще доносится с кухни. Джисон сглатывает, не в силах вымолвить и слова в ответ. Он ошарашен. Глядит, не моргая, на подтверждение любви двух людей, что никогда уже не будут вместе. Думает лишь об одном — нужно избавиться от улики как можно скорее. Выбросить в окно, спрятать в шкаф, сдать в ломбард и притвориться, будто никогда не касался этой части прошлого. Неужели придётся связаться с Хёнджином опять? Или лучше сделать вид, что кольцо было утеряно безвозвратно…?       Оно прекрасное. Уникальное. Так и кричит подтверждением всеобъемлющих чувств Хёнджина к Феликсу; и Джисона невольно прошибает вина. Оно могло бы сверкать на безымянном пальце лучшего друга, когда тот сидел за столом и целовал любовь всей жизни во время шуток. Разве это правильно — что его собственная сейчас хлопочет на кухне? Что Джисон выбирает быть счастливым с тем же человеком, прекрасно понимая, что Феликс не может?       Диспетчер Хан скрывает кольцо за хлопком. В спешке заходит внутрь комнаты, пряча находку в конце полки с джинсами. По одной проблеме за раз. «Сегодня» оказывается переполнено на эмоциональные потрясения. Ему необходимо отдохнуть. Сейчас он уже ничего не исправит, да и в искреннем смятении, как правильно поступить — самое совестное было бы поставить в известность Хёнджина. Однако от этого варианта ногти впиваются в кожу у предплечья; Джисон едва всю руку не растирает до белых полос.       — Если что, не торопись.       Голос Минхо действует успокаивающе. Отрезвляюще — Джисон вновь кидает взгляд на кольцо, спрятанное в глубине полки. Он совершенно не готов, и это может подождать — хотя бы раз в жизни Джисон не будет поддаваться панике и выберет себя. Диспетчер Хан попробует осторожно выведать самочувствие Феликса — перед сном выйдет на балкон, позвонит и ненавязчиво расспросит, виделся ли тот с Хёнджином сегодня… Но сейчас Джисон возьмёт курс на отдых; отъезд Черён, выяснение отношений, взаимные признания и очередная тайна… Если к списку добавится что-нибудь ещё, он попросту не выдержит.       Диспетчер Хан отрывается от кровати, направляясь в ванную комнату, однако перед этим быстро заглядывает на кухню. Ему необходимо убедиться в реальности происходящего — в том, что Минхо не его опалённая фантазия. В том, что альфа никуда не делся за эти пару минут; впрочем доктор Ли действительно здесь. По-хозяйски сервирует стол, занимаясь салатом.       В крупной пиале, рядом со спасённой лазаньей, появляется буйство красок. Минхо подкатывает рукава, сосредотачивается на посыпке кунжутом. Кротко улыбается, как только замечает Джисона — столь ласково, что сердце захватывает саднящее тепло. Даже если это неверно, даже если они совершили очередную ошибку и дальше всё станет намного хуже, диспетчеру Хану хочется провести один вечер в иллюзии. Представить, будто всё налаживается. Представить, будто они наконец-то открыли дверь в своё «долго и счастливо»…       …вот только чувствует на душе максимально паршиво. Словно он вовсе не заслуживает хорошего конца.       — Всё в порядке? — Минхо сокращает расстояние. Кофейный аромат приземляет, и Джисон, как зависимый, стремится втянуть его как можно больше.       Он скромно облокачивается о дверной проём.       Признаётся самому себе, что беспощадно соскучился. Что наслаждается каждой прожитой секундой в компании Минхо, будто они впервые остаются наедине. Их губы встречаются, так привычно и глупо, жадничают, уничтожая затяжную тоску. Джисон отвечает слишком рвано, цепляясь за чужой свитшот в поиске поддержки.       Но тяжесть по-прежнему с ним, не отпускает, стиснутая сомнениями и отравляющей виной. Всего один вечер, просит диспетчер Хан, тихо отстраняясь и позволяя собрать себя по кусочкам. Минхо притягивает ближе, не преступая черту, но деликатно обращаясь с областью в районе ушибов. Подушечками пальцев пробирается под толстовку, оглаживает горячую кожу, пока губы шепчут нечто разряжающее; про то, как Минхо соскучился и как неплохо, в сущности, выходит ужин…       Прошу, один вечер эгоизма и простодушия, договаривается Джисон с совестью, целуя Минхо в плечо. Всего один вечер — а затем он спустится в личную Преисподнюю в последний раз.