Remedia Amoris

      Сакура расцветает.       От вчерашнего дождя остаётся лишь сырость и лужа у входа в парк, в которую Джисон по неосторожности вляпывается. Минхо целует его перед тем как уехать на разведку к брату и котам; наверное, слишком вовлеченнее, чем того требовала ситуация, поскольку Джисон до сих пор ощущает прикосновение сладких губ к своим. И думает. Много думает обо всём, не обращая внимание на мир, пышущую жизнью округу — и о вечере, и о сегодняшнем утре в одеяле. И о разговоре с Феликсом на балконе, и даже о вынужденных сообщениях Хёнджину, чей номер он блокирует после всплывающего по окончании: «послушай, насчёт вчерашнего…».       В наушниках звучит «this is the end», и Джисон невольно подмечает, что всё происходящее пропитано концом: в кармане болоньевой куртки последний секрет, весом в несколько месяцев, и чужое «долго и счастливо». Джисон получает инструкции о том, что необходимо предпринять, однако окончательное решение откладывает. Прикипает к Минхо во сне, находит его умиротворённое дыхание на своей шее, руку на бедре; Джисон константой терзается — насколько это справедливо?       «Ты дал понять, что не собираешься считаться с моими чувствами, но могу я обратиться с последней просьбой? Пожалуйста, передай кольцо Ён-ни. Оно предназначалось ему, так что пусть сам решит, что с ним делать дальше…».       Разве это не высшее проявление жестокости — сообщить их солнечному мальчику, что желанное будущее, столь близко подобравшееся к сердцу, закончилось на неозвученном вопросе с драгоценностью?       Джисон кутается потуже. Кроны деревьев соприкасаются, едва не сцепляясь ветвями из-за сильных порывов ветра. Весна перекликается с чувством зарождающегося начала, пускай скомканным и сероватым, но с неизменными проблесками. Даже в сменяющейся погоде, в облаках, гонимых воздушными течениями и заслоняющими дневной свет, находится потенциальный задел на потерянное будущее.       К воротам выруливает знакомый силуэт, в пудровом свитере под горло и распахнутой дубленке. Джисон спускает наушники на шею, интенсивнее вглядываясь вдаль; очертания оттачиваются, в ладонях возникает принт логотипа из «Lucky’s». От Феликса веет теплотой и уютом — Джисон уверен, в это мгновение он самый ничтожный человек на планете. Поскольку собирается вернуть заведующего гинекологическим отделением Ли в паршивое состояние, в то, из которого сам еле выбирается.       — Привет, Сон-ни, — в тоне Феликса сквозит дружелюбие. На нём затемнённые очки от Versace, купленные во время крайней вылазки в Милан, и оттуда же повязанный на шлёвке брюк платок. — Вывеска сезонных напитков выглядела заманчивой, поэтому я взял тебе лавандовый латте. Себе «весенний Шанхай» — какой-то авторский кофе с минералкой, соком и двумя шотами эспрессо.       — Спасибо, Ликс, — Джисон перенимает стаканчик и приобнимает друга, стараясь не выдать беспокойства. — Сколько с меня?       — Брось, — Феликс делает глоток с причмокиванием. Слизывает капельки с нижней губы, едва не юркнувшие на подбородок из-за неудачного разреза на крышке. — Вэл… Это странно. Не хочешь попробовать?       — Честно говоря, состав доверия не внушил.       Джисон натянуто улыбается. Надеется спрятать волнение за шуткой, вот только ассоциация с балансированием над пропастью никуда не исчезает. В итоге, он смолкает, пригубляя латте. Задерживает напиток во рту, перемежая между щек. Натужно смыкает губы, чтобы не дай Бог не проболтаться:       «Кстати, всё хотел сказать: твой бывший приходил узнать, почему его все избегают. И случайно оставил у меня помолвочное кольцо, которое предназначалось тебе».       Кромешная тьма. Диспетчер Хан сглатывает. Инстинктивно мотает головой, сбрасывая наплыв из обвинений. Феликс тут же откликается на пугающую нервозность:       — Сон-ни?       — А?       — Всё хорошо? — он заботливо трогает Джисона за плечо. — Тебе латте не понравился? — Феликс пристально вглядывается, словно ищет в невербальной реакции друга ответ. Выражение лица становится хмурым, виднеющиеся из-за оправы брови сдвигаются к переносице; заведующий гинекологическим отделением Ли тщательно подбирает слова, прежде чем продолжить, — или это из-за Минхо?       — Нет, — Джисон уклоняется слишком очевидно. Не справляется с взбудораженностью, крышкой напитка расцарапывая кожу под неплотно прилегающим кольцом. Думай, давит раскалённое сознание. Феликс не должен узнать раньше времени. — Конечно, нет. Не переживай, всё в порядке.       — Звучит не очень-то убедительно. Он же тебя не обидел? Ты только скажи — если что, я позову Бинни и Чан-ни хёна, и мы с ним разберёмся, — Феликс прыщет уверенностью. И всё же, строптивый червячок злопамятности мечтает разинуть рот, напомнить о прошлом. — Но правда… Вчера всё прошло без сюрпризов? Я так понял, Минхо ночевал у тебя.       — Было уже поздно, так что я предложил ему остаться.       — Понятно, — Феликс указательным пальцем поправляет съехавшую оправу. Их разговор ощущается таким искусственно неловким, — …в гостиной?       — Нет. Со мной, — Джисону стыдно. Наверняка, у него ушные раковины багровеют — Господи, ему до того неуютно, что не терпится отправить в Феликса коробкой с секретом и сбежать. Но он продолжает травмировать пластиковой крышкой кожу, оставляя глубокие вмятины, — ты не подумай, ничего не было.       — Ты имеешь в виду…?       — Да…, — и Джисон издаёт истеричный смешок. Сжимает пальцы в кулак. Затем выдыхает, блуждая взглядом где угодно — по деревьям с набухшими почками, взошедшим проросткам травы, теням — то пропадающим, то возникающим на земле на манер помех при прокрутке старых кинофильмов — только не по лицу ошеломлённого друга. — Но мы, кажется, снова… вместе?       Я проснулся со своей любовью, в то время как рациональнее было бы отречься от неё, как это сделал ты.       — Та-а-ак, — Феликс настораживается. Подносит стаканчик с кофе к чужим губам. Джисон тут же подчиняется — кривится от редкой гадости, хотя вкусовая яркость и спасает. Смещает фокус с паники на органолептику; диспетчер Хан пригубляет ещё, для бодрости духа и трезвости рассудка. — Порядок. А теперь почему «кажется»?       — Прямо сейчас это точно. Но в разрезе времени… Я не знаю, Ликс.       — Я совсем запутался.       «Я тоже», — остаётся замятым. Джисон совершает единственное, на что хватает ресурса — жмурится, согнутым указательным пальцем массируя переносицу. От нервов голова раскалывается на части; несмотря на то что таблетки он с утра принять не забывает, давящее на виски волнение никуда не исчезает.       Пенка отпечатывается на носогубной складке; Феликс прикипает к предплечью друга, утирая ту большим пальцем.       — Сон-ни, я поддержу любое твоё решение. Если ты думаешь, что готов, и хочешь дать Минхо шанс, значит, так и нужно, — он вразумляющее стискивает куртку у рукава. Относится чересчур трепетно, точно у Джисона на лбу выбито: «осторожно, хрупкое» — и от этого в груди свербит гулче. — Я не понимаю, ты сомневаешься в Минхо? Жалеешь, что вы снова сошлись?       Джисон разлепляет губы, в последний момент пасуя. Ему бы самому разобраться, что прошлый вечер для него значил. Без эмоциональных американских горок и отчаянности, в тишине. Однако спастись и перевести тему на более увесистую — план так себе. Если я произнесу Его имя, ты погаснешь. Может, следует расправиться с правдой при помощи урны? И пускай обладателем кольца станет счастливый бродяга.       Но будет ли это честно? Разве Феликс не заслуживает знать полную картину, какой бы ужасной и разрушающей она ни была?       — А как прошёл твой вечер?       Джисон надеется, что друг прочтёт между срок — разгадает подтекст, смекнет, что на огороженную территорию лучше не заявляться. Заведующий гинекологическим отделением Ли смолкает. То ли в понимании, то ли по другой причине; они вышагивают ещё пару метров, когда Феликс смиряется.       — Спокойно, — его глубокий голос истончается на окончаниях. Джисону хорошо знакома типично-феликсова манера лукавить, впрочем сегодня он списывает её на ошеломленность. — Посидели с Бинни, поговорили о Соён и Лили. Напросился на поездку в Малайзию.       — Это… Здорово.       — Сон-ни, что происходит?       Феликс останавливается на полпути, взволнованный до безобразия. Джисон ведёт себя тотально неестественно; нестандартно даже для его птср-тараканов в голове. Пальцы находят чужое запястье, дёргают за него, разворачивают и сталкивают лицами. Диспетчер Хан вынужден посмотреть на заведующего гинекологическим отделением Ли. Рациональной частью Джисон согласен, результат случившегося — закономерный исход событий. Вот только когда ты дорожишь кем-то и косвенно связан с тем, что близкий человек лишается самого желанного — это рано или поздно накроет.       — Думаю, нам нужно поговорить, — на выдохе произносит Джисон, смирившись. Перенимает стаканчик Феликса, кивает в сторону рослых шахматных фигур, как бы приглашая спрятаться в менее людном месте; заведующий гинекологическим отделением Ли ошеломлен, но ничего не говорит. Лишь поддаётся, молча следуя за диспетчером Ханом. Подошва кроссовок разносит грязь с тропинок, смазанные следы пачкают чёрно-белую поверхность. В глазах рябит. Друзья теряются в комбинации пешек, ферзя и слона — несмотря на все старания, королю всё же был объявлен мат. — Если честно, я даже не знаю, с чего начать…       — Просто начни, — в нетерпении выдаёт Ёнбок, облокачиваясь о шапку ладьи — туда, куда Джисон предварительно составляет стаканчики. Феликс смягчается, — иначе ты меня пугаешь. Сон-ни… Вчера между тобой и Минхо-хёном случилось что-то плохое?       Хуже, Ликси.       — Хёнджин приходил.       Уголки губ Феликса моментально сходят вниз. Лицо бледнеет, в нём читается опустошённость; в сочетании с и без того светлой кожей, он становится похож на фарфоровую статуэтку. Запретное имя как переключатель — освещает и обесточивает одновременно. Феликс издаёт усталый вздох, поднимает оправу, являя опухшие после вчерашней истерики глаза. С красными капиллярами на белках, с мягкой одутловатой кожей. Джисон едва сдерживается, чтобы не чертыхнуться.       — Какой же я идиот, — Феликс прислоняет ладони к щекам, а затем заводит пальцы выше. Стягивает очки, откладывая их на плоскую шапку рядом с кофе. — Это моя вина, мне не стоило к нему ездить.       — Ликс-       — Это вышло случайно. Я… забирал вещи, мы поссорились, и я проговорился. Мне следовало попросить отправить вещи курьером. Или прийти с кем-то. Или заявиться, когда его не будет дома-       — Феликс, — Джисон слегка повышает голос, обхватывая плечи друга и сосредотачивая большую часть внимания на себе. От количества переживаний, скопившихся во взгляде, от попыток Феликса уточнить, диспетчеру Хану становится дурно. — Ещё раз: я ни в коем случае тебя не обвиняю. Хорошо? И не злюсь. Наверное, это бы всё равно случилось, рано или поздно.       Феликс смолкает. Теперь наступает его очередь следить за ходом диалога.       — Мне стоит заранее извиниться за всё, что я собираюсь тебе рассказать. Я знаю, что сейчас сделаю ещё хуже, но также знаю, что ты бы возненавидел меня, если бы узнал, что всё зашло настолько далеко, а я не проронил ни слова.       — Джи-       — Это пиздец, откровенно говоря, — диспетчер Хан напряженно сгибает пальцы, стягивая материал дублёнки. Оценивает округу на присутствие любопытных зевак. А когда убеждается, что лишних ушей нет — выуживает из кармана детонатор с отложенным механизмом. На лбу Феликса образуется залом из морщин, — его заведующий гинекологическим отделением Ли однажды божился заколоть ботоксом. — В общем… Я никогда не рассказывал, что за подарок мы готовили... Из-за чего пришлось прятаться в кладовой. Не думаю, что Хёнджин упоминал тоже, — Джисон сдавленно кашляет, царапая горло комом ответственности.       Ногтем подцепляет крышку. Щелчок отзванивает в ушах, преломлённый свет рассеивается по подушке — даже спустя ночь и последующие часы сталкиваться с просроченным признанием не проще. Джисон с тремором разворачивает украшение владельцу; кровь от щёк отливает, заведующий гинекологическим отделением Ли цепенеет. Его губы приоткрыты, порыв ветра задиристо играет с копной волос и воротом. Джисон чувствует порох признания на кончике языка — ещё немного, и совершит контрольный выстрел.       — Хёнджин забыл у меня это. Помолвочное кольцо, тот самый подарок. Он попросил передать его тебе. Не уверен, что поступаю верно... Если бы оно никогда не попало ко мне, я бы продолжил молчать, но... Теперь оно у меня, и мне духу не хватило его оставить.       Феликс не двигается. Лишь неотрывно смотрит на вещицу. Джисон не может не сокрушаться, представляя, насколько бесчеловечно поступает. Ему не терпится скрыть кольцо в футляре, сказать, что это была уничижительная шутка. Зачем он решил исполнить желание истинного? Потому что так честнее? Насколько в целом верно — радеть за правду противоречивого содержания? Крушащую мир твоих близких? Джисон готов поклясться, что видит, как меркнут краски во взгляде друга, как злостно раздуваются его ноздри. Быть может, всё же следовало взять грех на душу и «потерять» кольцо где-нибудь по дороге...?       Руки Феликса накрывают крышку сами. Бескомпромиссно захлопывают; он неспешно спускается ниже, обнимает ладони Джисона для удержания, словно украшение способно выпрыгнуть из футляра. Веки сжимаются, по щекам скатываются новообразовавшиеся слёзы; Джисон и сам готов разреветься от боли другой искалеченной души.       — Это подло, — Феликс поднимает стеклянные глаза. Взор наполняется неозвученной желчью. Ненавистью. Сердце диспетчера Хана сжимается в согласии; он мечтает обнять друга, стиснуть настолько сильно, чтобы унять ранящую шрапнель в душе, — … что он приходил к тебе, чтобы отдать это. Господи, что он не понял во фразе: «всё кончено»?!       — Полагаю, просто хотел узнать насчёт- — Джисон не договаривает. В моменте понимает, что намеревается оправдать Хёнджина. Тело прошибает волна сопереживания, он вздрагивает — какое диспетчеру Хану дело до разъёбанной репутации истинного? Возможно, ему не хочется, чтобы Феликс проклинал Хёнджина сильнее текущего — ненависть к тому, кто имел авторитарный контроль над твоим сердцем, способна довести до опрометчивых поступков. И пока она горит, подпитывается самокопанием, боль остаётся с тобой, как бы далеко ты ни продвинулся. Джисон по себе знает, худший враг — тот, которого ты однажды отчаянно полюбил. — Видимо, во время драки с Минхо кольцо случайно выпало-       — Во время драки?!       — Не совсем драки. Скорее потасовки. Не переживай, никто не пострадал, и всё закончилось довольно быстро, — Джисон продолжает приукрашивать действительность. Ему совестно подливать масла в огонь, Феликс и без того на пределе — чудится, ещё немного, и заведующий гинекологическим отделением Ли сорвётся к Хёнджину, чтобы вменить вразумительную оплеуху. Или в безысходности зарядить стиснутыми кулаками по груди.       — Господи, Сон-ни, мне так жаль.       — За что?       — За всё, — Феликс громко шмыгает носом. Инстинктивно склоняет голову ниже.       — Мы уже обсудили это, — Джисон делает шаг навстречу, погружая друга в искомые объятия. Оставляет коробку с кольцом в чужих руках, перехватывает Феликса под рёбрами; тот с усердием сжимает её, гладким дном упираясь в спину собеседника. — Но сейчас вина лежит и на мне. Я знаю, мне стоило промолчать-       — Это мне стоило к тебе прислушаться. Особенно тогда, — Феликс тихо всхлипывает. Джисон нежно проходится по жидким прядям; слезы заведующего гинекологическим отделением Ли подпитывают вину, растекающуюся по венам. — И поверить. Не ему. Сейчас всё могло бы быть иначе... Я попросил его не трогать тебя, Джисон. Я попросил себя отпустить. И так он поступает с моими просьбами? Заявляется к тебе с помолвочным кольцом моей мечты и просит отдать его? Рассказать о вашем плане? Просит жить с мыслью, что хотел сделать мне предложение? Что мы могли бы иметь всё, если бы я только нашёл в себе силы вернуться к нему, стать тем наивным и омерзительным собой из прошлого?       — Не думаю, что это было умышленно. Он по-прежнему многое не помнит-       — Он пришёл к тебе с помолвочным кольцом!       — Да, но, Хёнджин не применил бы такого коварства к тебе. К любому другому — да, — Джисон осторожно отстраняется. Боже, после всего дерьма, оставшегося позади, он действительно пытался примерить шкуру травматолога Хвана. — Кольцо было готово незадолго до твоего дня рождения. Думаю, Хёнджин стремился узнать: успел ли задать с ним главный вопрос?       — Тогда почему не спросил напрямую? Не вернул самостоятельно, а вместо этого попросил передать мне? Испугался, что я его выгоню? Нарочно или нет, выронил ли — он захотел, чтобы кольцо оказалось у меня. Чёрт возьми, он знал, как я мечтал об этом. И никакая амнезия ему здесь не оправдание — это откровенная манипуляция. Это давление на меня и мои чувства!       Джисон сомневается, стоит ли ему обрисовать вчерашнюю ситуацию в красках или процитировать сообщение дословно — Феликс и без того на грани. Он демонизирует Хёнджина так слепо и ревностно, так чертовски знакомо, как диспетчер Хан однажды демонизировал Минхо. Свирепая ярость слишком узнаваема; сколько ночей Джисон провёл в обнимку с соджу и вопросами в никуда?       — Он действительно сделал худшее из возможного, — заведующий гинекологическим отделением Ли прячет руки в карманы. Нос и щеки окрашиваются в розовый, — связался с тобой. Надавил на мою самую большую слабость. Зачем? Хотел, чтобы я узнал? Что это был за жест последней воли? Думал, я растаю и вернусь к нему?       Джисону не верится, что внутри него подвывает это: он не сумеет спать спокойно, если не задаст главный вопрос. Как бы ужасно тот ни звучал, даже аморально. Потому что… с чего вдруг? С чего вдруг ему не всё равно? Диспетчер Хан нервно захватывает крест на короне короля, раскачивая фигуру по диаметру подножки. Какая же нелепость — Джисон дорожит Феликсом столь же сильно, сколь предпочёл бы избавиться от любого упоминания Хёнджина.       — А ты бы хотел…?       — Что? — Феликс в моменте притихает. Точно проверяет, не послышалось ли? Нет ли скрытого подтекста? Диспетчер Хан пригибает крест на короне к плечу, практически вплотную. — Ты спрашиваешь… Не хотел бы я к нему вернуться?       Джисон кивает и Феликс едва не давится воздухом от удивления.       — Пожалуйста, только, не перебивай сейчас, ладно? Я сам не верю, что это говорю. И если бы я был со стержнем, то поступил бы иначе. Но вчера я решил дать нам с Минхо ещё один шанс и… Не могу не думать о том, что отобрал точно такой же у тебя. С тем, кого ты любишь. Я знаю, ты дорожишь мной, знаю, ты любишь меня. И как бы сильно я ни испытывал всё это в ответ, я никогда не смогу забыть то, что Хёнджин со мной сделал. Я не хочу его видеть, не хочу о нём слышать, не хочу иметь с ним ничего общего — гипотетически или в каком-либо другом ключе. Но… Наверное, было бы весьма эгоистично с моей стороны просить тебя о том же. Играть на твоём чувстве вины, на твоей сердечной привязанности. Если единственная причина, по которой ты не можешь быть с ним — это из-за моей реакции, я хочу, чтобы ты знал... Если ты захочешь вернуться к нему, я не буду препятствовать. Не думаю, что в таком случае, мы сможем продолжать общаться, но если ты хочешь быть с тем, кого любишь, я… Я попробую это понять. На этот раз по-настоящему, без обвинений. Мне невыносимо думать, что ты будешь мучаться всю жизнь, терзаться, возвращаться к прошлому, из-за того, что ощущаешь себя обязанным мне. Хёнджин ужасен во многих отношениях, но только не в том, что касается тебя — я точно знаю, что он скорее умрёт сам, чем даст тебя в обиду. Мне не хочется терять тебя, Ликс, когда я только-только нашёл вновь, но… Я был бы паршивым другом, если бы… Если бы запретил вернуться к тому, от кого уходить не хочется. Я хочу, чтобы ты был счастлив — пускай это означает на расстоянии, пускай-       Джисон прерывается. Выпускает шахматную фигуру из рук — король делает несколько оборотов вокруг оси, послушно вставая на стыке двух клеток. Чёрной и белой.       — Ну вот. Я сказал это, — с уст диспетчера Хана сходит непроизвольный смешок. Он бегло утирает влажные щеки. — Я не настаиваю, не прошу решать прямо сейчас. Но я не могу смотреть на то, как ты страдаешь. Как вынуждаешь себя забыть того, кого очевидно забывать не хочешь. Мне невыносимо думать, что я отбираю у тебя нечто столь важное. Хёнджин может быть самым ничтожным, мизерным человеком, но я знаю, что ради тебя он подожжёт землю. Он сделает абсолютно всё, чтобы ты был с ним, если потребуется.       — И именно поэтому я не могу с ним быть, — Феликс расстёгивает дублёнку до конца. Из-за подскочившего давления ему становится жарко; влажные виски блестят на солнце. Заведующий гинекологическим отделением Ли стыдливо утирает пот уголком ворота. — Джи, я… Как ты вообще можешь о таком задумываться? Ради того, чтобы остаться со мной, Хёнджин был готов разрушить твою жизнь. Растоптать тебя, довести до страшного, до самосуда — ему было всё равно, кого уничтожать, моего лучшего друга или своего истинного, главное, чтобы это помогло остаться рядом. Он пошёл до конца. Расскажи Хёнджин правду, может, всё было бы иначе. Но он не хотел рисковать даже йотой, если это приравнивалось к потере меня. К потере общественного одобрения. Я знаю, что он любит меня сильнее, чем слово любовь может означать в принципе — я тоже. Не думаю, что к кому-либо смогу испытать нечто похожее. И к лучшему. Знаешь, что произошло вчера, когда я приехал от него? Я едва не утопился в собственной ванной. На секунду мне показалось, что если я не могу быть с ним — значит, мне незачем быть здесь в принципе. Что моя жизнь не имеет никакого смысла без него, ведь он столько лет был её центром. Это неправильно, это ядовито и отравлено. Я жил в Аду всё то время, когда он был в коме, и я постоянно думал о том, что если бы была возможность, я бы поменялся с ним местами без раздумья. Я использовал его восстановление как предлог, чтобы побыть ещё немного. Потому что не представлял, что будет, когда всё закончится. Я так сильно его любил, я так сильно люблю его до сих пор, ты просто не представляешь…       — Ликс, — у Джисона опору из-под ног выбивают слова о несвершившемся суициде. Заведующий гинекологическим отделением Ли лишь мотает головой. Тщательно растирает слёзы по лицу друга, хотя у самого они скатываются бесчисленным градом.       — … но такая любовь, как у нас с ним — нездоровая. Это созависимость, чертова привязанность. Мне страшно, как далеко я могу зайти с ним, и мне страшно, как далеко он может зайти со мной. Я не хочу быть тем, ради кого он будет уничтожать людей, и я ужасно боюсь того, кем становлюсь рядом с ним. Если я могу ради него оправдать изнасилование лучшего друга, гнёт другого человека, то на что я способен ещё? Если ради него я готов проститься с жизнью, не задумываясь? Как далеко я зайду? — Феликс останавливается. Хлопотливо поправляет наушники Джисона, зацепившиеся за капюшон. — Не вини себя, ладно? Здесь всё намного сложнее. Я почти не спал эту ночь, размышлял… Свыкался с тем, что это конечная. Помолвочное кольцо тому подтверждение. Неважно, что он хотел сказать им на поверхности, я знаю, что лежит внутри. И мне больно, что ты раздумывал над тем, чтобы я забыл, что он натворил, и окунулся в водоворот чувств, просто потому что я люблю и меня любят в ответ. Минхо ужасно на тебя влияет. Лучше ему не попадаться мне завтра на глаза — я ему оторву-       Джисон издаёт ещё один смешок, на этот раз истеричный, хотя, по правде говоря, весёлого здесь мало. Феликс тянется, и диспетчер Хан инициирует новые объятия. Вот теперь точно. Конец. Самый настоящий — его издевательствам над сердцем и недомолвкам. Это как груз с плеч, как проблески рассвета после ночного дождя, как тишина после смерча, как перевёрнутая страница исписанной чернилами и слезами истории — он целует Феликса в щёку и трепетно сжимает.       — Не переживай, Сон-ни. Я обязательно оправлюсь.       — Я знаю, — Джисон поддерживающе хлопает по плечам, — у тебя обязательно всё будет хорошо, по-другому и быть не может. Но если я как-то могу помочь тебе, если я могу что-то сделать-       — Быть счастливым и не оборачиваться на прошлое. Думаю… Нам обоим это пойдёт на пользу, — Феликс нерасторопно отодвигается. Стаскивает остывший кофе с ладьи, вручая его заплаканному другу, и тянется обратно, к «весеннему Шанхаю». Манжетой свитера утирает раскрасневшееся лицо, переводит дух. Его пугающе потряхивает; диспетчер Хан переживает, как бы из-за выпяченной храбрости заведующий гинекологическим отделением Ли не упал в обморок. — Пока я не знаю, как двинуться дальше или с чего начать. Я провёл столько времени, фантазируя, что бы мы могли иметь. Я мечтал о доме, о наших детях, о том, как было бы круто, если бы мы прожили эту жизнь вместе. Я был уверен, что мне не захочется существовать, если вдруг его не станет; надеялся уйти первым в старости, потому что было невообразимо — быть без него. А оказывается… Оказывается, жизнь продолжается. И я потихоньку приучаюсь существовать, пускай за все минувшие месяцы это и выходило хуёво, — Феликс горько кривится. — Я в полном дерьме, но хочу верить, что всё не так заунывно. Потому что… вместе с болью я ощущаю, что иду в верном направлении. Что мой моральный компас не сбоит. Что я открыл глаза и заметил нечто, что тихой сапой тревожило меня всё это время. И теперь прежде чем я решу, хочу ли я что-нибудь с кем-нибудь когда-нибудь, мне надо хорошенько поработать над собой. С тем фактом, что я буквально растворился в партнёре, я потерялся в Хёнджине как в лесу. А меньше всего я хочу закончить как индеец Вону, который превратился в Ниагарский водопад.       — Индеец?       — Из одной поучительной притчи, — Феликс выпрямляет спину, — мне нужно будет как-нибудь с тобой ей поделиться…       — Я люблю тебя, — и Джисон поддаётся острому приливу нежности. Ладонью со стаканчиком обрисовывает круг между ними. — И чертовски соскучился по этому. По тому, что мы можем вот так общаться, открыто и доверительно. По твоей мудрости, по тому, как мы поддерживаем друг друга.       — И я. Я тоже очень люблю тебя, Сон-ни. И дорожу. Мне так жаль, что мы когда-то разругались из-за того, что я был полнейшим идиотом. Я никогда не перестану винить себя за это, — и Феликс вновь шмыгает носом. Джисон качает головой, точно передаёт: «пожалуйста, не надо». — Ух, ну только же успокоились. Сейчас опять начнётся…       Солнце приветливо выглядывает из-за туч, закрепляясь на расчищенном небосводе. Пригревает склонённые макушки, ласкает два силуэта, точно защищает; ветер стихает в закутке, спрятанном за природной изгородью, обрамлённой кустами. Джисон нащупывает в кармане упаковку сухих салфеток и делится; друзья берут паузу, дабы привести себя в порядок. Молча. Допивают кофе, высмаркиваются. Феликс натягивает солнечные очки обратно, пряча последствия душевного признания за диоптриями, диспетчер Хан подобной роскошью не обладает. Спустя пару минут, они оставляют шахматную партию позади, передвигаясь по тропинке к главной аллее.       — Люди решат, что я продул тебе.       — Что же, хоть когда-то я поставил тебе шах и мат, — Феликс усиленно оттирает напиток, попавший на кромку воротника. Джисон расправляется со стаканчиками. — Вот растяпа… Придётся сдать дублёнку в химчистку.       — У тебя нет пятновыводителя? Если что Хо хорошо справляется с кофейными пятнами.       — Вообще есть, но я боюсь сделать хуже. Не хочется, чтобы ткань разъело. И не в обиду Ли Ноу, но я слишком люблю эту дублёнку, чтобы над ней экспериментировать.       Джисон не уточняет, почему вещица столь дорога владельцу, знает: дублёнка была куплена в туристической деревне в Альпах. Под Рождество, когда Феликс и Хёнджин летали в Куршевель насладиться крутостью горных склонов. Для заведующего гинекологическим отделением Ли это было незабываемое путешествие; от воспоминаний он потом ещё месяц святился как пушистая ёлка в Сочельник. И именно в тот период, Хёнджин впервые признался, что позовёт Феликса замуж — иронично, но стоя у того же кулера, рядом с тем же истинным, буквально в зеркальном отражении обстановки, что чуть позже расщепила его мечту на атомы.       — Кстати, насчёт Минхо… Может переведём тему? Не хочешь рассказать, что между вами произошло?       Минхо.       Тело Джисона обдаёт странным жаром. Ему до талого волнительно; они едва заканчивают обсуждение чужой любви всей жизни, а уже принимаются говорить о ком-то, столь же важном и обожаемом для Джисона. О том, с кем у него ещё есть н-нное количество времени проснуться на соседних подушках, прежде чем всё пойдёт наперекосяк… Если всё пойдёт наперекосяк, исправляется диспетчер Хан.       — Вчерашний день довольно многое для меня прояснил. И для моей сущности в том числе… — он едва сдерживает вскакивающие наверх уголки губ. С того мгновения, как перестаёт душить чувства, Джисон становится абсолютно беспомощным. — Я люблю его. Возможно, я просто наивный идиот, но после всего, через что мы прошли, я бы жалел, если бы не дал нам ещё один шанс. Я предупредил его, сказал, что, скорее всего, это была худшая из затей, поскольку сейчас я эмоционально нестабилен, но… Хо ответил, что готов пойти на риск. Что он не боится трудностей, что не хочет отступать. И, наверное, я тоже не хочу. Не знаю, будет ли расти во мне гнев, смогу ли я полностью избавиться от обиды. Не знаю, получится ли подпустить Минхо к себе полноценно, как раньше, и возможно ли это для меня теперь, но… Я хочу попробовать. Всё. Конечно, мне страшно, но в то же время я понимаю, что не готов его отпустить. Хотя знаю, что стоило бы. Слишком высокую цену придётся заплатить ради того, чтобы быть с ним — было бы намного проще, если бы я просто оставил нас за бортом...       — Думаю и уходить, и давать второй шанс в подобных ситуациях одинаково сложно, — Феликс поддевает друга под руку. Джисон преступно смыкает губы, страшась продолжить; вместо этого сосредотачивается на тропинке. Заведующий гинекологическим отделением Ли улавливает свой промах, — о, я не имел в виду себя… Послушай, ты с Минхо и я с Хёнджином — абсолютно разные ситуации. Понимаю, сейчас подобные высказывания будут слегка… Острыми для восприятия, но я не хочу, чтобы ты чувствовал, будто ходишь по минному полю. Я рад. Искренне. И если у вас всё получится, я буду рад и тому, что ты останешься с кем-то, кого столь горячо и сильно любишь. Но если нет — я буду тем, кто поддержит тебя. Тем, кто выдумает постыдные истории про Минхо и разнесет сплетни по всему отделению розовых шапочек. Уверен, Бинни и Чан-ни хён мне здесь помогут.       — Кажется, ты основательно с ними спелся.       — Мы жалкое трио — из созависимого омеги, разведёныша и отца-одиночки. Но мне нравится.       Джисон хмыкает. Ему не терпится расспросить Феликса обо всём подробнее, однако из-за вибрации он резво прижимает руку к карману. Смущённо извиняется, прося минутку на проверку, и выуживает телефон наружу. Считывает пришедшие на экран уведомления; плеяда тиктоков от Черён пополняется новыми. Среди количественного безобразия с «это ты» и «в следующий раз, когда буду в Сеуле, нужно обязательно сюда сходить» обнаруживается и искомое сообщение. Подслащивающее душу на манер самого душистого мёда.

От кого: Ли Ноу

Я выполнил свои обязательства как котоотец

(и не только).

Представляешь, он устроил квартирник

и надеялся, что я не узнаю.

А старший брат знает всё.

Как ты там? Не замёрз?

Как освободишься, маякни — я за тобой заеду.

И не хочу давить, но я немного соскучился <3

      Джисон захватывает губу верхними зубами. Без нажатия на сам диалог впечатывает текст в окошко под уведомлением.       От кого: Джи-Джи.       Всего лишь немного? =(       И стремительно нажимает отправить.       — Ну ты и развязный.       — А? — диспетчер Хан слишком увлекается, напрочь забывая, что за ним наблюдают.       — Всего лишь немного, — Феликс кокетливо передразнивает. Джисон блокирует телефон, застенчиво притворяясь, будто фраза не выбивает его из равновесия. Выходит скверно; благо заведующий гинекологическим отделением Ли не позволяет подтруниванию развиться. — Я почему-то думаю, что на этот раз у вас с Ли Ноу всё получится.       — Имеешь в виду, встретиться после нашей прогулки?       — Нет, глупый, — Феликс благоразумно прикипает к другу, укладывая голову на плечо, — в целом. Минхо многое вынес из случившегося. Вряд ли он готов расстаться с тобой опять.       Джисон пристальнее уставляется в отражение на потухшем экране. «А готов ли я?», — остаётся необъявленным, вместо этого диспетчер Хан убирает телефон в карман. И бурчит:       — Рановато даже для поспешных выводов.       — Возможно. Просто делюсь ощущениями, — Феликс выдыхает. Как ребёнок принимается водить пальцем по декоративным стычкам на куртке. — Сон-ни, а ты точно не замёрз? Мне чего-то поддувает. Может, на поздний завтрак сходим? После истерики та-а-ак на пибимпаб пробило.       — Удивлён, что не на куриные крылышки.       — Лучше. Не. Напоминай.       — Принято, — Джисон осторожно берёт курс в сторону тропинки, сужающейся к выходу. — Тогда только пибимпаб. И я угощаю.       — Может лучше кольцо продадим? Хоть поедим нормально и на пан чан хватит, — Феликс издевательски хмыкает, растирая глаза под оправой. Джисон болезненного юмора не разделяет; наоборот напрягается, выражая безмерное сочувствие. Ладонью перекрывает локоть друга, — вырвалось. Прости, полагаю, это мой защитный механизм. Я пока не понимаю, что мне делать… И, если честно, даже думать не хочу. Сначала еда.       — Но если всё-таки захочешь-       — Сначала еда. Ещё успею во всём погрязнуть. Сейчас мне нужно почувствовать себя нормальным. Понять, что планета не перестала вращаться, потому что я разорвал отношения с самим Хван Хёнджином! — Феликс мыском кроссовка пинает гравий, встретившийся на пути. Агрессивно. Джисон не решается ворошить душевный раздрай, лишь продолжает вышагивать, закованный рукой друга под локтем. — И я в кой-то веке иду на бранч с тобой. Что думаешь на счёт того, чтобы пригласить Ли Ноу?       — Обойдётся, — теперь наступает очередь диспетчера Хана ловить намёки. Джисон подхватывает смену темы; старательно перенаправляет их к краю поребрика, прочь от замаячившей у ворот лужи. — Ты сам читал, Хо соскучился недостаточно. Вот когда дойдёт до нужной кондиции, тогда и посмотрим.       — Маринуешь?       — Можно и так сказать, — Джисон захватывает заклёпку посредине, — просто… это странно. Я и он. Я так долго его отталкивал, хотел избавиться, проклинал, чтобы что? Вновь вернуться к тому, чтобы планировать совместные вечера? Это непривычно. Знаю, сам себе противоречу, но… — диспетчер Хан небрежно заряжает пятерней по лбу. — Боже, если я вернусь к размышлениям ещё раз, то тоже сойду с ума.       — Тогда пользуйся опцией: сначала еда. Предлагаю оставить идиотов-альф в покое и поговорить о чём-нибудь другом. Например, могу принести тебе горяченькие сплетни о наших интернах.       — Да, пожалуйста, — Джисон вздрагивает от очередной вибрации. Сдерживается, чтобы не залезть в сообщения и не проверить; уж больно интересно, какое оправдание сгенерировал Минхо. Ему упоительно, до позабытой у солнечного сплетения щекотки. Джисон так любит, что от этого тошно; но несмотря на всеобъемлющие чувства ему неизменно тревожно. На подкорке недоверчивое сознание выжидает подвоха — того, что Минхо, в конце концов, воспользуется его уязвимостью. Бросит, оставив в ошмётках. — Или про Малайзию. Я правильно понял: ты собираешься полететь туда с Чанбином и Чан-ни-хёном?       Феликс кивает.       Их диалог плавно перетекает в обсуждение больничных будней, погружая в наплыв из грусти и ностальгии. В трогательные воспоминания о чём-то исключительном, ценном, о чём-то столь невероятно значимом, о том, что больше никогда не повторится. И хоть минует меньше года, для Джисона звание доктора, операционный стол и лежащий в руке скальпель остаются в другой жизни. Или в параллельной Вселенной, где его квантовый двойник — успешный врач общей хирургии, с преданными — а не преданный — друзьями. Без драмы и поломанного доверия, без судьбоносного знакомства с истинным; его квантовый двойник успевает выбежать до неминуемых последствий. А лучше, никогда не прячется в кладовой…       Тот доктор Хан однозначно любим, психически уравновешен и счастлив; диспетчер Хан же надеется, что когда-нибудь сумеет приблизиться к заветной мечте.       И Феликс…       Джисон прекрасно понимает, что впереди у заведующего гинекологическим отделением Ли самое трудное — столь сильные чувства не утихают по желанию. В особенности, если одна из переменных в уравнении — созависимость. Это облегчение и безысходность, яркий смех и слёзный срыв. Прежде чем освободиться окончательно, ему придётся спросить себя: «а действительно ли я этого хочу?».       То, что в моменте выглядит прозрением, твёрдостью взглядов и облегчением, не всегда проходит проверку душащими воспоминаниями, незаданными вопросами и временем. Джисон искренне желает добра Феликсу. Встретить кого-то, кто заставит вспомнить о своей уникальности. Кто проникнет в сердце тесно и всеобъемлюще, кто закатает кровоточащее в душе имя и вернёт к жизни замерзший розарий; но, к сожалению, диспетчер Хан слишком хорошо знаком со статистикой. С шансами. И увы, чувства не на его стороне.       Ему до эгоистичного не хочется лишаться друга во второй раз, однако жизнь научила непредсказуемости. А потому если когда-нибудь Феликс изменит своё мнение, Джисону придётся быть к этому готовым.