Remedia Amoris

Расскажи ещё раз, с чувством:

как предсмертный хрип и сиплое дыхание

стихли, когда душа покинула

угасающие грёзы,

оставляя меня в полнейшей разрухе и в отчаянии.

Мой возлюбленный призрак прошлого и я,

восседающие среди раскинутых ветвей

и у-в-я-д-а-ю-щ-и-е.

***

      Холодно.       Весна в этом году не торопится на Родину — и Хёнджин рьяно жалеет, что не решает захватить с собой авиационную куртку. Меховой борот сейчас бы пригодился; апрельский Сеул встречает нетипично ночными заморозками и проливным дождём.       Он стоит у стеллажа с бестселлерами, изучая новинки; некоторые названия ему отлично знакомы, а некоторые настолько аутентичные, что сердце сжимается от тоски по родной культуре. В этот прилёт ему всё в особенности чуждо — травматолог Хван ощущает себя недостаточно ассимилировавшимся в Америке, но в то же время слишком отвыкшим от корейского флёра. Он на перепутье. В сущности, даже не знает, зачем сюда заглядывает. Волна ностальгии буквально заманивает в гипермаркет рядом с домом. Его квартира сейчас сдаётся кузине; ради юбилея Йеджи (и ради улаживания некоторых миграционных формальностей) он и пересекает Атлантику. По доброй воле в Сеул ни ногой — помимо родственников здесь его больше ничего не держит. В глаза бросается чёрно-синяя обложка с акцентами и алой наклейкой в виде звёздочки: «Хит продаж». Руки непроизвольно тянутся к ней, пальцы обхватывают корешок. Травматолог Хван зачаровывается аннотацией, пока его читательскую любознательность не прерывает знакомый голос.       И вмиг Хёнджин забывает как дышать.       Это неописуемо — слышать смех, что однажды заводил сердце, а сейчас надламывает нечто оцепеневшее внутри. Травматолог Хван откладывает историю на прилавок, в неверии поворачивая голову. Смотрит на знакомый силуэт — в шерстяном пальто, стоящий у полок с крупами. Отрастивший родной цвет обратно; редкая седина, первые звоночки которой проявились ещё несколько лет назад, органично теряется в темных прядях. Хёнджин не из наивных, однако ему до романтичного хочется верить, что такие совпадения не случайны.       И каков шанс, что, навестив впервые за столько лет Сеул, он почти сразу столкнётся с ним?       Хёнджин теряется — стоит ли подходить? Сейчас между ними не океан, не разница в семнадцать часов, не тысяча сто девяносто пять дней порознь, но по ощущениям они по-прежнему существуют в разных реалиях. Хёнджин осторожно вынимает наушники, пряча те в кейс. В кармане куртки картхолдер, ключи от арендованной машины и пачка стиков для iqos, привезенных из Сиэтла; травматолог Хван нервно перемежает вещицы меж пальцев, рискованно ступая вперёд.       Он так ничего и не вспомнил. Три грёбаных года терзаний, принятия, терапии и восстановления, а Хёнджин по-прежнему в поиске разрушительных картинок, лишивших самого дорогого, что ему когда-либо принадлежало.       Ёнбока.       — Ён-ни, — нерешительный шепот съедается в грохоте от упавших хлопьев. Хёнджин присаживается подле стеллажа, рефлекторно подцепляет товар с пола. Чувствует, как в ушах звенит, как пальцы слегка подрагивают от взбудораженности. И зачем лезет на рожон? Может следует сбежать, пока не поздно?       — Ёнсу, — от родной глубины голоса по телу разбредаются электрические заряды. Хёнджин рискованно поднимает глаза и... — Малыш, нельзя баловаться с едой. Молодой человек, простите-       Хёнджину хочется испариться.       В тот момент, когда дружелюбный взгляд Феликса ложится на него, когда малыш в объятиях вцепляется за ворот, нутро покрывается трещинами сильнее чем лёд по весне. Надлом. Надлом. Надлом. Хёнджин застывает с протянутой пачкой как статуя, хоть ему и не терпится позорно ретироваться. Лучше бы он не делал тот шаг в бездну, оставшись у стеллажа с книгами, лучше бы…       — Привет, — слетает наивной глупостью. Хёнджин поднимается, диверсифицируя несчастными хлопьями ряд между фитнес добавками и гранолой. Феликс не реагирует, бледнеет, взирая на него как на призрака. Отмирает, только когда Ёнсу начинает капризно шевелиться. Поправляет мелкие кудряшки, целует ребёнка в ладошку, успокаивая.       Сомнений не остаётся, малыш до мелочей напоминает Ёнбока. Те же блестящие глаза, тот же нос кнопкой, выступающие яблочки щёк; кажется, гены партнёра Феликса даже не пытались. Хёнджин и рад бы обмануться. Рад бы прикрыться надежной, что это двоюродный племянник или ребёнок знакомых, вот только сходство слишком выразительное. Однажды они провели целый вечер, разглядывая детские фотографии друг друга, представляя, какими бы были их дети в будущем — Хёнджин ни за что не ошибётся в том, о чём столь рьяно мечтал сам.       — Ёнсу, — строже подмечает Феликс, когда игривый малыш умудряется скинуть шарф. — Боже, и чего ты хулиганишь?       Хёнджин ловит вещицу в полёте. Пальцы кутаются в алый кашемир, в крохотный отрезок ткани, с симпатичными нашивками кенгуру на концах.       — Кажется, ты обронил, — Хёнджин не в силах унять саднящую нежность. Всё настолько двойственно и паршиво, что после этой встречи ему бы впору напиться. Прямо на юбилее, до помутнения сознания, до удара головой о больничный пол, комы и очередной амнезии, лишь бы стереть отпечатывающийся образ из памяти. Шарф укутывает половинки расстегнутой детской куртки. Ёнсу заговорщически хихикает — этот маленький проказник однозначно понимает, что творит.       — Спасибо, — Феликс одаривает сдержанной улыбкой. Поправляет шарф левой рукой, с отблескивающими кольцами на безымянном пальце — одно помолвочное, не стареющая классика со скромным бриллиантом, а другое золотое, обручальное. Жизнь никогда не била Хёнджина так: даже в ситуации с огнестрелом и вытекающей полугодовой реабилитацией. Не сводила с ума столь глумливо: «смотри, это то, что ты мог иметь, но не имеешь». — И ещё раз прости. Ёнсу обычно не такая капризка.       Широкий лоб, пухлые губки и кудряшки — всё, что выдает действительное за желаемое. Хёнджин не может его ненавидеть: Ёнсу прекрасен. Он сын Феликса, а значит идеален по дефолту.       — Приятно познакомиться, Ёнсу, — Хёнджин заботливо трогает яркие ботинки малыша. Ёнсу не теряется, приветственно обхватывает серебряную оправу в ответ. Феликс выдыхает, деликатно отцепляя малыша от импортных очков Хёнджина. Приподнимает сына на вытянутых руках, словно тот ничего не весит, а затем приближает к лицу. Трётся кончиком носа о вздёрнутую кнопу; смех Ёнсу безапелляционно заливает помещение игривостью.       — Кто тут балуется с хёном, а? Так нельзя, малыш. Хёну неприятно, — и Хёнджину хочется перебить. Вмешаться, заверить, что чувства полностью противоположны, но вместо этого он молчаливо следит за тем, как Феликс журит сына. Заведующий гинекологическим отделением шутит, прижимает кроху к себе, убаюкивает. И план работает — Ёнсу удивительным образом притихает. Прикипает к плечу, переключается на продолговатые пуговицы отцовского пальто, выпячивая губы. Эта картина настолько трогательна, что убивает.       Рядом мелькает покупатель, беззаботно раскачивающий корзинку взад-вперёд, и Хёнджин станом отгораживает Феликса с ребёнком. Будто защищает свою семью от опасности; язык чешется высказать аджосси пару ласковых. Вот только при Ёнсу не хочется раздувать конфликт. В итоге Хёнджин ограничивается уничтожающим взглядом и презрительным хмыком.       — Ты устал, кроха? Папа с братом скоро придут, — Феликс нежно поглаживает сына по макушке. Прижимается щекой, пока Ёнсу издает нечто смутно похоже на «аппа»; взгляды Феликса и Хёнджина пересекаются вновь. На мгновение. Папа с братом скоро придут. Значит… избранник Феликса тоже здесь?       Глупости. Конечно же, он здесь. Кто вообще способен оставить этого омегу в одиночестве?       — Давно вернулся из Америки? — звучит с очевидным небезразличием. Феликс — его Ёнбок — выглядит до неузнаваемости повзрослевшим. Мудрым; он мелодично перекатывается из стороны в сторону, принимаясь укачивать Ёнсу. Хёнджин мечтает забыться и остаться в данном мгновении навсегда.       Насколько это эгоистично — желать, чтобы у Феликса были плохие отношения с мужем? С отцом Ёнсу? Чтобы даже спустя столько лет Хёнджину выпал призрачный шанс на искупление. На очищение репутации от того, о чём он так и не вспомнил. На то, чтобы Феликс вновь позволил дотронуться до своей души, объять её, завладеть сердцем подконтрольно и безраздельно? На то, чтобы позволил любить его открыто и самозабвенно, а не тихо — на расстоянии, по крупицам, перед сном воссоздавая образы из прошлого?       Иначе зачем Судьба сталкивает их вот так? Хёнджин отказывается верить, что у данной встречи не было Вселенского умысла, поскольку подобных совпадений просто не бывает.       — Вчера.       Феликс выглядит озадаченным. Он вскидывает брови, сильнее прижимая Ёнсу, словно стараясь защитить.       — Надолго?       — У Йеджи двадцать шестого день рождения. А ещё мне нужны кое-какие документы, поэтому… Может на неделю, может на две. Я взял отпуск и купил билет в один конец, — Хёнджин пожимает плечами. Гадает: невыносимо ли Феликсу от искусственности их диалога? Так же как и ему?       Раньше они могли говорить обо всём без умолку, а сейчас… Казалось, на свете не осталось ни единой темы, на которой они бы сошлись. Погрузились в миры друг друга, насытились синергией чувств. До чего неправильно — когда один стремглав мчится вперёд, а другой врастает в испепелённую землю.       — У тебя всё хорошо? — звучит слишком безнадежно. Для того, кто просил оставить его в покое, для того, кому Хёнджин совершенно не сдался, и для того, кто молил отпустить. Феликс прочищает горло, а затем принимается интенсивнее укачивать вздрогнувшего от нелицеприятного звука Ёнсу. Хёнджин едва сдерживается, чтобы не помочь. Поднести руку, успокаивающе погладить напуганного малыша по темечку. Распустить усмиряющие феромоны; рядом с ребёнком его инстинкты сходят с ума.       — Да, — но вопреки желанию Хёнджин прячет ладонь в кармане. Это будет неправильно. Пальцы нервно стискивают iqos; ему до дрожи необходимо выйти на улицу и сделать затяжек восемь, а то и скурить полпачки. — Относительно. Скажем так, здесь я ощущаю себя как дома гораздо меньше чем в Америке.       Правда выходит горькой. Хёнджин с усердием сжимает упаковку, острым уголком едва не прокалывая подушечку пальца.       — А у тебя?       Скажи, ты счастлив, Ён-ни?       Хёнджин думает — будь у него возможность, он бы сделал всё иначе. Приложил бы все связи, все усилия лишь бы это принадлежало ему. Лишь бы столь заманчивая картинка была хэппи эндом для него и Феликса; чертовски не просто забыть, когда ты был в шаге от того, чтобы иметь всё. Семью, нелепые воскресные покупки, выходные за городом с друзьями, споры из-за минивэна и цвета обоев в детской — история, длинною в жизнь, застревает в горле, не добираясь до языка. Хёнджин не сможет рассказать внукам, что любил по-настоящему лишь одного человека, потому внуков у них не будет. Не будет и виллы на Чеджу, и ежегодного тура по Европе, не будет и Феликса, бурчащего пять, а лучше все шесть десятилетий под боком. И Хёнджин не уйдёт спокойно в небытие, — обязательно первым — в окружении семьи и крепко-крепко сжимая руку Ёнбока, запечатлев родное лицо напоследок, потому что ни семьи, ни Ёнбока рядом у него не будет.       Чёрт возьми, зачем он вообще поддался порыву зайти в гипермаркет сегодня?       — У меня всё хорошо, — Феликс ласково смотрит на Ёнсу, точно размышляя — игнорировать ли слона в комнате? Стоическое спокойствие ранит; Хёнджин едва не выпаливает: «как ты сумел забыть?». Как сумел выстроить свою жизнь заново, — после всего, после нас — откуда нашёл силы довериться кому-то другому? Возможно, Хёнджину было бы проще разозлиться, но перед кареглазым чудом он бессилен — он может ненавидеть весь мир, обстоятельства, Джисона, но никогда не сумеет обвинить своего Ён-ни в разлуке. — Я теперь папа, так что…       — Тебе это к лицу.       — Что именно?       — Отцовство, — Хёнджин осторожно поправляет шарф, едва не съехавший вновь. Малыш прикрывает глаза, очевидно, утомлённый обстановкой и чрезмерной активностью. Травматолог Хван не сдерживает порыва, осторожно дотрагиваясь до детских волос, слегка приглаживая кудряшки. Альфьи инстинкты вопят «защитить», но он совершенно не понимает почему. — Ёнсу чудесный.       — Ты знаешь его меньше десяти минут.       — Но этого хватило, чтобы им очароваться. Тем более он твоя мини-копия, разве мог я подумать иначе?       Феликс хмыкает, на этот раз бархатно и без притворства. На щеках проступает слабый румянец, Хёнджин гадает — от жара помещения ли тот или от того, что спустя столько лет всё же находится тонкая ниточка власти над чужим сердцем.       — Я скучал-       Хёнджин не успевает договорить; в следующую секунду в начале отдела раздаётся громкое и предательски знакомое:       — О, вот вы где.       И вдогонку, ребяческое — звонкое как журчащий родник:       — Джинни-хён!       Хёнджин не успевает моргнуть, а к нему уже со всех ног несётся восьмилетка. Крис летит без оглядки; впивается в туловище травматолога Хвана на манер форварда в американском футболе. Вынуждает пошатнуться. Конечно. Всё это время карты были перед ним, и почему он раньше не сложил дважды два? Ладонь взбивает знакомые кудряшки, точь-в-точь какими генетика одаривает и Ёнсу. Принт кенгуру, не единожды оказавшийся в руках, и очевидная подсказка про мужа и ребёнка. Чёрт возьми, травматологу Хвану следовало догадаться.       — Привет, Кристофер, — Хёнджин старается подавить разочарование, пока Крис прыгает вокруг как довольный щенок. Ёнсу просыпается, кривится, точно готовится захныкать от посторонних звуков. Чан, тем временем, настигает Феликса — широкая ладонь доктора Бана по-хозяйски ложится на крестец любимого. Другой он мастерски паркует тележку у стеллажа. — Привет, Чан-хён.       — Ого… Привет, Хёнджин, — и Чан оказывается преисполнен удивления. Хёнджин ожидает вражды, ненависти или презрения в свою сторону; абсолютно не понимает, почему продолжительный роман Феликса, физически находящийся рядом с ним, не пускает рябь негодования по лицу доктора Бана. Хёнджин в курсе: он давно теряет право претендовать, вступать в борьбу за сердце Феликса, однако всё равно не справляется с унятием ревности — свирепость бушует за фасадом спокойствия. Нахождение другого альфы рядом с тем, кто почти десятилетие принадлежал тебе, выбивает из колеи. Чан же в это время… Не обращает внимания? Он едва задерживается на Хёнджине, вместо этого выбирая сосредоточиться на шмыгающем сыне. — Мы вас потеряли.       — Прости, я заговорился, — Феликс трогает лоб малыша. Зачёсывает пару тёмных прядок назад, в беспокойстве залезает под куртку, к маленькому свитшоту. — Мне кажется, Ёнсу жарко.       — Он капризничает, потому что соскучился по отцу и хочет домой. Правда, Ён-ни? — от Чана разит умиротворением как от большого анимированного медведя. Ребёнок это чувствует; Ёнсу, будто в подтверждение слов отца, утыкается носиком в шею, прямо в пахучую железу. Унимает буйство, устало причмокивает, крохотными ручонками цепляясь за плечи. Феликс выдыхает; он нежно поглаживает сына по лопаткам, пока напряжение как токсин выводится из тела. — Видишь, всё в порядке. Просто кое у кого сон-час по расписанию.       — Джинни-хён, ты вернулся из Америки? — Хёнджин вздрагивает, когда Крис невольно оттягивает подол куртки, взирая на друга матери глазами, полными надежды. Травматолог Хван только сейчас осознает, насколько тот подрос. Переходный возраст практически дышит в спину — черты Саны по мере взросления прослеживаются всё более отчётливо. Интересно, чтобы она сказала, если бы была здесь? По поводу сюрреалистичности сложившейся ситуации? — Навсегда?       — К сожалению, нет, приятель. Я приехал ненадолго. По делам, — и Хёнджин делает славное усилие, чтобы звучать так непринуждённо.       В прошлом году он заказал подарок на день рождения Криса, заранее согласовав это с Чаном. Тот поблагодарил его, конечно, даже отправил видео с распаковки, но так и не удосужился сообщить, что окольцевал самого желанного для травматолога Хвана человека. Конечно, к слову такое вряд ли придётся, да и презент был спонтанным, первым контактом со времён переезда. Скорее проявлением знака поддержки — Хёнджина накрыло осознание о пятилетии, проведённом без Саны, и наверное, он искал предлог, чтобы с кем-то обсудить это. Но Чан был краток в своём ответе, преступно, а с Лией попытка в диалог не удалась… Но всё равно, разве доктор Бан не мог написать Хёнджину? Ради приличия? Сказать, что теперь с Ёнбоком? Спросить разрешение, в конце концов, потому что… Господи, это даже звучало абсурдно. Конечно, их давно уже ничего не связало, но, чёрт возьми, если бы ситуация заключалась в обратном, неужели Чан не хотел бы знать, что Сана ушла к Хёнджину?       А как же альфья солидарность?       — Ты зайдёшь к нам в гости? Я покажу тебе приставку, которую ты мне подарил, — Кристофер не сдаётся. — Па и Ликси приобрели кучу игр к ней. Мы с друзьями любим рубиться в «Человека-Паука» и «Наследие».       У Хёнджина не хватает сердца отказать мальцу, но и согласиться без разрешения со стороны четы Бан он не может. Это было бы настоящим кощунством — заявиться в дом, в котором его не ждали. Провести целый вечер за столом, наблюдая за тем, ради чего он бы убил; нет, Хёнджин бы не выдержал находиться в одном помещении с кем-то, прикасающимся к Феликсу вот так.       — Крис, пойдём-ка на кассу. Твоему брату пора спать. А ещё скоро Лили с дядей Чанбином приедет, нам нужно успеть приготовить батат, — благо Чан приходит Хёнджину на помощь. Придерживает младшего сына обеими руками, поворачивает кисть таким образом, что блестящий циферблат остаётся на виду. Кивком указывает в сторону заполненной тележки с продуктами.       — Но, па-       — Ликси попробует уговорить Джинни-хёна прийти к нам в гости, хорошо? — Хёнджина едва не передергивает, когда Чан заботливо целует Феликса в щёку. Словно использует телепатию для переговоров — на неё заведующий гинекологическим отделением Ли реагирует понимающе. Застёгивает куртку сыну, заправляет детский шарф под воротник, дабы тот случайно не остался где-нибудь в магазине.       — Расскажешь ему и про вафельницу, пап? — Крис наивно подбегает к Феликсу. Тот моментально переключает внимание на старшего, поправляя кудряшки, разворошенные Хёнджином, и улыбается. Игриво натягивает фиолетовый капюшон толстовки. — Эй… И про мороженное!       — Обязательно, Крис. Я зайду с козырей.       — Пока, Джинни-хён! — Кристофер энергично машет руками, прежде чем ухватиться за тележку.       — Рад был увидеться, Хёнджин, — следом бросает Чан. Растерянно. Неискренне. Вот теперь Хёнджин понимает, насколько Чан мешкает, окидывая его взглядом с головы до ног. Забрасывает к покупкам пачку овсяной крупы, которую Феликс так и не успевает забрать.       Доктор Бан очевидно сдерживается, пасует. Неужели Чану не стыдно за своё поведение? За то, что утаивает столь важную информацию от Хёнджина? Или наоборот, всё из-за того, что доктор Бан полон презрения по отношению к нему — травматолог Хван не может разобрать, оппонент слишком умело усмиряет эмоции.       — Тогда… Я пошёл?       Хоть вопрос и выставлен на всеобщее обозрение, обращается Чан исключительно к Феликсу.       — Па, спорим, что смогу докатить тележку до кассы за минуту?       — Крис!       Чан в растерянности смотрит на мужа, пока старший сын устраивает сеульский дрифт посреди гипермаркета. Заведующий гинекологическим отделением Ли виновато улыбается, кивает, мол, всё в порядке, догоняй; доктор Бан сдвигается с места исключительно после заверения. Феликс не сдерживает умиления во взгляде, провожая семью: взволнованный Чан, придерживая Ёнсу, поторапливается настолько, насколько это возможно. Крис, тем временем, задиристо пролетает в сантиметрах от сложенных пирамидкой конфет на прилавке.       Хёнджин возвращается к Феликсу. На воротнике пальто подмечает отпечаток детской слюны; травматолог Хван расстёгивает куртку, доставая из внутреннего кармана платок. Старомодно? Пожалуй. Зато весьма экологично, а с этим в Сиэтле довольно строго.       — Возьми, — от тембра его голоса Феликс дёргается. Прямо как Ёнсу. Выныривает из скопа мыслей, оборачивается. И вот они снова остаются наедине. Заведующий гинекологически отделением Ли нерешительно подносит руку к вещице, очевидно, не понимая причину предложения. — У тебя тут… — Хёнджин вежливо указывает на собственный воротник. Феликс слёту ловит подсказку.       — Спасибо, — заведующий гинекологически отделением Ли принимается оттирать последствия маленького происшествия. Платок плотно прилипает к пятну, впитывая часть влаги, однако вау-эффекта не происходит. — Я куплю тебе новый.       — Брось.       — Хён.       — Этим ты меня обидишь. Позволь сделать для тебя хоть что-нибудь, — Хёнджин цепляется за сетчатое ограждение для продуктов на стеллаже. Феликс смыкает губы, не зная, что и ответить — секундная тишина между ними гнетёт. Травматолог Хван на пробу выдаёт шутку, в надежде разрядить обстановку, — мне ждать разговор о вафлях и мороженном или отмену приглашения?       Но Феликс нервно сминает тканевую салфетку в кулаке.       — Второе.       Хёнджин понимающе кивает. Предсказуемо. Чуть крепче вцепляется в ограждения, тонкими прутьями надавливая на мягковину ладони. Пытается звучать чуть менее уязвлённо, однако голос сдаёт с потрохами:       — Значит Бан Чан…? — и Хёнджин выдыхает. Вопрос столь острый, что травматолог Хван прикусывает щеку, пока подбирает правильную формулировку в мыслях. — Отец Ёнсу — Чан-хён, я прав?       — Он мой муж, — Феликс потуже сжимает платок, невольно демонстрируя кольца. Взгляд Хёнджина приковывается к ним вновь. Он бы не сказал, что те не красивы, просто на тонкий вкуса травматолога Хвана украшения и впрямь… уродливы; слишком просты и бездушны, если на то пошло. Уж точно не люкс, который его нежный мальчик заслуживает. — Почти пять месяцев.       — Смотрю, он времени зря не терял.       — Хёнджин.       — Прости, я… просто удивлён, — травматолог Хван нервно поправляет очки. От прямолинейного взгляда его тон смягчается; одни Небеса знают, как страстно он соскучился по Ёнбоку. По этим щекам, россыпи веснушек, по его бархатному тембру, низкому голосу столь разительно выбивающемся на фоне ангельской внешности. — Он же тебя не обижает? Я знаю, он не самый простой человек в быту, поэтому-       — Всё хорошо, — Феликс вынужденно приближается, когда очередной покупатель решает припарковать тележку около них. Хёнджин машинально оставляет руку рядом с талией Ёнбока, на тот случай если юродивый постоялец попытается передней частью задеть омегу. Тогда эта тележка грозит въехать в него самого. — Чан — прекрасный муж и отец, а бытовые ссоры бывают у всех.       — Он не поднимает на тебя руку?       — О, Боже, — Феликс нервно смеётся, — ты ничуть не изменился. Ты же знаешь Чана, он букашки не обидит. Когда он с Крисом и Ли Ноу ездит на рыбалку, то выпускает пойманную рыбу обратно. И нет, меня не бьют. Я не нахожусь в абьюзивных или каких-то унизительных отношениях, если ты об этом.       — Не злись. Нет ничего зазорного в том, что я хочу удостовериться, что ты в порядке.       Былая насмешливость в мгновение пропадает. Феликс серьёзнеет; он настолько близко, что Хёнджин чувствует манящий аромат. До боли знакомый, только смешавшийся с молочной отдушкой Ёнсу. Слегка горьковатой, той, что проявляется как индикатор в раннем возрасте — конечно же, оба сына Бан Чана будут альфами, кто бы сомневался.       — А ты? — теперь наступает очередь Феликса трусливо прятать руки по карманам. — Ты встретил кого-нибудь?       Хёнджин часто моргает. Ему хочется истерично рассмеяться, спросить: «а разве ты не видишь»? Но волна интриги захлестывает раньше здравого смысла; и прежде, чем травматолог Хван успевает просчитать последствия, он прочищает горло и отводит плечи назад.       — Да, — уверенно изрекает.       И не то что бы это слыло неправдой, поскольку интрижек в Сиэтле у Хёнджина было предостаточно. Просто все они числились в разряде «мимолётные» — направленные, скорее, на утоление физиологического голода, нежели эмоционального — и являлись глухой попыткой восполнить пустоту, разросшуюся до размеров чёрной дыры. Он уничтожал себя и нехотя утягивал других, подобравшихся слишком близко. Столько сердец исполосовал в попытке забыться, пока то, что изнывало в груди, стучало только для одного. Того, что на другом конце планеты умудрился обзавестись и новым альфой, и семьёй, и даже идиотским домиком с газоном.       Того, на чьем лице сейчас возникает нестандартное замешательство.       — О, — Феликс, кажется, расстраивается? Он делает шаг назад, как только им позволяет пространство, и тут же распахивает верхние пуговицы пальто, — поздравляю. Не знаю, он это или она, в общем… Да.       — Чёрт возьми, Ён-ни, — Хёнджин не сдерживается и смеётся с оскалом. Он прикрывает глаза ладонями, очками зачёсывает волосы, отводя согнутые руки в локтях. Феликс непонимающе моргает; смотрит с таким томлением, точно ловит каждое слово — что он с ним делает? Зачем мучает? Хёнджин клянется, что природа жутко ошибается с выбором, потому что как кто-то не истинный может настолько душить взглядом? Как кто-то не истинный может настолько гореть под кожей? — Конечно, же у меня никого нет. Мне жизни не хватит перестать думать о тебе. Мне жизни не хватит тебя разлюбить. Я не знаю, как у тебя это получилось-       — У меня не получилось, — Феликс оглушительно перебивает. Его тон ровен, слишком равнодушен для кого-то, кто общается с бывшей любовью всей жизни — и это режет наживую. Нет ничего болезненнее слабых эмоций, подпитываемых безразличием. Возможно, Феликс учится у Чана скрывать нутро под маской, но от осознания только хуже — Хёнджину Ён-ни нравился таким, какой он есть. Эмоциональным, взбалмошным, открытым. Собой. — В этом и весь секрет. Я просто двинулся дальше.       — Ты его любишь?       — Чана? — Феликс сглатывает. Он сводит брови к переносице, в защитном жесте перекрещивает руки на груди. — Что за вопросы?       Хёнджин молча выжидает, и Феликс осознает, что выбора у него как такового не остаётся. Поэтому, немного погодя, отвечает. Честно, вкрадчиво. Без единой толики сомнения:       — Да.       — Как да-да? Или да-нет?       Феликс растерянно хлопает ресницами.       — Что?       — Ты сказал, что у тебя тоже не получилось разлюбить меня. Так как ты смог полюбить кого-то другого?       Хёнджин звучит дотошно и отчаянно; и этот пресловутый вторник в продуктовом будто создан для того, чтобы столкнуть их для разъяснения терзающих вопросов. Феликс смягчается, и в движениях, и во взгляде, точно осознавая корень недуга. И в следующее мгновение он делает абсолютно иррациональную вещь. Тотально нелогичную, с точки зрения контекста их взаимоотношений за последние три года — делает шаг навстречу и… Обнимает. Хёнджин зависает в неверии; нос Феликса знакомо упирается ему в плечо, пока ладонь устремляется к задней стороне шеи. Травматолога Хвана потряхивает. Он оплетает родное тело, повержено склоняя голову, точно рыцарь, проигравший и сражение, и войну.       Утыкается в шею, сильно жмурясь.       — Я так по тебе скучал, — горячо признаётся на выдохе. Это ощущение Ёнбока в его объятиях дьявольски чужеродное и близкое одновременно; Хёнджин помнит, как ему приснилось, будто он прижимал заведующего гинекологическим отделением Ли к груди. А на утро обнаружил себя, стиснувшим одеяло и пустующую соседнюю подушку.       — Я знаю, — Феликс выбирает не комментировать то, насколько жадно Хёнджин вбирает его запах. И травматолог Хван ему за это благодарен — он сильнее напирает, точно грозит раздавить Ёнбока своей любовью.       Если бы они жили в древние времена, Хёнджин однозначно бы вызвал Чана на поединок. На смертельный бой — тот, который позволил бы по законам стаи отобрать любимого омегу себе или пасть смертью проигравшего. Но на дворе двадцать первый — и они давно уже не дикари. И насильно мил не будешь; травматолог Хван предпочитает прогнать из мыслей нечто столь омерзительное, сосредотачиваясь на наслаждении считанными мгновениями. Пока их жизненные пути не разошлись в противоположных направлениях окончательно.       — Всё произошло спонтанно, — голос Феликса полон кротости, словно он разговаривает не с взрослым альфой, а с Ёнсу. — Я не планировал влюбляться в Чана, как и он в меня. Мы коротали время как друзья. Однажды у нас совпал период гиперактива, и я предложил провести его вдвоём — мы взрослые люди, в конце концов, и оба без пары. Так продолжалось на протяжении нескольких месяцев, а затем мои контрацептивы дали сбой, — Феликс по-отцовски зачёсывает Хёнджину волосы назад; он становится таким… Зрелым и стойким. Хёнджин едва не скрипит зубами, представляя, что до его Ёнбока дотрагивался кто-то другой. — Как ты мог понять, Ёнсу не был запланированным, но я сказал Чану, что хочу оставить его. Кто знает — возможно, это был мой единственный шанс… В какой-то момент, я настолько свихнулся от мыслей о тебе, что думал, что никогда больше не захочу ни с кем быть, и тут Ёнсу… Как благословение. Я не хотел обременять Чана, создавать лишние проблемы ему или Крису, но он имел право знать. И, конечно же, Чан захотел быть полностью вовлечённым в жизнь ребёнка, несмотря на то что я сказал, что это совсем необязательно, и смогу справиться сам.       — Так ты с ним из-за Ёнсу?       В ответ Хёнджина встречает затяжное молчание. Феликс медлит с ответом, очевидно формулируя мысль.       — Я с ним, потому что Чан помог понять, что любовь бывает другой.       Травматолог Хван не знает, как это интерпретировать. Он неспешно приподнимает голову, ощущая прикосновения к своему лицу. Феликс исправляет разошедшийся бардак на голове, ласково прикрывает шрам отросшими длинными прядями. Помогает Хёнджину надеть очки, душками скользя вдоль скул, осторожно, точно боясь поцарапать.       Взволнованно разлепляет губы, засматриваясь в покрасневшие глаза:       — Я был ужасен во время беременности. Меня ломало от гормонов, от мыслей о том, что всё должно было случиться не так. Я злился на тебя, на себя. На Чана, за то, что тот был по-дурацки терпелив, учтив и рассудителен. Порой я специально выводил его на эмоции, потому что свистела крыша — и благо, он не поддавался. Чан стал настоящей опорой в те моменты, когда я думал, что начинаю сходить с ума. Однажды мне приснилось, будто Ёнсу под сердцем — наш с тобой ребёнок, и я проснулся посреди ночи в слезах. Это было непостижимой мечтой, чем-то настолько запретным. И меня захватила обида, я разозлился на своё подсознание: зачем оно со мной так поступило? Чан ожидаемо проснулся от моих всхлипов, вовлёк в свои объятиях и утешал. Просил рассказать всё, что циркулировало в голове, даже если это и могло сильно ранить …       Феликс переводит дух.       — …потому что к тому моменту, он уже признался, что у него стали зарождаться чувства ко мне. А затем… Я не знаю, что-то внутри меня перещёлкнуло. Можешь решить, будто я просто свыкся или привязался, и наверное, в этом есть доля правды, но я начал замечать, что сумасшедше скучаю по нему. И по Крису. Неосознанно тянусь к ним, хочу проводить больше времени. На позднем сроке я переехал к ним «для удобства», хотя мне и в своей квартире было неплохо. Просто недели казались блеклыми и тянулись мучительно, если я не проводил время с ними. Запах Чана очень помогал. Как-то незаметно вместо «я» и «он» в разговорах стали прорываться «мы», однажды я подменил Чана на классном собрании Кристофера, потому что первый год в корейской школе был ужасен, и Крис очень переживал, что отец может быть излишне строгим. И чуть меньше чем за девять месяцев мы стали семьей. А когда Чан впервые взял Ёнсу на руки, я…       Феликс зубами захватывает нижнюю губу, прокусывая внутреннюю часть от волнения. Нелепо стопорится, точно подбирает правильные слова для того, чтобы произнести это. В мыслях Хёнджина крутится исключительно одно — как сильно он не готов услышать то, чего сам же потребовал.       — Я понял, что люблю его. Он стоял посреди палаты, держа Ёнсу, хнычущего и капризного, и сам ревел, раскрасневшийся, как поросёнок, и неожиданно я понял, что я хочу просыпаться с ним каждое утро, — заведующий гинекологическим отделением Ли слизывает кровь языком, проходится по всей нижней губе, точно во рту пересыхает от признания. — Я люблю его не так как тебя, Хёнджин. Мои чувства к тебе это… Монополия, в каком-то роде. Ты моя первая любовь — что-то настолько фундаментальное и трепетное, но в то же время убийственно-сокрушительное. Даже когда я мечтал стереть тебя, ты не уходил; ты в моих привычках, в том, какие фразы я употребляю, в моём вкусе в музыке, в еде, в стиле одежды — куда бы я ни глянул, ты везде. И я научился принимать это. Я научился жить с мыслью, что где бы я ни пытался спрятаться от тебя в своей голове, ты всё равно меня отыщешь. Я не могу просто взять и сделать вид, что мы не были вместе почти треть моей жизни. Я любил тебя так сильно, что был готов умереть. В один момент, мне и правда хотелось… А потом пришёл Чан и… Внезапно, он, Крис и Ёнсу стали теми, ради кого мне захотелось жить.       Хёнджин отворачивается к пачке кукурузных хлопьев в попытке трусливо сбежать от информации. От того, что его личный космос обзавёлся своим солнцем, луной и звёздами. Ему не просто уложить в голове разрушающую искренность — ему не просто принять тот факт, что шанс упущен. Раз и навсегда. Что тогда, три года назад, с чемоданом в руках и в его квартире, Феликс действительно ставит точку вместо запятой. Сейчас же это восклицательный знак; красный, вывешенный на баннере перед его домом, мол, обрати внимание, глупый, если за столько лет не сумел понять и смириться. Феликс двигается дальше. Он не скитается по спирали минувшего в поисках ответов, которые уже были вручены. Но одному Хёнджин по-мазохистски оказывается рад — тому, что Ёнбок больше не испытывает упомянутый абрис боли. Ён-ни расцветает в совершенно ином, незнакомом для травматолога Хвана смысле — зрелом, опытном и возмужалом.       В Феликсе.       У которого теперь всё хорошо.       — Я давно отпустил тебя, хён. И ты не держи меня, начни жить настоящим, ладно? — заведующий гинекологическим отделением Ли украдкой утирает глаза платком. Стискивает ткань куртки на предплечье собеседника, мечтая ухватить последний кусочек внимания. — Мы допустили столько фатальных ошибок — в общем и друг с другом. Конечно, время обрубило углы и сейчас всё выглядит приглушённо, но то, что было между нами, закончилось во благо. Я не хочу обратно, я не хочу быть прежним собой, но знаю, даже в «новой версии» не смогу быть равнодушен к тебе. Это парадокс, который я принимаю и с которым учусь существовать.       У Хёнджина в голове пусто. И в душе, и на сердце, как будто весь мир резко погружается в беспросветную черноту, за горизонт событий. Что бы он сейчас ни сказал, ни предпринял, ни сделал — это не изменит ситуацию. Если он разозлится, в ярости столкнёт ближайший стеллаж на землю или встанет на колени, умоляя, лбом прижимаясь к родному туловищу, ничего не вернётся на круги своя — их история давным-давно не подлежит восстановлению. Феликс делает свой выбор, и Хёнджин обязан с этим считаться.       — Надеюсь, мы когда-нибудь сможем стать друзьями? — травматолог Хван хватается за спасительную соломинку. Слова даются тяжело; красноречивое молчание заведующего гинекологическим отделением Ли вопит громче любого отказа. Не смогут. Хёнджин и сам это осознаёт; он никогда не сможет увидеть в Феликсе «просто друга». Никогда не сможет находиться рядом с ним без лилейной теплоты во взгляде, без обожания и желания окутать флёром беспросветной заботы, — но спасибо за честность. Я… Мне правда важно, что у тебя всё складывается, и ты счастлив. Потому что я желаю тебе только самого наилучшего, даже если это «наилучшее» не со мной.       Хёнджин понимает, что вместе с этой темой внутри теплится ещё один не заданный вопрос. Ему противно заострять на подобном внимание, тем более сейчас, когда душа разорвана в клочья, но проклятая сущность решает наперёд — порой, когда чужие эмоции всё же откликаются слабым волнением, он вспоминает того, кто ответственен за разрушение его жизни. И не найдя ничего лучше для беглой смены темы, Хёнджин аккуратно интересуется:       — Кстати… Как там Джисон? — и пальцы в кроссовках подкручиваются от рвения.       Феликс теряется. Выпускает руку из захвата, медлит, приоткрывает рот как рыба, оставшаяся без воды. Насупившись, словно намеревается отчитывающе предупредить.       — Не переживай, я не собираюсь его тревожить. Просто… Общий вопрос.       — Общий ответ — в порядке. У Джисона тоже всё хорошо.       — Он всё ещё с Минхо? — Хёнджин уточняет первее, чем успевает обдумать уместность вопроса. И зачем ему вдаваться в подробности? Понадеяться, что у Джисона жизнь тоже не сложилась? Что его любовь уходит, бросает и оставляет в обломках, заставляет страдать и переживать всё то же, с чем вынужден считаться Хёнджин?       Они ведь истинные — грёбаные детальки одного конструктора, разве может быть беспрекословно рад один, когда другой ежедневно проживает в печали? И если Хёнджин пронесёт боль от разлуки с любимым на протяжении всей жизни, отдастся ли она в Джисоне? Тем, что в наказание он не познает абсолютного счастья; всегда будет ощущать перманентную горечь на кончике языка — как компьютер с вирусом, беспрестанно работающим даже в фоновом режиме.       Но Феликс не отвечает — именно в этот момент его наручные часы подсвечиваются новым сообщением. Травматолог Хван взором вцепляется за экран. Нечаянно.

От кого: _Муж

Солнце моё, мы загрузились. Тебя ждать?

      Феликс подвисает, словно борется с внутренним противоречием. В итоге, он блокирует экран, выбирая оставить вопрос без ответа. Встречается с раскрасневшимися глазами собеседника, полный необъяснимой решимости. Хёнджин без излишней наивности догадывается, что сей жест означает:       — Мои уже в машине, так что… Мне пора.       — Понимаю, Ёнсу необходимо отдыхать, — Хёнджин выпрямляется в спине, отзеркаливая позу — слегка задирает подбородок. Он держится как кремень, до последнего. Старается не выпячивать тотальную разбитость; должна же у травматолога Хвана сохраниться хоть какая-то толика гордости, самозначимости перед Феликсом. К тому же, как бы больно ни было, чувства Хёнджина — это исключительно его ответственность. — Передашь Кристоферу, что я бы очень хотел прийти к вам на ужин, но график…       — Если сильно захочешь, то можешь попробовать согласовать время с Чаном-       — Нет. Для всех будет лучше, если я не буду объявляться рядом…       И Феликс кивает.       В знак того, что остаётся не озвученным, но то, что оба подразумевают: …никогда.       Травматолог Хван рискованно подходит ближе — слегка нагибается, оставляя почти невесомый поцелуй в лоб. Напоследок. Он ждёт, что его агрессивно обматерят, ударят, пошлют за столь нахальный жест, но Феликс напротив, неожиданно вцепляется в цельную манжету у подола куртки. Как в былые времена; конечно, заведующий гинекологическим отделением Ли почти сразу одёргивается, но на эти десять секунд они вновь возвращаются друг к другу. Травматолог Хван насильно сдвигается с места, отстраняясь, отпуская, теряя…       Старые привычки тяжело исчезают — Хёнджин вымученно улыбается, набирая в грудь побольше воздуха. Он собирается с несуществующими силами для того, чтобы произнести следующую фразу вслух:       — Прощай, Феликс.       Заведующий гинекологическим отделением Ли поджимает губы. Нарочито сохраняет нейтралитет, хоть остальная невербалика и верещит о том, что в любую секунду Феликс готов расплакаться.       — Пока, Джинни, — басистый голос подрагивает на окончании.       Хёнджин не в силах поверить в происходящее. Даже когда маленькая ладонь на прощание очерчивает его щёку, а её обладатель отстраняется. Тенью прошлого ускользает в центр шумного гипермаркета; Хёнджин неотрывно продолжает смотреть Феликсу вслед. Заведующий гинекологическим отделением Ли мешкает, в растерянности зависая у края стеллажа. Цепляется за одну из несущих опор, как за оплот из последних шансов. Несмело оборачивается. Травматолог Хван различает отблеск слёз на карих глазах, видит скопившуюся боль от злополучного эндшпиля, но не рискует ступить и шагу. Продолжает существовать как в ступоре, во второй раз принимая одно из самых тяжелых решений в своей жизни.       На этот раз он действительно позволит себе отпустить Ёнбока.       — Забыл сказать… — Феликс нервно сглатывает. Как в замедленной съёмке выпускает стеллаж из пальцев, отталкиваясь от него, — твоё кольцо. Оно было чудесным. Идеальным, я бы даже сказал. И надеюсь, оно спасёт кому-то жизнь, — заведующий гинекологическим отделением Ли задерживается ещё на пару секунд. Жадно внимает каждой детали в чужом облике, запоминает, встречая равноценное поведение в ответ. Он улыбается, тихо кивая, — прощай, Хёнджин.       На этот раз навсегда.       Когда знакомый силуэт растворяется в суматохе продовольственных будней, Хёнджин громко выдыхает. Прикрывает глаза, спуская ладони на колени, собирает ткань брендовых брюк у чашечек и неспешно присаживается на корточки. А затем без сил плюхается на пол гипермаркета, забывая о нормах приличия к чёрту. Это было жутко — от волнения у него одежда прилипает к спине, а руки сводит ломотой. Пот обдаёт погрязшее во взбудораженности тело, в голове ни одной нетоксичной мысли; ни одной мысли в целом.       Над макушкой завывает дурацкий бойз-бэнд, в помещении душно и нечем дышать, словно некто специально выкачивает весь кислород из воздуха…       За окном автомобили мчатся по родным улицам, наполненным призраками из воспоминаний. Хёнджин едва в слух не мечтает о телепорте в Сиэтл. И он разъярён — затылком прикладывается о составленные пачки с растворимыми кашами, и ещё вразумительнее о стык между полками. Ему необходимо избавиться от куртки сейчас же, иначе он попросту сжарится. Как в пекле — капли пота неприятно стекают вдоль висков, очерчивая путь к ушам и смешиваясь со слезами. Он не ведает, отчего столь сильно учащается сердцебиение, а голова раскалывается. В ушах фонит, какофония звуков перемешивается с неопознанным голосом, притупляется слишком топорно, до того, что слов становится почти не разобрать. Совсем скоро к аудио добавляется и видеоряд. Образ Феликса во время минувшего диалога, — оставившего после себя запах в округе и на куртке, как подтверждение того, что Хёнджину ничего не привиделось, — смешивается с расплывчатыми кадрами в шакальном качестве. Лучше бы травматолог Хван терзался дилеммой — провести всю жизнь в сладком неведении или в сожалениях, но с мизерным шансом на счастье. Поскольку в следующее мгновение у него спирает дыхание:       «Тм свсем с дба рухнл, чтли? Отпсти мня!».       «Хван, не смей!».       Это…       Это голос Хан Джисона?       Сознание заполняют релевантные фрагменты, сначала по чуть-чуть, а затем одним большим скопом. Подобно урагану, бушующему на открытом острове; Хёнджин напряженно хватается за волосы, стараясь справиться с гигантским объёмом информации — ему чудится, что он сейчас… Словно всё это… Будто…       «Если не ради чистой совести, не ради грёбаной истинности, то ради Феликса, наконец, расскажи уже, что случилось в той грёбаной кладовой! Потому что это уничтожает нас всех!».       «Я знаю, что поступил подло, но я не мог потерять Феликса. Не мог позволить этой нелепости развести нас».       «Он мёртв?».       «Да».       «Доктор Хан, почему доводите моих пациентов до слёз?».       «Прости».       «Не смей. Слышишь меня, Хван? Не смей умирать!».       Твою ж…       — Молодой человек, — чья-то тяжёлая рука приземляется на плечо Хёнджина, принимаясь его активно тормошить. Травматолог Хван распахивает веки с трудом, словно те наливаются свинцом; возвращение в реальность протекает плачевно. Фокусировка работает неспешно, на манер утреннего пробуждения. Темнота отступает, и Хёнджин в блюрных очертаниях различает лицо испуганного сотрудника гипермаркета. У молодого парнишки на бейдже криво прописано «Чхве Сан», а в движения закрадывается неподдельная обеспокоенность. — Вам плохо? Нужна помощь?       Хёнджин чувствует себя сюрреалистично, поддаваясь сильным рукам как марионетка. Сан помогает покупателю опереться, подняться на ноги, придерживая того под грудью. Затем, удостоверившись, что травматолог Хван не завалится, собирает с пола выпавшие из кармана вещи — пачку стиков и ключи от автомобиля. Хёнджин в это время пытается совладать с округой, проснуться в «новой» реальности. Шум в ушах притихает, голова больше не лопается от подозрительных образов. Даже тело обретает былую терморегуляцию; температура помещения ощутимо опускается на несколько градусов.       — Не нужно врача? Вы побледнели. Давайте отойдем к стойке информации, и я принесу вам воды.       — Н-не стоит. Спасибо, — Хёнджин спешно открещивается, зачёсывая взмокшие пряди назад. Ладонью собирает приличное количество влаги. Тянется за платком во внутренний карман куртки, вот только его там — ожидаемо — не оказывается. Уже в моменте осознает, что спасительный кусочек ткани остаётся с Феликсом. Как последнее напоминание о нём; Хёнджин нелепо обтирает ладонь о подклад куртки. Ему стоило бы принять предложение сотрудника, вот только ему не терпится оказаться на улице. Добрести до парковки и сесть в машину, чтобы хорошенько перевести дух. Обдумать. Откинуться на подголовник и без фальшиво-сопливых песен в округе прокрутить всё, что, черт возьми, только что увидел. — Я, кажется… Вспомнил.       — Что хотели приобрести? — Сан в потемках о том, к чему клонит покупатель. И Хёнджин его не винит — стаскивает очки с заляпанными в слезах диоптриями (спасибо длинным ресницам), нервно растирая лицо. Ему не верится; твою мать, ему просто не верится!       — Всё, — он оборачивается, смотря обескураженному Сану в глаза. — Я вспомнил всё, понимаете?       Но Сан не понимает. Естественно, с чего бы этому незнакомцу быть в курсе громадного пласта его личной драмы? Хёнджин нервно хохочет. Это грёбанные игры разума; иначе и быть не может. Просто невозможно. И почему сейчас? Неужели встреча с Феликсом спустя три года ошпаривает столь нестерпимо, что провоцирует возвращение памяти?       — Вам точно не нужна помощь? — заевшей пластинкой тараторит Сан, поглядывая на Хёнджина как на локального сумасшедшего. Травматолог Хван отрицательно покачивает головой и, не проронив ни слова, принимается медленно вышагивать в сторону выхода. — Молодой человек? Постойте! Э-эй, вы куда?!       Двери гипермаркета механически разъезжаются. Хёнджин по-прежнему соображает с задержкой, вываливаясь в апрельскую стужу и едва не запинаясь о собственные ноги на выходе. Всё, что ему привиделось — ложь. Это… Сюр.       Не может же быть, что тогда, в квартире, Джисон рассказал ему правду?       Стеклянное полотно смыкается за спиной со звоном колокольчиков, таким, каким отгоняют злых духов в локальных магазинах. Травматолога Хвана знатно потряхивает. Взмокшее тело пробирает от резких порывов, щеки кусает холод. И если всё, что сейчас крутится в его голове — истина, то какой же хаос он устраивает. Подрагивающие пальцы лезут в карман за iqos и стиками — аккумулятор практически на нуле, впрочем его должно хватить для того, чтобы с поддержкой никотиновой зависимости пережить злосчастные полчаса после «пробуждения».       Хёнджин решает, что в стельку напьётся, когда приедет к Йеджи. Затем решит вопрос с документами, чтобы поскорее вернуться из Сеула в Сиэтл. Но перед этим попробует обмозговать произошедшее. В душе закрадывается резонное сомнение — мог ли собственный рассудок загазлайтить его несуществующими воспоминаниями под воздействием травмирующих событий? Или…       Нет, пожалуй, это худшее.       …Или Хёнджин всё же вспомнил, из-за чего на самом деле порушилась его жизнь?

***

Я храню томление запертым

в нижнем ящике потайного сейфа.

Кто-то говорит: «нет ничего ужасного в мыслях,

только твои действия считаются».

Эти нокаутирующие фантазии

порождают сбивчивое дыхание.

Захватывают всего меня —

мы уже измарались об это в моей голове.

И если всё произошедшее — лишь выдумка,

то почему оно ощущается как клятва,

которую мы друг другу дали?

***

      Горячий чай разливается по кружкам.       Тонкие струйки пара вздымаются с поверхности. Сынмин ёжится на трибуне, кончиком носа зарываясь в шарф. Собеседник вскидывает бровь — на нём сантиметров на десять распахнутая куртка. Сынмин откровенно удивлён, как тот не мёрзнет — на кардиохирурге Киме и шапка, и шарф, и кожаные перчатки, и желание поскорее забраться в автомобиль, отогреться и рвануть куда-нибудь в сторону Пусана к термальным источникам.       — Выглядишь как нахохлившийся снегирь.       — По крайней мере, я делаю всё, чтобы избежать бронхита.       — Это потому что ты незакалённый. Сколько раз я предлагал тебе ходить со мной в открытый бассейн в Гангаме?       — Бери во внимание, что я здесь двадцать минут, Чанбин-хён, — Сынмин дует на тёмную гладь напитка. Травматолог Со, устроившийся подле, ухмыляется. Отставляет собственную кружку к термосу, в зазор между сидушками на трибуне. — Хотя первые десять было весело. Пока меня и остальных родителей не исключили из культа «Восхода солнышка».       — Помнится, ты говорил, что не фанат детских мероприятий.       — Весёлые старты с Тэ помогли передумать, — Сынмин делает сиплый глоток. Взглядом цепляется за подвижный силуэт сына рядом с мальцом в цветастой куртке, — не хочу зазнаваться, но у меня отлично выходит заводить толпу.       — В яслях.       — Я бы попросил, — Сынмин демонстративно сохраняет самообладание, однако уголки губ вражески ползут вверх, — Тэ уже как месяц в младшей группе.       Чанбин прыскает смехом. Упирается подошвой демисезонных кроссовок в стык меж сидений; одна из дамочек ловит его бескультурщину как по радару. Пристально изучает, искрясь от осуждения. Чанбин спускает ногу на пол, опасаясь стать причиной потенциального скандала; Сынмин тормозит, мягко сжимая колено:       — Оставь.       — Женщина внизу уже начала планировать моё убийство.       — Она планирует убийство каждого на этой площадке. Это мама Кия, — отрезает Сынмин. На лице коллеги прописывается: «и что мне это должно дать?». — Её полезно побесить. Мерзкая собеседница — воспитывает ребёнка по идеологии «моему дитятку всё дозволено». Всегда обвиняет других детей в том, что они лезут к Кию, даже если, на самом деле, он первый полез. Недавно нас с Лией вызывали к воспитательнице из-за того, что Кий потребовал отдать любимую игрушку Тэ, а тот отказался. В результате, Кий закатил истерику, потому что мальчик совершенно незнаком с концепцией отказов. Потянул игрушку на себя и оторвал трансформеру руку. Логично, что Тэ его укусил, пытаясь спасти «Мистера Робота».       — Т-с. Тэхён сильно плакал?       — Нет, но выглядел расстроенным. Отказался от любимой голубики. Лиа в подробностях рассказала, какую бы взбучку устроила этой женщине, если бы за такое не грозил реальный срок, и я с ней согласен. Кстати, эта мадам заявила, что мы растим не ребёнка, а Маугли, и что совершенно не прививаем Тэ навык «делиться» с другими детьми, — Сынмин опускает кружку рядом с термосом. Челюсти грозно смыкаются, желваки слегка проступают, — у Тэ, в отличие от Кия, есть друзья. И ни с кем другим — ни из детей, ни из родителей у нас нет конфликтов. Не пойми неправильно, мне жалко Кия, он вынужден расти в подобных условиях. Прекрасно понимаю, что его характер — это влияние своеобразной маман. Отцу, кажется, глубоко плевать на сына, потому что, пока мы сидели в кабинете воспитательницы, он всё время играл в «Candy Crush». В «Candy Crush», чёрт возьми, совсем не подключался к диалогу. Мне так и хотелось сказать: «уважаемый, хоть сделайте вид, что вам не похер, что мы обсуждаем поведение вашего ребёнка».       — Впервые вижу тебя таким взбудораженным, — друг неловко почесывает затылок, переводя взгляд с Сынмина на женщину, что как стервятник бдит пятью рядами ниже, — но я полностью на твоей стороне. Семья — это святое. И раз мать Кия считает, что ограничения плохо влияют на детей, то нужно позволить ей отведать своё же блюдо.       Сынмин разлепляет губы в попытке уточнить «что ты имеешь в виду?», но его опережают. Действиями. Чанбин нахально вытягивает ноги вперёд — не аккуратно, как прежде, утыкаясь мысом кроссовок в стыки меж сидений, а злачно: пятками прилетая по центру пластиковой выемки. От вульгарности у матери Кия перехватывает дыхание; общественное безобразие ложится на лицо ужасом, она ладонью ударяет по месту подле себя.       — Ничего другого от ваших друзей я и не ожидала, господин Ким, — громко фыркает женщина. Встречает собеседников презрением; Сынмин салютирует чашкой в ответ. — Неудивительно, что у Тэхёна столь скверный характер. Ведёте себя хуже подростков в пубертатный период. Надеюсь, ваш драгоценный Тэ-Тэ пойдёт характером не в вас, а в вашу истеричку-жену. Хотя бы по части манер.       Кардиохирург Ким жалеет, что содержимое термоса не сумеет долететь до матери Кия — расстояние слишком отдалённое. Пальцы злостно надавливают на пластик, пригибая борты; сомкнутые губы разделяются оскалом, напиток едва не проливается на пол. Сынмин — абсолютный пацифист, контрсторонник насилия, тем более с теми, кто априори слабее, но как же ему не терпится короновать заносчивую выскочку перевёрнутой чашкой. Чанбин смекает, что пахнет жареным; в усмиряющем жесте сжимает предплечье Сынмина, прося об услуге.       Мать Кия переходит все границы. Нутро вскипает от откровенной клеветы.       — Знаете, что, мадам Чхве-       — Мне нравится ваше пальто, — любезно вмешивается Чанбин. Организовывает замешательство с обеих сторон. Сынмин хмурится, готовясь вступить в полемику; мать Кия перекрещивает руки на груди. Вскидывает подбородок, хохлится, поправляя снуд. Друг подмигивает, склоняясь туловищем к полусогнутым коленкам, дабы голос обрел большую силу. Сынмин настороженно следит за ситуацией, готовый продолжить тираду, если понадобится. — И снуд. И шапочка у вас прелестная — так выразительно подчеркивает черты лица. Даже и не скажешь, что вы — бабушка.       Чанбин выдавливает самую невинную ухмылку, на которую оказывается способен. Омега, читающая книгу в трёх сидениях, хрюкает от смеха. Прячет лицо в научной фантастике — мать Кия краснеет от услышанного. Глотает ртом воздух, точно окочурившаяся на песке рыба. Выбрасывает указательный палец на Чанбина и со жгучим возмущением выдаёт:       — Хам! — и отворачивается, из сумки вытаскивая спицы и возвращаясь к вязанию. Очевидно, что подколка — грубая инсинуация, но Чанбин результатом доволен.       — Сыгранно грязно, — Сынмин старается не звучать слишком злорадствующе. Даже если душа по-крысиному ликует; наконец-то поставили стерву на место. — Но не хочу быть моралистом. Спасибо, хён.       — Всегда пожалуйста, — Чанбин возвращает обе стопы на пол трибуны, — согласен. Она весьма эксцентричная особа. Снимаю вопрос о том, как ей удалось вывести тебя из равновесия.       — Надеюсь, никогда не пересечься с ней в операционной.       — О, кстати про операционную, — Чанбин добирается до остывшего чая. Прекращает храбриться — запахивает молнию на куртке, прямиком под горло, и переводит воротник в режим стойки. Кардиохирург Ким воздерживается от подтрунивания. — Мистеру Роботу случайно не нужна помощь? А то выдернутая рука звучит серьёзно.       Сынмин искренне благодарен Чанбину за заботу. За стремление разрядить обстановку, за нескончаемый оптимизм; последние пару месяцев они не одно дежурство проводят вместе. Кардиохирург Ким успевает проникнуться коллегой — тем, как ему филигранно удаётся приподнять настроение, даже если ситуация патовая. Подбирать слова для ободрения, — как искусный подмастерье подбирает ключи от самых сложных замков — и настраивать на позитивный лад. Феликс был весьма точен, назвав Чанбина: «огоньком»; тот и вправду способен разрядить комнату одним своим присутствием.       — Нет необходимости. Мне пришлось на время поменять профиль, но… — Сынмин разминает шею, — Мистер Робот в порядке.       — Всё равно свозите его ко мне на консультацию. Или к младшему ординатору Чхве Ёнджуну, чтобы подмазанный не зазнавался.       — О-оу, яблоко раздора в Райском саду? — Сынмин ехидно вскидывает брови. Чанбин отрицательно качает головой, жмурится от крепости чая — пуэр едва ли подходящий напиток для розовой души коренастого альфы. — Я думал, ты уже привык, что у твоего королевства появился принц.       — При всём моём уважении, принц у травмы уже был. И в плане рабочего тандема с ним никто не сравнится, — Чанбин удручённо выдыхает. Сынмину добавить нечего — всё так. Каким бы сукиным сыном Хёнджин не оказался, специалистом он был первоклассным. — Ёнджун хороший малый, способный, но заносчивый до ужаса. Слава Богу, хоть с медсестрами перестал ловить его в ординаторской.       — Тебе напомнить, что ты буквально женился на медсестре?       — Сейчас речь не об этом, — Сынмин жалеет, что втискивается с сарказмом; Чанбин доходчиво даёт понять, что обсуждать бывшую жену не намерен. — Подмазанный вдумчивый, сообразительный, весьма доброжелателен по отношению к пациентам, но в некоторых вопросах легкомысленный до ужаса. Родился под счастливой звездой, не иначе. По-другому не объяснить, как сумел избежать стольких последствий. А самое страшное — жутко самоуверенный. В последнее время ведёт себя так, будто, раз вырос в семье врачей и написал экзамен на отлично, то и поставленные диагнозы с планами лечений не подлежат сомнениям. Даже в смежных областях. Их с Субином стоило бы поменять местами. Для профилактики.       — Я бы своего протеже не отдал, — Сынмин инстинктивно проверяет сына на площадке — Тэхён цел и невредим, продолжает активничать на детском дне, под контролем воспитателей. Кардиохирург Ким возвращается к коллеге. От холода у того ушная раковина розовеет вместе с мочками. — И потом — почему если выскочка, то сразу кардиохирург?       — Потому что вы все такие.       — Можно подумать, нейрохирурги менее заносчивые.       — Если брать Чана, адеквата и тебя, угадай, кто выиграет?       Сынмин подпирает щёку языком. Пальцами подгребает ободок сидения — сложившаяся перебранка забавляет, и обижаться на слова Чанбина он не планирует. Однако отстоять честь отделения необходимо.       Туше, многоуважаемый травматолог Со.       — Ёнджун.       Чанбин хмыкает в знак капитуляции. Растирает лицо ладонями, слегка стягивая кожу у висков. Массирует за ушами, локтями упирается о колени, подпирает подбородок и смотрит. Вкрадчиво. Сосредоточенность загорается во взгляде вместе с янтарём — от спонтанной пристальности Сынмину не по себе. Травматолог Со выглядит столь собранным и… виноватым?       — К-хм, не пойми неправильно, я рад, что ты решил пообщаться со мной вне работы, но… — кардиохирург Ким напрягается. Он далеко не из тревожных, но и Чанбин не из тех, кто будет ходить вокруг да около, — …почему? Уверен, в единственный выходной у тебя есть дела поважнее обсуждений проблем моего сына или сплетен про наших ординаторов.       Травматолог Со языком сглаживает трещинку в уголке рта.       — Вообще, мне было интересно просто провести с тобой время …, — Чанбин выпрямляется, на этот раз обхватывая коленные чашечки. Проворачивается в скрутке, точно надеясь щёлкнуть позвонками, — но ты прав. Я приехал обсудить с тобой кое-что.       Сынмин хмурится.       — Ты же не собираешься мне в любви признаваться?       — Раскусил, — Чанбин приближается. Игриво выпячивает губы. — Позволишь стать твоим любовником, Мин-ни?       Кардиохирург Ким отвешивает подзатыльник. Чанбин растирает заднюю часть головы, охая — Сынмин, тем временем, сматывает объёмный шарф, безапелляционно вручая его собеседнику.       — Возьми и накинь, — приказывает он, вскидывая плечи. Перестраховывается на тот случай, если затянутый воротник всё же позволит морозу прикоснуться к оголившейся части горла. — Мне холодно на тебя смотреть. Мозгов и так нет, а сейчас последние отморозишь.       — Не стоит бороться со своими чувствами, Мин-ни, — Чанбин без спора принимает вещицу и повязывает её на манер платка. — Приятно, что ты заботишься о хёне. К тому же шарф пахнет тобой.       Сынмин издаёт усталый стон, закатывая глаза и намереваясь драматично отсесть. Травматолог Со смышлёно перехватывает его под локтем, останавливая.       — Ладно-ладно, прости, не удержался, — он неловко улыбается. — Я просто волнуюсь, поэтому и веду себя глупо.       — Давай ближе к сути, — Сынмин расслабляется. Раз Чанбин ударяется в дурашливость, значит, в теме для разговора нет ничего смертельного. — «Восход солнышка» закончит через семь минут и попросится отвезти его за десертом. Тогда будет не до тет-а-тета.       — Хорошо, я постараюсь кратко, — Чанбин набирает в грудь воздуха. Выдыхает — кажется, Сынмин впервые сталкивается с тем, что травматолог Со ведёт себя настолько беспокойно. Чанбин цепляется за него взглядом. Основательно. Пальцы разжимают коленные чашечки, но лишь для того, чтобы сойтись в едином замке. — В общем,… Я бы хотел поговорить насчёт сестры Джисона. Насчёт Черён, если быть точнее, но ты и так в курсе, как её зовут.              О.       — И не только.       Сынмин замирает точно питомец, нашкодивший и пойманный с поличным. Настрой к глумливому юмору отбивается — уголки губ выравниваются, руки в перчатках юркают по карманам. Кардиохирург Ким сдерживается, дабы не выдать правду; мало ли, что Чанбин имел в виду под «и не только».       Сынмин выбирает прикрываться непринуждённостью. Отыгрывать роль несведущего до конца.       — Я знаю, кто такая Черён, — кардиохирург Ким отводит взор в сторону, точно сканирует округу на наличие любопытных ушей. Омега с книжкой про космос спускается ниже, на первый ряд, в то время как мать Кая подходит к ограждению и принимается снимать сына на планшет, — но мы пересекались от силы пару раз. Однажды, когда она приезжала, чтобы ухаживать за Джи во время его восстановления, и, кажется, в прошлом году, когда я отвозил ему подарок на день рождения. Да, она была там. Поприветствовала меня из-за двери.       Сынмин точно знает, что Черён находилась там. К своему стыду, он помнит каждую секунду той злополучной встречи — как передавал подарок, извиняясь, что не может задержаться, поскольку Тэ подхватил простуду, а у Лии вечером дежурство. Как краем глаза уловил тонкую фигуру Черён, застопорившуюся в проёме между именинником и его парнем. Как их взгляды пересеклись, и… Боже, Сынмин пропал в том, чтобы дослушать подбадривания друга до конца. Волосы Черён были выбелены, спрятаны в пучок, лишь передние пряди подвитыми локонами спускались по плечам. Обнятым его толстовкой — накинутой поверх черного коктейльного платья, несомненно специально, вот только для чего? Что Черён хотела этим сказать? Что не забыла? Что ждала? Что держала в мыслях спустя всё это время?       Сынмин тоже держал. И держит. Её образ всплывает во снах, бесконтрольно. Не то чтобы кардиохирург Ким думает о ней двадцать четыре на семь, но и не то чтобы одергивается, запрещая не думать вовсе. Запах черешни, — будь тот от ягод или парфюма — вынуждает оглядываться всякий раз, когда аккумулируется в воздухе. Пробуждает внутреннюю сущность. Говорят, если будет угодно — Судьба сведёт. И раз имея очевидные связи и проживая едва ли не в соседних кварталах, они не находят путь друг к другу, значит, три года назад он принял верное решение.       Сынмин ни в коем случае не жалеет о своём выборе — то, что у него получилось построить с Лией, их семью, абсолютнейшее всё, чего он когда-либо желал. Наверное, такова плата за отказ от тотальной истинности — всю жизнь гоняться за призрачным образом, взявшим в заложники дразнящим «а что если бы…».       А что если бы Сынмин никогда не встретил Лию? Если бы у него и Черён не оказалось столь сильной разницы в возрасте? Если бы Черён не была сестрой Джисона? Или при всех прочих составляющих, Сынмин поддался естеству и решил узнать её поближе? Потенциал любви частенько изъедает сильнее отношений де факто; голод человеческой любознательности не утолим. Он притупляется, приглушается, сменяется, но никогда не сходит на «нет» окончательно. И это терзает.       Не зря же говорят — самый желанный поцелуй тот, что не случился.       — Я знаю про истинность, — Чанбин решает зайти с козырей. Сынмин вздрагивает, ошеломлённо возвращаясь к собеседнику. — Мне… рассказали.       — Не понимаю, о чём ты, — кардиохирург Ким защищается. Перекрещивает стопы у трибуны, отчаянно удерживая правду в закромах. — И кто? Ли Ноу?       — Сама Рён-ни, — Чанбин произносит её имя с особой нежностью; у Сынмина собственничество стягивается у шеи в жгут. Рён-ни. Насколько близко необходимо общаться с человеком, чтобы получить разрешение называть его так? — Погоди, Минхо тоже в курсе?       Кардиохирург Ким игнорирует. Ему не хочется отвечать, не хочется разрушать бережно оберегаемый секрет, даже если молчание порождает смуту. Сынмин неконтролируемо стискивает кулаки; нити перчаток не выдерживают, расходясь по швам в межпалечных складках. Чанбин откликается на треск. Его уши мелко дёргаются.       В диалоге на неопределённое время воцаряется пауза. Чуть погодя, Сынмин вздыхает:       — То есть… Ты и Черён…?       — Да.       Чанбин не дослушивает. От того хуже — значит, любая, даже самая похабная идея, промелькнувшая в голове, имеет право на подтверждение. Травматолог Со уже сделал с ней это. Боже…       — А Джи знает, что…       — Нет, но-       — … тридцати пятилетний бывший коллега поебывает его сестру? — Сынмин не позволяет договорить. Вскипает, начиная раздражаться. Сильно. Кажется, он и сам не отдаёт отчёт, каким вихрем разразившаяся новость его захватывает. — Чёрт возьми, хён, между вами тринадцать лет разницы. О чём ты думал? Пудришь мозги наивной девушке. Ты почти пятый десяток разменял, а у неё вся жизнь впереди.       — Э- — Чанбин стопорится. Очевидно подбирает слова, дабы не подбросить поленья в огонь негодования. Чужая неучтивость ошпаривает. Травматолог Со отстраняется. — А я разве спрашивал твоего мнения?       — Что?       — Я сказал, что хочу поговорить насчёт Рён-ни, но я не просил давать оценку моим действиям или нашим с ней взаимоотношениям, — Чанбин не сводит сурового взгляда. Такого, что отрезвляет хлеще любой пощёчины — в сочетании с непоколебимым тоном, Сынмин ощущает проскальзывающие лучи рассудительности. И стыд, много стыда; за то, что среагировал столь оскорбительно. Поддался гневу на пустом месте — он и Черён практически незнакомцы. И у него семья. И личная жизнь истинной — последнее, куда ему стоило бы влезать. К тому же, Чанбин не какой-то там подзаборный алкаш, а вполне солидный мужчина, умеющий красиво ухаживать. — Ты даже не признался в том, что она — твоя истинная, зато решил, как и с кем ей будет лучше.       — Извини, — Сынмин тушуется. Нервно поправляет шапку у ушей, натягивая ту ниже. — Я вспылил.       — Могу считать это подтверждением своих слов?       Сынмин не отвечает. Опять. Он сам не понимает, почему — произнести «всё так и есть» несложно, тем более, когда тайное уже стало явным. В мыслях выстраивается преграда, разросшаяся плотина из непринятия, точно признание способно предать сакральность между истинными. Придать реальность тому, чему суждено в следующую секунду разрушиться. Чанбин с ответом не наседает, выжидает, делая ситуацию прогрессивно хуже.       — Зачем ты рассказал? — Сынмин напрягается. В качестве отвлечения пытается разобраться с термосом, чья крышка-кружка никак не поддаётся провороту. — Если не хотел знать моего мнения? Черён — не чья-то собственность, и не привязана ко мне как собачка. В конце концов, она молодая свободная девушка.       — Я просто не хотел, чтобы в будущем у нас возникло недопонимание, — Чанбин выдыхает. Залпом допивает остатки чая, а затем втискивается в постройку башни. Надевает свою чашку на перегородку, — думаю, эта идёт первее. В следующую пятницу Рён-а собирается представить меня семье за ужином. Там я поговорю с Джисоном и… я подумал, что правильнее было бы поговорить с тобой тоже. Не беспокойся, я не собираюсь выдавать ваш секрет, но… я, честно, не понимаю, как на тебя это не давит. Каждый раз смотреть другу в глаза и сдерживаться, чтобы не признаться, что ты — истинный его сестры.       Вжик.       Кружка Чанбина идеально встаёт на место — туда, где Сынмину изначально предназначалось расположить свою. Кардиохирург Ким продолжает собирать конструкцию воедино, обмозговывая услышанное. Он не имеет права злиться — это глупо и иррационально. Но раздражение неподконтрольно; оно локализуется по телу скупым жаром. Сынмин не в силах различить, на что конкретно агрессирует, просто альфья сущность скалится. Вопит: «пригрози ему держаться от неё подальше».       — Я знаю, что ты попросил не высказывать мнения насчёт ваших взаимоотношений, — Сынмин игнорирует насущный вопрос вновь; для Чанбина, должно быть, это выглядит сюрреалистично и оскорбительно. Как игра в одни ворота — травматолог Со старательно вовлекается в диалог, в то время как кардиохирург Ким дотрагивается до темы по касательной. — И сейчас я говорю не как заинтересованное лицо, — «лжец», — а скорее как простой… Обыватель. Ей всего двадцать два. Она только университет закончила, ещё вся молодость впереди, в голове другие ценности. А у тебя направленность на семью. На Лили, которая только-только младшую школу заканчивает. Ты окольцуешь Черён через полгода, и-       — Воу, погоди, — Чанбин раздражённо фыркает. — С чего ты решил, что я собираюсь её «окольцевать»?       — А что? Просто воспользуешься её молодостью и телом? Позволишь потратить лучшие годы на себя, не относясь к ней как к чему-то серьёзному? В то время, как она могла бы найти себе кого-то под стать возрасту. Построить здоровые отношения и быть счастливой с ним.       Сынмин не верит, что уличает Чанбина всерьёз, просто сложившиеся обстоятельства задевают глубже, чем хотелось бы. Рано или поздно, у неё всё равно бы появился кто-нибудь другой, разве кардиохирург Ким не должен быть рад? За то, что сердце истинной больше не подавлено тяжбой разрушенных фантазий? Что этим кем-то стал некто проверенный — хороший человек и надёжный коллега?       — Буду считать, этот разговор подготовкой к допросу со стороны Джисона, — травматолог Со выбирает относиться к ситуации по-философски. Можно сказать, невозмутимо; Сынмин зол и благодарен ему одновременно, — я могу понять твои нападки и даже по-взрослому на них не обидеться, но… Это не означает, что мне не неприятно. Неужели я выгляжу как человек, который способен на нечто подобное? Воспользоваться кем-то? Мне хорошо с Черён, и да, я не мудак, я отдаю себе отчёт в том, что у меня за плечами в треть больше опыта, чем у неё. Но я настроен решительно. Я не собираюсь принуждать её к тому, к чему она не готова. Я не загадываю, конечны ли наши отношения, и ни в коем случае не ищу замену жене. У меня есть дочь, есть любимое дело, есть друзья… И хотелось бы иметь любимого человека рядом. Мне хорошо с ней, понимаешь? И я предприму всё, чтобы ей было хорошо со мной. Если через пару месяцев она поймёт, что я старпер, и ей захочется вернуться к сверстникам — что ж, как-нибудь переживу. Но если она решит пойти со мной в долгую — я настроен серьёзно. Так что да, я не просто «пользуюсь» молодым телом, хотя её тело мне тоже очень нравится.       Сынмин сдавленно выдыхает. Отцепляется от термоса, поднимая глаза и встречаясь с весьма искренним выражением лица Чанбина. Лучше бы травматолог Со имел репутацию отъявленного мерзавца, кому можно было бы хорошенько вмазать хуком слева. На кого можно было бы сагрессировать, разозлиться — но он прав. Пока что предъявить Чанбину до обидного нечего.       — Последнюю часть про тело Джисону лучше не говорить, — кардиохирург Ким смягчается, хоть абстрагироваться от неприязни совсем не выходит. Разум посещают похабные мысли, от них естество застревает в ворохе возмущения, — прости, хён. Для меня это сложно. Я знаю, что ты не причинишь ей вреда. Просто… Будь аккуратнее, — «не смей разбивать ей сердце».       Сынмин плотно смыкает губы, чтобы не проронить лишнего — чего-нибудь, о чем в последствии мог бы пожалеть.       — Конечно, — собеседник кладёт руку на плечо, слегка сдавливая. Подушечками пальцев проминает ткань у капюшона, — я обещаю, что буду предельно аккуратен, — Чанбин мягко улыбается. — У тебя остались ещё какие-нибудь вопросы ко мне? По поводу-       — Нет, — Сынмин сморщивает нос, шмыгая от холода; хуже ведь не будет, не так ли? — Хотя… Как так вышло, что вы… ну…?       — Начали встречаться? — небрежность фразы ударяет под дых. Кардиохирург Ким с нажимом перекрещивает пальцы в ботинках. — Впервые мы пересеклись на дне рождения Джисона. Потом, в прошлом октябре, её друг в пьяном угаре упал с лестницы, в результате чего у него случился открытый перелом. Они с компанией вызвали скорую, его доставили к нам в больницу, как раз в мою смену. Я узнал Рён-у, когда вышел после операционной. Остальные друзья к тому моменту разъехались, а у неё остались вещи друга, плюс Рён-а не знала, что делать, потому что родители у этого парня дико строгие. Джисону позвонить побоялась, так как наврала, что готовится к экзаменам. У тебя и Минхо был выходной, вас в больнице не оказалось. В общем, я отвел её к себе в кабинет, напоил успокоительным, и вместе мы принялись соображать, какие действия стоит предпринять. Затем отвёз её в квартиру, туда, где раньше жил Джисон. Потом, на неделе, она заглядывала к другу и заодно занесла мне круассаны с ягодой, в знак благодарности. А у меня же аллергия на клубнику... Одна неловкая ситуация за другой, и она позвала меня в кафе, чтобы загладить свою вину. И я согласился… Мы как-то сразу нашли нужный коннект друг с другом, поэтому-       — Достаточно, — Сынмин обрывает, избегающе фокусируясь на спортивном поле. Воспитательница выстраивает детей в шеренгу, несомненно подводя итоги состоявшегося мероприятия; «думай о Тэ, это единственное, что сейчас важно», — приказывает кардиохирург Ким, старательно заглушая чувство утраты. От того, что никогда ему не принадлежало; от того, что предпочёл бы не желать, чтобы принадлежало вообще. — Я понял. Выходит, это было как в фильмах. Судьба.       — Я в такие вещи не верю, но да. Чан назвал это: «правильный человек в правильное время».       Чанбин не добавляет ничего более. Лишь послушно вырастает за Сынмином, когда тот поднимается на ноги. Без слов намекает, что пора спускаться. Подготавливаться ко встрече с Тэхёном; на самом деле, кардиохирург Ким пользуется моментом, чтобы перевести дух. На душе скверно, здесь без отрицания. Но эту томительную грусть, в которую Сынмин впадает, рано или поздно пришлось бы пережить. Когда-нибудь Джисон всё равно бы «обрадовал» его новостью: «я иду на свадьбу к сестре», и маловероятно, что та воспринялась бы без боли. Так может всё к лучшему?       Когда рана стянулась, можно снять пластырь, дать ей подышать и позволить зажить окончательно.       Неожиданно в нос ударяет сконцентрированный аромат ирисов. Сынмин стопорится на месте, отчего следующий за ним Чанбин едва не врезается в ровную спину. Натужно поздоровавшись с матерью Кия, помахав тете одного из малышей, у подножья трибуны появляется…       — …Лиа? — Сынмин откровенно удивлён. Тело захватывает пугающая мысль — а не услышала ли она разговор? Конечно, он и Чанбин не затрагивали тему, способную привести к скандалу, но у Сынмина и без неё самочувствие обострённое. — Что ты здесь делаешь? Почему не на вождении?       — Приве-ет, — Лиа резво преодолевает ступеньки. — Урок проходил сомнительно, пришлось остановить инструктора в процессе, — она оказывается подле Сынмина в два счёта. Поднимается на носочках, дарует лёгкий поцелуй в губы. Кардиохирург Ким не сопротивляется, лишь рефлекторно притягивает жену за талию. Обеспокоенность моментально оттеняет надлом в сердце. — Там такая пробка на выезде образовалась, думала, не успею. Но таксист молодец, сумел подсуетиться, — Лиа отклоняется, выглядывая из-за плеча мужа. — Привет, Бинни. Классный шарф.       — Спасибо. Подарок от твоего супруга. В знак ухаживаний.       — Мило. В следующий раз скажи, я подберу тот, который по цветовой гамме подходит именно тебе, — и Лиа подмигивает.       — Погоди… Что значит «сомнительно»? — Сынмину не до шуток. Он закидывает термос подмышку, ладонью обнимая женскую щёку. В ответ Лиа обвивает чужое запястье, переплетая большие пальцы и кротко проходясь губами по коже. — Этот урод снова пытался подкатить?       — Типа того… Он полез ко мне, но не переживай, мы недалеко отъехали, так что я зарядила ему пощёчину и выбралась из машины. Наверное, он ожидал, что я польщусь и не буду сопротивляться, не на ту напал, — Лиа сглаживает углы, однако Сынмин не покупается. История будоражит до ярких вспышек перед глазами, даже если доктор Чхве Ким и старается не акцентировать внимания. Отвратная суть ситуации остаётся неизменной: самодур-альфа не соблюдает личных границ, решая, что может поступать безнаказанно. Решая, что волен принуждать людей делать нечто против их желаний в угоду собственным, низменным. Сынмин прекрасно осведомлён, что Лиа достаточно бойкая, чтобы не дать себя в обиду; но он также в курсе, насколько хрупкой она может оказаться, если оппонентом предстанет не доходяга в сто семьдесят сантиметров, а занимающийся спортом двухметровый зверь. — В автошколе мне пообещали сменить инструктора и разобраться с господином Шином.       — Мне стоило разобраться с ним самому, — кардиохирург Ким ласково оглаживает женскую щёку. Проходится по крылышку носа, стараясь контролировать агрессию, проникающую в феромоны, — не так. Мне стоит самому с ним разобраться. Чтобы этот козёл больше не лез ни к тебе, ни к кому-либо другому.       — Сынмин-       — Очевидно, слов он не понимает. Сомневаюсь, что в автошколе разберутся с ним, так как он того заслуживает, — Сынмин спускает ладонь на крестец, когда Лиа успокаивающе ластится под боком, — у тебя же есть его номер? Надо бы мне с ним встретиться лично.       — Может, мы его на органы продадим? — травматолог Со вклинивается в диалог. Приподнимается на носочках, укладывает подбородок на плечо кардиохирургу Киму. Сынмин профилактически заряжает ему локтем по солнечному сплетению. — Ауч! Я не шучу вообще-то. С подонками разговаривать только так.       — Спасибо за помощь, Бинни. На этот раз, пожалуй, обойдёмся без чёрного рынка, — Лиа закольцовывает торс Сынмина. Макушкой прислоняется к скуле, на мгновение прикрывая глаза. — У меня всё под контролем, Сынмо. Выключи, пожалуйста, режим гиперопекающего альфы.       — Не могу. Это заводские настройки, — кардиохирург Ким заботливо целует жену в висок. Жадно втягивает аромат, упиваясь цветочным запахом, оседающим в лёгких. — Ты должна помнить, что вы с Тэ всегда под моей надёжной защитой.       Вдалеке, тем временем, шеренга из маленьких карапузов подбирается к ограждению. Родители, сосредоточившееся с другой стороны трибуны, подтягиваются к проходу как пассажиры после объявления о посадке. Мать Кия естественно расталкивает всех, дабы оказаться в числе первых.       — Мы ещё вернёмся к этому разговору, ладно? Как будем дома. Знай, я этого просто так не оставлю, — Сынмин склоняется, вновь целуя Лию; на этот раз ниже, практически в шею. — А пока пора встречать нашего чемпиона.       — Вы что-то выиграли? — доктор Ким расслабляется. Задирает подбородок и переплетает пальцы с мужем. Сынмин вскидывает брови. — Так-так, нужно почаще тебя отправлять на детские дни.       Вся тройка принимается аккуратно спускаться с трибуны. Сынмин оборачивается на Чанбина, мечтая подколоть, мол «а тебе не нужно подать руку?», но быстро сдувается. Сталкивается с неприкрытым умилением в их адрес — откровенным и неподкупным. У Сынмина грудь щемит от осознания, что он так не сможет. Если когда-нибудь Чанбин с Черён окажутся в похожей ситуации, маловероятно, что Сынмину удастся выудить хоть толику демонстративной доброжелательности.       И сейчас лучше об этом не думать.       Садичная кутерьма постепенно рассасывается. Лиа отходит к остальным родителям, вставая в очередь, пока Сынмин с Чанбином притормаживают у одного из выходов. Травматолог Со в два счёта стягивает шарф. Расправляет, бережно возвращая вещицу на плечи владельца.       — Ну вот, теперь наши запахи перемешались.       — Спасибо, хён. Я как раз хотел его постирать, — Сынмин стряхивает с невидимую грязь. Затем стаскивает перчатки, распределяя их по карманам. Наблюдает за тем, как маленький человечек, в шапке, повязанной под горло, с красными щечками, подпрыгивает и радостно размахивает рукавицами на резинке. И душа озаряется светом — Сынмин активно жестикулирует в ответ. — По поводу моих слов ранее-       — Я не в обиде, — Чанбин понимающе похлопывает собеседника по лопаткам. Берёт пример с главы семейства, принимаясь приветствовать Тэхёна. — Можно сказать, наш диалог прошёл даже чуть лучше, чем я планировал.       — Почему?       — Я готовился к худшему варианту, так как не понимал, что ты испытываешь. Теперь знаю.       Сынмин замирает. Язык чешется спросить: «как ты можешь знать то, в чём я сам не разобрался?», но вместо этого кардиохирург кивает. Ситуацию уже не спасти; во-первых, у Сынмина есть более важные вещи, на которых ему необходимо концентрироваться, а во-вторых, Черён ему ничем не обязана. Она взрослая омега, находящаяся не в абьюзе, а в надёжных руках зрелого мужчины. У неё есть братья, родители, её жизни ничего не угрожает. С его стороны, было бы глупо вторгаться в чужие отношения без прав, объективных причин и глубоких чувств.       — Спасибо, что поделился, хён. Честно, — и кардиохирург Ким протягивает ладонь для рукопожатия. Он нервничает, тихо свыкаясь, что мировая — единственное корректное поведение в сложившихся обстоятельствах. — Наверное, мне стоит пожелать удачи? На знакомстве с семьей.       — Лишним не будет. Надеюсь, всё пройдёт хорошо, — Чанбин пожимает согретую ладонь озябшими пальцами. Нервно, — во мне есть, как это… Ликс частенько говорит… «самобытное очарование».       — Из моих уст это прозвучало бы некомплементарно, но верю, что у Феликса были добрые намерения.       — Я тащусь с твоей язвительности взамен флирта, — Чанбин посмеивается. Выпускает ладонь из захвата, поскорее пряча собственную в карман. — Это подстёгивает. Но мне пора. Нужно пораньше забрать Лили от Соён. А то сегодня мы приглашены на ужин к чете Бан, и если выйдем поздно, то встрянем в пробке на два часа.       — Тогда приятного вечера, — Сынмин взглядом возвращается к Лии, поднявшей щебечущего Тэхёна на руки. Саднящие фрагменты, оцарапанные новостями, по мановению момента обволакиваются в обезболивающее тепло, — и… Увидимся завтра на работе.       — Обязательно, — Чанбин двусмысленно подмигивает, получая напоследок закатывание глаз.       Сынмин тут же устремляется к семье.       Тэхён катает призовой кораблик по «волнам», в то время как Лиа торопливо вышагивает по дорожке. Придерживает ребёнка за ноги и целует в щёку — в такие моменты, кардиохирургу Киму не верится, что всё взаправду. Что время бежит настолько неумолимо, что крохотное создание — черно-белое пятнышко на сонограмме, смотрящее с холодильника — буянит по выходным и успокаивается ровно тогда, когда устраивается по центру в родительской спальне. Что Сынмин вообще-то отец. Иногда ему снятся абсурдные сны про старшие классы, про подготовку к поступлению в мед и давление со стороны окружающих. А затем он открывает глаза и видит, как тихо посапывает Лиа на другой половине кровати; та самая Лиа — которую он встретил и в которую влюбился без памяти благодаря тому, что смог поступить и выучиться на профессию мечты.       Кардиохирург Ким понимает, он всё сделал правильно.       Сынмин ни за что бы не променял то, что имеет, даже если ему позволили повернуть время вспять. Даже если на кону — до конца жизни терзаться с неспокойным сердцем. Самое колючее «а что если», вынуждающее просыпаться среди ночи, не сравниться с той безграничной любовью, которую кардиохирург Ким испытывает сейчас.       — Аппа, — Тэхён требовательно тянется к Сынмину ладошками. Лиа тактично перенимает у мужа термос, пока сам он занят тем, что подсаживает ребёнка на плечи. Удобно устраивает на своей шее, придерживая за коленные чашечки. — Ми выи-хгали.       — Конечно, выиграли, победитель, — Сынмин смотрит на Лию, умудряющуюся маневрировать между термосом, корабликом и телефоном. На последний она запечатляет лакомый момент настоящего. — Готов к десерту?       — Дисе-т!       — Ты его балуешь, — журит Лиа, скорее для вида. Подходит ближе, демонстрируя получившиеся снимки. Сходство между Тэхёном и Сынмином поразительное — те же щенячьи глаза, та же пухлая улыбка и тот же широкий лоб. От Лии сын наследует форму лица, щёчки и Т-образную зону с мягкой переносицей. — Только посмотри, какие вы милые.       — Надо потом папам скинуть.       — Уже, — доктор Ким стирает со щеки мужа пятнышко, оставленное загрязнённым рукавом куртки сына. — Папа Сокджин ответил, что «Тэхён просто прелесть», а тебе попросил передать: «зачем шарф, если горло всё равно открыто?».       — Деда Со-джи, — Тэхён продолжает мило лепетать. — Хотю к деду. И дисе-т.       — Конечно, деда ведь тебе ни в чём не отказывает, — Сынмин делает пару неглубоких приседов, имитируя американские горки. Тэхён заливается смехом, — я бы предпочёл родиться у них внуком.       — В очередь, — Лиа мягко обхватывает ладошку сына. Осматривает испачканную куртку, покачивая головой. После детского дня на воздухе так всегда — гора стирки. — Тэхён-ни, к дедушкам поедем послезавтра. Побудешь с ними целых три дня…       Доктор Ким прикусывает нижнюю губу. Сынмин без слов понимает вспыхнувшие глаза и проступившее ехидство; он тоже этого жаждет. Очень. Кардиохирург Ким обожает их сына до бесконечности, но, как и любой родитель, скучает по моментам наедине. Особенно сейчас, когда цветочный аромат дразнит своей приторностью, подстегивая истосковавшееся нутро; их циклы почти четыре года не выпадали день-в-день. Словами не описать вожделение, когда гиперактив приходит к партнёрам одновременно — тогда между ними остаётся меньше сдержанности и пробуждается больше инстинктов.       — Послезавтра, — повторяет Сынмин, языком проходясь по нижней губе. Во рту пересыхает. Лиа прячет смущённый смешок за ладонью, точно не она провоцирует размышления на эту тему. Сынмин мотает головой, несильно, отгоняя картинки, влияющие на феромоны. Не хватало ещё погрузить всю младшую группу в лесную чащу. — Так, семья, пора греться. Сына, командуй.       — Ту-да, — малыш обхватывает ладони отца, оказавшиеся у ушей, и на манер рычага опускает замок из пальцев. Сынмин подчиняется, сдвигаясь с места, и постепенно удаляется к арке — это их обычная игра; правая рука отвечает за газ, левая за тормоз. — У-а! Мы эдем за с-адким.       — Кстати, а зачем приезжал Чанбин? — Лиа держится сбоку, на всякий случай подстраховывая сына. — Вам нужно было обсудить что-то важное?       — Нет, — выдаёт без раздумий. Стопорится, когда Тэхён тихо надавливает на левую руку. В каком-то смысле, даже не врёт; ситуацию важно обсуждать тогда, когда на неё ещё можно повлиять. А в их случае… — Посовещались немного… В целом, ничего из того, о чём следовало бы переживать.       Возможно, Сынмин не может порадоваться за Черён без фальши, но это не означает, что он не желает ей счастья, — такого, чтобы приносило удовольствие и приучало жаждать утро каждого нового дня. Такого, как, например, у него, в эту самую минуту; «надеюсь, Чанбин-хён сумеет сделать тебя счастливой», проскальзывает внутри.       А если нет, то пускай обязательно найдётся тот, кто сможет. Ты заслуживаешь быть любимой, Ли Черён. Не думаю, что ты ощутишь моё расположение, а если ощутишь, то вряд ли поверишь, но я действительно желаю, чтобы ты продолжила жить без сожалений. Всё случилось так, как должно было. Надеюсь, в старости, мы сумеем подружиться и разделить друг с другом истории о том, как провели жизнь с нужными людьми, а пока… Пускай твои братья не убьют «самобытное очарование» на вашем семейном ужине.       Пожалуйста, проживи эту жизнь невероятно ярко, «Рён-а». Будь счастлива. И тогда я тоже — полноценно — буду.

***

И я знаю, что совершаю одни и те же ошибки каждый раз.

Мосты горят, я ничему не учусь.

По крайней мере я сделал кое-что правильно, одну вещь правильно:

я смеюсь со своим возлюбленным, строю форты из одеял,

доверяю ему точно брату.

Да, я сделал одну вещь правильно:

блестящие глаза освещают мои даже самые тёмные ночи.

***

      Джисон смело откидывается на диванчик.       Волна дрожи, прокатившаяся по телу, и пульсирующая боль в висках постепенно стихают. Он расстёгивает куртку, прячет руки в нашитых карманах толстовки, сканируя округу. В книжной лавке, на пересечении девятой и десятой, относительно спокойно; лишь стайка школьников, сосредоточившихся в зале для чтения, делится впечатлениями от нового томика манхвы.       — Полегче? — ладонь собеседника хлопотливо приземляется на бедро. Оглаживает джинсы, медленно продвигаясь к коленной чашечке. Джисон кивает. — Попросить ещё воды?       — Всё в порядке, — диспетчер Хан плавно разглаживает складки. — Ну и чего ты. Ведешь себя так, будто у самого никогда давление не подскакивало.       — У тебя ноги подкосились и пошла кровь из носа.       — Погода меняется, ночью обещают плюс девять, — Джисон придвигается. Обмануть того, кто наблюдает за тобой столь пристально — трудно, но озвучить истинную причину диспетчер Хан не ручается. Отчасти он и сам боится признать, с кем случилось неладное. Боль от раскалывающейся черепушки и дезориентация в пространстве — не его. Они рикошетом ударяют по телу, ворошат нутро; Джисон искренне надеется, что другая сторона в порядке. Ради их общего блага. И как же невовремя. Издевательство, почему из всех дней чтобы-там-ни-было выпало на сегодня?       Диспетчер Хан прислушивается к ощущениям, судорожно страшась нарваться на эскалацию. Никакой тахикардии, пота и пересохших губ. Его омега притаивается. Интересно, из-за чего пятиминутная напасть пронзает Его? Джисон находится в уязвимом положении, а теперь ещё и Хёнджин, на другом конце земного шара, решает подстегнуть волнение.       — Джи, — собеседник устало выдыхает. — Ты сам не свой, давай хотя бы кровь сдадим?       — Я недавно сдавал. С анализами всё хорошо, — он присаживается ближе, наклоняясь. — Для гипертоников такое нормально. Не забывай, я тоже был когда-то врачом.       — Ли Минхо, — неожиданно объявляет сотрудница в громкоговоритель. Молодая девчушка, с собранными в пучок волосами и в футболке с принтом «the 1975», выставляет стопку томов в крафтовой бумаге. — Ли Минхо, я нашла ваш заказ!       — Беги забирать жнецов, — Джисон ехидничает.       — Не думай, что сумел съехать с темы, — Минхо кротко целует в губы, прежде чем подняться и уверенным шагом направиться на кассу.       Джисон издаёт едва слышное «фух», повторно откидываясь на спинку дивана. Здесь уютно — внутри помещение отделано деревом. Завешано плакатами, тканевыми полотнами, фотографиями, исключительно внутрифандомными, невольно окуная в омут памяти. В средней школе диспетчер Хан был гиком. Ботаником с любовью к естественным наукам, помешанным на комиксах о супергероях. Большим фанатом эстетики восьмидесятых. А эта лавка буквально ностальгическая компиляция того, где Джисон проводил добрую часть времени. Пропадал вместо кропаний над домашней работой, до тех пор, пока однажды книжный не переехал в более престижный район Инчхона, перестав подпитывать юношеский эскапизм.       Минхо забирает покупки, направляясь обратно. Джисон умиротворённо растекается по велюровой поверхности. Визуально не подаёт виду, однако внутри тревожные склоки не щадят сознание. Если бы Хёнджин пострадал — он бы почувствовал? В прошлый раз Джисон почти лишился рассудка, попытавшись навредить себе, выпрашивая вколоть седативное; маловероятно, что сейчас, невзирая на воссоединение с сущностью, он бы отделался паничкой. Тогда из-за чего сердце тряслось в груди? Не мог же диспетчер Хан среагировать на испуг истинного или на то, что тот попросту запнулся о ногу? За три года ни одного стягивающего давления, ни одного спёртого дыхания. А тут…       — Так, осталось отнести их в машину и можно идти за пластинкой, — Минхо опускает пакет на кофейный столик. Придирчиво лохматит волосы Джисона. — Или поехать домой, если необходимо.       — Я же сказал, что чувствую себя нормально, — диспетчер Хан малость раздражается, утягивая пальто партнёра на себя. — Просто сосуды в носу полопались, до свадьбы заживёт, — и он играючи двигает пальцами левой ладони. В особенности тем, что обрамлён платиновой полоской с драгоценным камнем.       Минхо присаживается подле. Достаёт из пакета запечатанную мангу, а после собственнически закидывает руку на спинку диванчика. Джисон ластится, не задумываясь; в любом случае, давать заднюю, когда практически зарылся носом в чужую шею, поздно. Доктор Ли изгибает губы в усмешке. На манер «кто-то сегодня особенно тактильный».       — Точно порядок?       — М-хм, — Джисон захватил бы чуть больше американо, если бы дурацкая вата в носу не мешала. — Даже не похвастаешься новинками?       — Не хочу их распаковывать, — и в противовес сказанному, Минхо протягивает увесистый томик. Джисон не улавливает; если не собирается, зачем вручает? Ему важно, чтобы взглянул кто-то другой? Диспетчер Хан перенимает мангу, переворачивая лицевой стороной, и… Не может. Поверить. Своим глазам. — А это тебе. Скромный подарок.       — Нет, — Джисон растягивает слова, часто хлопая ресницами. Приоткрывает рот, сдвигает брови — его мимика неизменно славится выразительностью. Он отклоняется от спинки, едва носом не сталкиваясь с наклеенной на плёнке аннотацией. — Нет. Как тебе удалось? Я же не попал над предзаказ в первую сотню.       — Одна пациентка помогла. Скажем так, теперь у меня есть знакомая мангака и пару связей в издательстве.       — Ах ты чёрт, — Джисон обхватывает лимитированный перевыпуск любимой манги — с автографом и вложенным пакетом эксклюзивных стикеров. Очерчивает грани ветвистых рамок, боясь дотронуться до главных героев на обложке. — Реальный чертила. Дьявол воплоти.       — Я тоже люблю тебя, котёнок.       — Выйдешь за меня? — шутливо бросает Джисон, получая скромный поцелуй в уголок губ. — Нет, правда. Запланированную свадьбу отпразднуем в июле, но в ЗАГС я готов пойти хоть сейчас.       — Серьёзно? За томик манги? Если бы я знал раньше, что тебя так легко купить.       — Я перестал шугаться, когда ты поделился со мной пуддингом. Твои проблемы, что не просёк мои низкие стандарты в интернатуре, — Джисон оборачивается на Минхо, плавясь под влюблённым взглядом. Ему жизненно необходимо облепить тело альфы руками, ногами, обвиться вокруг него как виноградная лоза пристаёт к важной для существования опоре. Но диспетчер Хан лишь прижимается в знак благодарности, предполагая, что толпа из читательского зала вряд ли оценит высокорейтинговый контент. Хотя, возможно, они как раз-таки оценят, целевая аудитория и все дела, но вот другие… — Спасибо тебе. Без шуток.       По щекам Минхо рассыпается смущение. Он прочищает горло, дабы казаться более брутальным, но Джисон отлично осведомлён, какая мягкость притаивается внутри. Ему не терпится поделиться сокровенным, тем, что обрадует доктора Ли в ответ, но сейчас нельзя. Точнее, можно, но свидетелей чересчур много. А ещё ему неловко; диспетчер Хан немного попрактиковался на Суни, что спросонок едва ли понял, зачем хозяин уселся перед его коробкой.       — Пойдём? — Джисон неохотно отлипает от Минхо, продвигаясь к краю сидения. Доктор Ли подпирает ухо плечом, не сводя взгляда. — Чего так смотришь?       — Любуюсь.       — Может это с тобой беда?       Минхо хмыкает. Джисон встаёт с места, вкладывая благоговейный подарок в пакет. Прямиком на стопку историй, перевязанных бечёвкой. Общий груз тяжеловат, но не настолько, чтобы драматично улететь вниз. Скорее диспетчер Хан в приятном удивлении от количества увлечений жениха. Подготовленное тело воспринимает вес как вызов, в тренажёрном зале он и не такие штанги тягал; впрочем, это не останавливает доктора Ли от перехвата. Он обнимает со спины, требовательно, находя ручку пакета. И выдаёт:       — Я сам.       — Брось. Не тяжело же.       — Вдруг уронишь, — Минхо прижимает Джисона к себе, вынуждая капитулировать. Ладони омеги находят чужую руку, обвитую вокруг тонкой талии. — Я этого почти месяц ждал.       — Там и мой подарок вообще-то.       — Он тебе настолько понравился? — Минхо шкодливо ведёт носом. — Твой аромат стал слаще. Такой сгустившийся и… необычный. Может тебе гормональный фон проверить? Или это обычная реакция на «Карателя»?       — У меня скоро аллергия на твою мнительность разовьётся.       Джисон выкручивается, переплетая ладони, и многозначно утягивает Минхо в сторону выхода. Тот поддаётся: бросает миловидной сотруднице «до свидания» и юркает вместе с диспетчером Ханом за дверь. Ветер на улице не щадит, играет с распахнутыми полами пальто. Парочка останавливается у искомой машины, параллельно припаркованной; Минхо открывает заднюю дверцу, ныряя в салон.       — Прости. Наверное, это приближающийся гиперактив, — он надежно приставляет покупки к спинке сидения. Ненарочно замедляется, словно опасаясь затылком удариться о потолок при рывке. После выбирается наружу, оказываясь лицом к лицу с Джисоном, что удачно избавляется от ваты в ноздре. — В последнее время у меня навязчивая идея: посадить тебя в мыльный пузырь, замотать в одеяло, комфортить и не подпускать никого на метр. Что странно, потому перед гоном обычно не такого рода рвения.       — А какого? — Джисон откровенно издевается. Любовно, конечно, но Минхо профилактически смиряет взглядом. Обходит, притормаживая у капота, и приподнимает дворники. — Да ладно, может это из-за свадьбы. Мандраж и всё такое, — Джисон застегивается, прячет руки в карманах. Старается не выдать разродившуюся нервозность. Снующие по тротуару люди и гул от автострады нисколько не способствуют достижению спокойствия. — Ну или с тем, что мы планируем… Ты в последнее время много общался с Чан-ни хёном?       — По-твоему это забавно?       — Ты чего, я же пытаюсь разбавить обстановку, — диспетчер Хан подходит ближе. Усмиряюще прижимается к плечу. — Лино, не куксись, а? Я в порядке. Обещаю, я не умираю. Ну может только если от желания съесть пулькоги.       Минхо молчит; Джисон в курсе, что это ненадолго, а потому не наседает. Стратегически выжидает, находясь рядом и позволяя остыть.       — Я не куксюсь, — как по методичке, доктор Ли сдаётся. Диспетчер Хан хитро лыбится, — но волнуюсь, — Минхо тут же склоняет голову, прижимаясь к взлохмаченной макушке, — пообещай: если вдруг что-то будет не так, ты мне сразу скажешь.       — Окей.       — Джисон.       — Да сказал же, обещаю, — и Джисон не медлит. Делает ставку на то, что поможет в кратчайшие сроки сойти с тропы ссоры — привстаёт на носочки, встречаясь носами.       Обхватывает сочные губы. Рвано, практически дразнясь. Минхо ужасно предсказуемый, когда дело доходит до любви к Джисону; без оглядки покупается на ласки. Диспетчер Хан не манипулирует, если только чуть-чуть… Сладко отвлекает, втягивая в протяжный поцелуй. Минхо одной рукой проникает под куртку, к толстовке, а другой упирается в капот автомобиля. Джисон различает это по приглушённому стуку; приоткрывает рот, раззадоривая томным вздохом, и подаётся вперёд. Снова. Минхо откликается, сильнее сжимая, преуспевая подняться выше, по щеке, целует в крохотный шрам у глаза. А затем горячим дыханием дотрагивается до ушной раковины.       — Не играй с огнём, котёнок, — мурлычет в предостережение. Широкая ладонь спускается на ягодицу, с усердием сминает, точно стараясь захватить побольше мясистости. Возможно, со стратегией Джисон перемудрил; он ойкает, выпрямляясь, и натыкается на влюблённо-грозное выражение. — Думаю, ты меня услышал. А теперь пойдём за пластинкой для Ёнкея, да?       Джисону ничего не остаётся, только проигравши кивнуть. Минхо приобнимает победителем, отводя от дороги, и занимает сторону рядом с проезжей частью. Диспетчер Хан различает писк блокировки. Руки согреваются о флисовые пещеры куртки.       Если бы осенью двадцать второго кто-нибудь сказал, что доктор Хан вернётся к Ли Ноу, он бы покрутил у виска. Тогда ненависть достигла апогея; тот Джисон не смог бы понять, как его простили и как простил он. Боль казалась непреодолимой — выжженным лесом, где голые сосны раскинулись на гектары. Им не было ни конца ни края; всё прозрачно, никаких широких крон, оттеняющих дорогу, выбирай тропу и иди. Но Джисон всё равно плутал кругами, под покровом ночи, без звёзд или иных опознавательных знаков. Небо стянулось над ним грозовым навесом; вот бы ударило поскорее, окатило дождём, пробравшим до костей и позволившим замёрзнуть до смерти...       Сейчас это как обрывки из прошлой жизни — вся та грязь, в которой он извалялся. Испытанное унижение, чужие руки на теле и принудительные поцелуи. Для психики Джисона так проще — воспринимать случившееся в сепии. Проводить черту, даже если между настоящим и минувшим растянулся короткий временной промежуток. Даже если за последствия диспетчер Хан расплачивается до сих пор.       Джисон не хотел, чтобы его определяло произошедшее. Чтобы его существование замыкалось на одном конкретном моменте — у него была опора, ресурсы и сила воли для того, чтобы выстоять. И он выстоял. Зубами ухватился за шанс и вернулся к жизни.       Пусть Минхо стал одним из тех, кто вынудил упасть навзничь, он также был и тем, кто помог подняться на ноги. Скрупулёзно наставлял, ни в коем случае не продавливая. Для доктора Ли восстановление обратилось в своеобразный испытательный срок. В отбываемое наказание, когда среди ночи просыпаешься из-за чужих всхлипов и прижимаешь дрожащее тело к себе. Джисон вёл себя как питомец, запомнивший издевательства хозяина. Шипел, брыкался, эмоционально взрывался и отталкивал; и Минхо сделал единственную верную вещь. Не ошибся. Ни разу, какой бы пугающей и опасной ситуация не предстала.       После их воссоединения не прошло и месяца, как случилась первая ссора. Джисон тогда находился на стыке лекарств, ощущая все прелести синдрома отмены. Мощный откат назад — кофейный аромат ему претил, прибывание альфы раздражало и все острые фрагменты, о которых Минхо безмерно жалел, вспыхнули психопатологическими воспоминаниями.       Джисон сказал, что ему больно. Что он разрывается между любовью и ненавистью. Что сейчас его голова как заминированный фундамент с тикающей бомбой; ему плохо, опять и снова, и он с ума сходит от того, что зарывается в отжившее. И что он устал, сильно. Так до талого заебался, что мечтает об одном — вырваться из лап нависшего ярлыка «жертвы». Что ему не терпится вдохнуть жизнь, не ощущая заплесневелого груза издевательств. Он уже не оглядывается назад, но и вперёд тоже не идёт, прикованный, как во сне — когда пытаешься бежать, сломя голову, но ноги прирастают, и ты в отчаянии мечешься по кровати. Минхо позволял ему выговариваться, сжимая и прося не извиняться за грубости. Альфья гордость страдала; её без оглядки отдали на растерзание привязанности. Джисон знал, что некоторые из формулировок били, и выбирал их намеренно. А затем раскаивался, коря себя за стремление к сатисфакции. Минхо говорил, что понимает. Доказывал, что понимает, оставаясь до конца — пока лекарства не облегчили симптомы. До первой недели без истерик, с тихим посапыванием на соседней подушке.       Позже Минхо признался, что был рад, когда Джисон с ним поделился. Не утопил в себе, замкнувшись, не понадеялся заглушить острые моменты самостоятельно; ему прежде доводилось встречать пациентов с клинической депрессией, так что он имел представление, насколько индивидуально она протекала. Но как же доктор Ли боялся, что омега от него отдалится. Спрячется, исчезнет, не позволит обезвредить детонирующий механизм…       …Искомую оттепель они ощутили спустя полгода — когда лечение стабилизировало эмоциональный фон.       В тот период Джисон настаивал, что готов к чему-то большему. Он был взбудоражен и обнадёжен, но стоило процессу зайти дальше поцелуев, диспетчер Хан поджал губы. Задрал голову, чтобы Минхо не сумел различить скопившихся слёз. Напрягшиеся мускулы взывали протестом. Доктор Ли отстранился, осознав, что диспетчер Хан совершенно не готов. Как бы тот ни храбрился, надеясь одним резким проникновением, с сомкнутыми веками и спертым дыханием, разбить оковы. Как бы ни говорил, что знает лучше, всё было маской. По итогу, Джисон в истерике уткнулся в пахучую железу, растворившись в феромоне спокойствия. Минхо провёл по взмокшим волосам. Одеялом укрыл нагие участки и попытался заткнуть собственное возбуждение, сглотнув.       Чуть позже, когда Джисон расхрабрился поднять эту тему вновь, Минхо предложил начать с ласк. Позволить телу привыкнуть. Без давления стереть границы допустимого; доктор Ли оцеловывал его шею, рёбра, торс и бёдра, оглаживал кожу пальцами, возвращаясь к губам и шепча: «это я, Джисон-и. Он тебя больше не тронет». Джисон расслаблялся. Постепенно свыкался с мыслью, что опасность ему не грозит. Из раза в раз Минхо продвигался ниже, глубже, стирая фантомные отпечатки чужой хватки родными прикосновениями. И так до тех пор, пока не оказался меж омежьих бедер, с зарывшейся на загривке пятерней. Джисон позабыл насколько любил это чувство; не до нимфомании, конечно, но в целом... Ему нравилось ощущать Минхо на себе. В себе, рядом, принадлежать ему полностью и без остатка, неважно было то по-животному грязно или по-книжному одухотворённо. На таблетках либидо заметно снизилось, что уж говорить про СТСН. Из-за гормонального лечения гиперактив не наступал, а первую течку после реабилитации Джисон провёл на щадящих подавителях. С упаковкой мороженного, новым аниме и в футболке альфы, без самого Минхо под боком — они совместно пришли к мнению, что никто из них не должен искушать Судьбу.       Джисон подошёл к вопросу близости на трезвую, безумно благодарный, что Минхо не послушал его тогда — это бы всё разрушило. Это бы не позволило спустя два года желанно сгореть на простыне, вернув наслаждение к тому, что у него варварски забрали. Какое-то время диспетчер Хан ходил в группу поддержки, — в рамках одного из блоков терапии — где узнал, что не всем удаётся столь скоро воскресить умерщвлённую часть жизни. Кому-то требуются десятилетия, а кто-то наоборот, теряет самоценность, ударяясь в постоянное утоление сексуального голода. Чем травмируется ещё сильнее.       Группа поддержки стала облегчением и пыткой одновременно — Джисону было важно, что он встретил людей, сумевших разделить его боль и внявших всему спектру испытываемых эмоций. Но откровенное сопереживание сломило. Доктор Хан, как врач, умел абстрагироваться от историй пациентов, но вот диспетчер Хан уже нет. Сидя на стуле в центральном зале, ощущая себя крохотным, он едва сдерживался, чтобы не дать волю отчаянию. Омега, с прекрасными татуировками и прилизанными синими локонами, вспоминала о том, сколько унижений пережила от взрослого друга семьи. Лишь потому что тот был истинным и считал, что она обязана его ублажать. Это её уничтожило; она боялась поднимать тему произошедшего. Переживала, что родители могут наказать за неповиновение — генеральный председатель Кан являлся весьма уважаемым гостем, и пресмыкаться перед ним входило в обязанности всех обитателей дома. Омега наивно понадеялась, что сильна духом. Что способна без чужой помощи переварить трагедию. Лишь спустя года, будучи взрослой, она осознала, какой отпечаток насилие на ней оставило. Как это отравило, начиная от ментального состояния, заканчивая тем, каких альф она выбирала в последствии. И насколько ей было одиноко всё это время, без поддержки друзей и родных, в тотальном замалчивании ужаса.       В тот день, когда Минхо забрал его после очередного собрания, Джисон не проронил ни слова. Доктор Ли не наседал; сделал музыку чуть громче, позволив погрузиться в себя и понаблюдать за закатным Сеулом. Когда они припарковались во дворе, Джисон вышел и примкнул к Минхо. Крепко-крепко. Прикрыл глаза, не произнеся ничего, лишь тактильно молил не отпускать. Ком от услышанного намертво встрял в горле, воспоминания страшных ночей, проведённых за уговорами Сынмина, сомкнулись у гортани. Минхо обнял его в ответ, окружив заботой. Подогрел героически приготовленный диспетчером Ханом ужин с прошлого дня и отвлек новостями о пациентах. А когда это не сработало — набрал ванну. Спиной примкнул к чужой груди, переплёл пальцы в пене, поцеловал в плечо, и… Джисон предательски разревелся. Обернулся, пытаясь прижаться и сжаться в ограниченном пространстве, добраться до гланды на чужой шее. Минхо держал его, подгребая воду, слушая и не перебивая.       Больше на групповых занятиях Джисон не появлялся; терапевт согласился, что тот достаточно извлёк из минувших сессий.       Помимо мрачных эпизодов, во время восстановления нашлись и хорошие моменты.       На самом деле, их было количественно больше. Просто в голову по первости приходили самые травмирующие, затмевающие мгновения тихого счастья. За спиной остались: рождение Тэхёна, четыре совместных отпуска с Минхо, беременность Феликса, концепцией нового начала вдохнувшая жизнь в будни. Джисон никогда не забудет, как на выписке взял маленькую, укутанную в одеяльце, кнопу на руки. Феликс тогда пошутил, будь лучший друг — верующим, то непременно нарек бы его крёстным. Джисон ради такого чуть в католика не обратился; по итогу, крещение Ёнсу отложили, но номинально небесного родителя выбрали.       Свадьбу Лии и Сынмина сыграли между делом. Потом Джисону досталась розовая бутоньерка на ужине в честь брака четы Бан — Феликс и Крис привзвизгнули, пока Чан укачивал кроху. Как выяснилось позже, причиной переполоха стала австралийская традиция. По её поверию розовая бутоньерка означала, что диспетчер Хан — следующий на очереди. Гугл сказал, что такой традиции не существовало; Минхо, перед сном, поправив очки для чтения, отметил, что ему попалась зелёная. А потом предъявил, мол есть повод обижаться, ведь Джисон выходит замуж. В него тотчас полетела подушка; если диспетчер Хан будет согласен принять предложение от другого, значит Лино мёртв.       Летом двадцать пятого Джисон официально переехал в квартиру Минхо, оставив недвижимость на попечение сестры. Черён была несказанно рада возможности сбежать во взрослую жизнь, в Сеул. Под крыло брата, естественно, но не то чтобы Джисон её сильно контролировал. Только настоятельно попросил не устраивать междусобойчики, навредившие бы любимому ремонту.       Находиться в доме Минхо было… привычно. Они почти год жили на две квартиры: Суни, Дуни и Дори не могли подолгу оставаться без хозяев, а лечение Джисона предписывало проводить большую часть недели в месте, с наивысшей концентрацией его запаха.       В тот день, распаковав последнюю коробку, диспетчер Хан неожиданно подытожил, насколько их отношения изменились за это время; из-за насыщенности событиями, казалось, будто вместо последних трёх лет за плечами минуло тридцать. К тому же, до переезда Джисон не замечал, какими домоседами они стали; Суни, Дуни и Дори находились в тотальном восторге, сам диспетчер Хан погрузился в интровертную фазу, устроив совместный киномарафон по «Как я встретил вашу маму», а Минхо познал душевный дзен. Отныне ему не приходилось терзаться выбором, где провести ночь — с соулмейтом или со скучающими котосыновьями.       Сезоны сменялись, а Джисон так и не задумывался о свадьбе. Наоборот, он нервничал гораздо сильнее с тех пор, как вытянул злосчастную бутоньерку — брак и прочие формальности были важны для доктора Хана. Диспетчер Хан же довольствовался малым. Тем, что мог просто жить; с депрессией в ремиссии, официально завершив курс терапии. Его устраивало всё — и будни, и рутина, разве что неоднозначные намёки Феликса коробили. Не то чтобы Джисон не хотел семью, просто ему безумно нравилось то, что он имел с Минхо сейчас. Стабильность. Лиа, на удивление, поддержала его в этом вопросе; когда, на общем ужине, разговор коснулся темы брака, она намекнула перемудрившему с соджу Чанбину прикусить язык. Бестактно, пожалуй, с учётом того, что травматологу Со едва ли не вменили: «тебе ли советы по женитьбе раздавать?». Благо за столом остались только они, — кто-то вышел в туалет, кто-то покурить и подышать свежим воздухом — иначе демагогии было бы не избежать. Чанбин едва не уснул в закуске, куда там до предъявления обид. Лиа же продолжила: «не слушай его», положив руку на плечо. Ты поймёшь, когда придёт время.       Джисон не понял. А время пришло тридцать первого декабря.       Диспетчер Хан равнодушно относился к общепринятому понятию Нового Года; Соллаль лежал к сердцу гораздо ближе. Да и редко когда удавалось отпраздновать вместе, из-за несопоставимых графиков. Но в двадцать пятом повезло, новогоднее чудо, не иначе — у Минхо не выпало дежурства! В честь этого он предложил провести последний декабрьский день скромно и по-семейному. Так и получилось; единственное, вечером, доктор Ли начал вести себя атипично. Мандражировал и травил нервные смешки. Джисон поинтересовался — не заболел ли тот часом? Не нужно ли им лечь спать пораньше? На что получил заверяющий, — «я в полном здравии», — поцелуй в висок.       По иронии Судьбы, диспетчер Хан отключился первым, в процессе просмотра тематического кино. Суни так сладко мурлыкал под ухом, что Джисона сморило. Его разбудил Минхо несколькими часами позже, когда редкие лучи пробились из-за горизонта, расплескавшись по земле. У доктора Ли имелась традиция: каждый Новый год он наблюдал за рассветом и загадывал желание. Это повелось ещё с детства, когда семья Минхо тридцать первого декабря выбиралась в горы или к морю. А уже первого января, спозаранку, они вместе пили отварное какао и разговаривали о мечтах и планах, в ожидании, когда взойдёт солнце.       У Джисона подобного в детстве не сложилось — в целом, до появления господина Ли в жизни матери, ситуация в семье обстояла не лучшим образом. Диспетчер Хан не любил возвращаться в те времена. Даже если благодаря старшему брату он не испытал от биологического отца худшего, ничего позитивного припомнить не удавалось. Диспетчер Хан не знал ни подарков, ни празднований до того, как отчим однажды не отвёл их с Ёнкеем в игровой парк. У Джисона до сих пор лежала подаренная в тот день машинка; маленький Сон-ни играл с ней осторожно, убирая в коробку, полагая, что совсем скоро её придётся вернуть. Других клевых игрушек у него не имелось, только те, что достались матери по объявлению или от родственников или от Ёнкея. Из садика ничего домой забирать не разрешали...       Так что Джисон семейные традиции уважал; если честно, ему льстило, что Минхо всегда стремился разделить ежегодный ритуал с ним. А потому поднялся без слов. Диспетчер Хан туго соображал. С головой закутался в одеяло, пропитанное перемешавшимися ароматами. Покрылся мурашками из-за зябкости в квартире, ударившей по голым икрам. Неспешно подготовил чашки, достал молоко, нажал на кнопку электрического чайника. Принялся наблюдать за красивейшим рассветом, облокотившись на подоконник — альфа в это время суетливо копошился в спальне. Окна его их квартиры выходили на парк, утонувший в тенях от домов, сцепивших его в кольцо; тот самый, в котором Джисон и Феликс однажды гуляли.       Грустные воспоминания накатили, диспетчер Хан целенаправленно мотнул головой, не позволяя идеям развиться. Переключился на желание. По правде говоря, он никогда его не загадывал — в этом они с Хёнджином были похожи. Тот тоже страшился потенциальных последствий из-за коряво употреблённых формулировок. О, что за дурацкое начало года — встречать сказочный восход с мыслями о Нём?       Джисон различил шаги Минхо, прочищая горло, расправляясь с фантомами прошлого. Он не обернулся, потуже сжав одеяло у лица. Лишь сонно-шутливо проронил: «Лино-хён, уже решил, что загадывать будешь?».       Голос Минхо ответил ему снизу, что было весьма странно: «в этом году у меня нет желания, только вопрос». Джисон предположил, что тот рассыпает корм по автоматическим мискам, потому развернулся и… обомлел. Резкие черты кухонного гарнитура обмякли в солнечных лучах, только кофемолка пала жертвой оптического явления. Приглушённый оранжевый наделил атмосферу помещения теплом, точно за окном расцветало не морозное утро, а лето. Щёки Джисона ярко вспыхнули, сна ни в одном глазу — он остолбенел в одеяле, в просторной футболке, нижнем белье и смешных носках с эльфами, пока Минхо стоял перед ним на одном колене — в брюках и чистой майке, с растрёпанными на модельный лад волосами. Держал распахнутой заветную коробочку. Джисон не ожидал предложения, не догадывался, не думал; Минхо на сто процентов удалось застать его врасплох. «Хан Джисон», — сердце провалило миссию, забившись в груди в ритме спринтера, — «ты… выйдешь за меня?».       Ты поймёшь, когда придёт время.       И Джисон понял, что должен ответить. Что должен произнести заветные две буквы; но чайник не хотел отключаться, шок сковал тело, а Минхо смотрел со столь чистой любовью, из-за которой сложно было не то что пошевелиться, а расслышать собственные мысли. На первую пробу вырвалось междометие, нечто среднее между «а» и «э». Доктор Ли насторожился. Но перед тем, как успел пожалеть о своих намерениях, диспетчер Хан выдал хриплое «да». Как назло, чайник именно в этот момент отключился — тогда Джисон более уверенно повторил:       «…да».       «Да?».       «Да», — и он спустился к нему, на колени, дотронувшись до губ. Без опаски обвил шею, пряча их от мира в одеяле; кажется, они оба начали судорожно смеяться. Джисон дотошно не помнит всех подробностей, — тогда тело отдало голову на попечительство момента, — но однозначно не забудет вкрадчивое «не хочу больше проводить ни один год без тебя». И то, как взаимно посыпался град поцелуев.       Минхо выпутался из одеяла первым, осторожно спросив: «примеришь?». Джисон чуть глупо не уточнил, о чём речь; возбуждённо кивнул, наблюдая, как трясущаяся ладонь обрамила безымянный палец обещанием. Отбрасывающим радугу, круглым, с шестью крапанами, весом в один и семь карат. Кольцо казалось небольшим, но прилегало плотно; это был тот самый ста тридцатилетний хит от Тиффани и Ко — несбыточная мечта диспетчера Хана, подаренная в обмен на вручённое сердце. Джисон бы вышел за Минхо и за дешёвую бижутерию, но сам факт того, что доктор Ли запомнил столь важный нюанс…       ...Быть любимым — значит быть увиденным.       Переполошившиеся соулмейты подняли на лапы весь дом. Суни, Дуни и Дори в счёт окружили хозяев, в надежде вынюхать причину взбудораженности. Джисон протянул кольцо заинтересованным мордочкам, уткнувшимся в него любопытным носиком. Минхо, рассмеявшись, сообщил:       «Кажется, ваши родители помолвлены».       В тот момент диспетчер Хан и не думал о масштабности случившегося, пребывая в эйфории — от красивого жеста, от того, что грёзы его маленького и наивного «Сон-ни» обратились в явь. Но уже в кровати, в окружении жениха и котов, когда первый шок сошёл на нет, на него накатила паника. Он трусливо задался вопросом, а правильно ли поступил? Нелепый мандраж, как перед фактической свадьбой, захватил рассудок — получается, диспетчер Хан подписался на «навсегда»? Которое прежде жадно желал, но к которому не готовился, поскольку где-то внутри не считал достижимым. Точнее… Мысль о том, чтобы быть с Минхо на всех законных основаниях вдохновляла, но возводила отношения в ранг предельно серьёзных. Не то чтобы Джисон не был серьёзен прежде, просто по градации от «терпимо» до «чрезвычайно опасно» — стрелка вышла за границы чёрной шкалы. Люди расходились после десяти, сорока лет брака. В этом их не останавливали ни дети, ни быт; совместная жизнь, в целом, непредсказуемая штука. Диспетчер Хан знал, что не переживёт развод и угасание их истории. И если всё повторится… Если когда-нибудь Минхо сделает то же самое… Предаст…       Сынмин однажды заявил, что люди не меняются; не в контексте доктора Ли, конечно, по ситуации, абсолютно нерелевантной теме, но слова цепанули. Джисон столько времени наблюдал за тем, как исправляется Минхо, как доказывает твёрдость намерений, вкладывая всего себя в заботу и искупление, что отказывался верить в обратное. В то, что всё повторится: в то, что в миг, когда диспетчер Хан достанет до дна, и ему потребуется поддержка от любимого, тот с ненавистью оттолкнёт, растворившись в воздухе. Обвинит. Джисон не храбрая девушка с татуировкой «stay strong»; он… Если честно, это сложно. Конечно, диспетчер Хан не решится помыслить о крайних мерах, но и не сумеет снова кому-либо довериться.       Порой Джисон чертовски ненавидел концепцию чувств. Те были Ахиллесовой пятой — огромным булл-аем, в который, прицелившись, попал бы даже слабовидящий. Уязвимость в любви напоминала хождение по тонкому льду, вечную балансировку меж трепетом и разрушением. С угрозой, нависшей над сердцем. Всучишь не тому — и придётся пойти на отчаянный шаг. Либо кровопролитно отвоевывать у воспоминаний, либо проститься.       Диспетчер Хан выбрал третье. Вручил авансом, а затем мелким шрифтом приписал «без права на возврат». Окончательно закрыл дверь в прошлое, решив, что в Минхо он уверен — иначе в чем смысл связывать с кем-то жизнь, если не всецело…?       Из ближайшего круга они решили сообщить Феликсу первым.       Как только лучший друг объявился в кадре, Джисон не смог удержаться. Вскинул левую руку, едва не оцарапав щёку. Феликс приоткрыл рот, ошарашенно проругавшись: «вот дерьмо». Затем «О, Боже» и «Сон-ни». На «я так… вау» Феликс фатально проиграл чувствам. Его глаза увлажнились, мимика пропиталась незнакомой, печальной радостью. Нутро Джисона преисполнилось резонным переживанием; собеседник блуждал взглядом как неприкаянный, возвращаясь от озадаченного диспетчера Хана к кольцу и обратно.       Впрочем, без поддержки Феликс не остался. Спустя пару минут, на его всхлипы, в комнату наведался Чан — зашёл, не дождавшись приглашения, и поцеловал в лохматое безобразие на голове. Фразу: «Что случ-» он не договорил. Нефритовые глаза-бусинки округлились, когда причина ярко блеснула на солнце. Доктор Бан шокировано разлепил губы, издав: «Bloody Hell». «Oh my God» и чистосердечное: «Ли Ноу, поздравляю!»…       — Апгунчон-ро сто двадцать, — громко оглашает Минхо. Джисон нелепо хлопает ресницами, выплывая из воспоминаний и пытаясь сориентироваться на местности. — «From the Vault» — это же нужный нам магазин?       — А?       — Ты о ком замечтался, котёнок? — Минхо профилактически натягивает ему капюшон на голову. Диспетчер Хан затормаживает, оглядываясь по сторонам. По обрывочным воспоминаниям сверяется с округой; рядом с доктором Ли топографический кретинизм прогрессирует как Альцгеймер. — Он хоть симпатичный?       — Не знаю, выглядит ничего, — Минхо скептично выгибает бровь. — Думаю, мы на месте. Смотри, пластинка размером с сомбреро. Интересно, а они действительно бывают такими большими или это макет для витрины? Погоди, а ты вообще про магазин спрашивал…?       Доктор Ли качает головой. Дёргает за ручку, галантно распахивая дверь перед диспетчером Ханом.       — Por favor, entra.       Джисон поджимает губы, игнорируя интернациональную издёвку.       Их встречает музыкальный архив, отдыхающий под ярким светом диодных ламп. Конечно, магазин не обладает столь же располагающей атмосферой, сколь предыдущая локация — кипенно-белые стены и скрупулёзно проранжированные сборники принижают «вайб» — но находиться здесь приятно. Тем более адресом делится Феликс, а он — профи в подобных вопросах. Рекомендует как магазин «с самой обширной коллекцией виниловых пластинок на рынке». Консультант идеально вписывается в дух места — бета-сноб выставляет прибывшую партию на полку, педантично ровняя корешки.       — Добрый день, — Джисон завязывает диалог без промедления. Расцепляет руки с женихом и кланяется в знак вежливости. Минхо дезертирствует, приставуче кладёт ладонь на ягодицу, игнорируя рамки приличия. Диспетчер Хан ошарашен. Доктор Ли доволен. Консультант относительно индифферентен, продолжая пребывать в процессе сортировки и не обращая внимания на покупателей, — э… В общем, я звонил насчёт издания в честь двадцатилетия с выхода альбома «Three Cheers for Sweet Revenge». Это-       — My Chemical Romance. Вы со мной разговаривали, — бета решает снизойти до покупателей. Проходится оценивающим взором; Минхо заблаговременно отклоняется к джазовому стенду, расположенному у входа. — Будете брать?       — Ага, — Джисон не понимает, почему тушуется. Он не дилетант, — разве что самую малость — на базовом уровне осведомлён приемлемо. В детстве у диспетчера Хан был магнитофон с кипой кассет, локальных и зарубежных, а в последствии и mp3-плеер с дисками. И пусть в зачатках рока он слабо разбирался, зато не каждый удостаивался ник-нейма «DJJ1» на дружеских посиделках в две тысячи пятом. — Вы сказали, пластинка у вас на складе.       — Так и есть. Нужно будет подождать, пока я схожу за ней. Это займёт десять минут.       — Хорошо, тогда мы- —Джисон не успевает договорить. Консультант недоброжелательно хлопает крышкой, поднимая коробку, и вместе с ней направляется к винтовой лестнице.       — Десять минут, — отчеканивает бета, грозно намекая, что правила здесь устанавливает он.       Диспетчер Хан дуется. Взором провожает скрывающегося наверху продавца, мирясь с подвывающим раздражением. Намеривается развернуться и проверить, чем занят доктор Ли, когда тот оказывается позади. Джисон вздрагивает, перманентной неуклюжестью едва не снося стол с новинками.       — Ты зачем подкрадываешься, — шипит, точно школьник, страшащийся получить выговор от завуча.       — М? Ты испугался? — Минхо не различает выпада, подцепляя брелоки-медиаторы на подставке. Половина изображений прячется за отблеском глянцевой поверхности; Джисон ослабляет агрессию, аннулируя желание поругаться. — Прости, не хотел пугать. Может, Ёнкею ещё какую-нибудь приблуду купим? Подстегнём кризис среднего возраста, так сказать. Вот это вроде Джерард. Или Джаред Лето, они все на одно лицо.       — Черён и её плюс один взяли официальный мерч на себя, — Джисон виновно присоединяется к разглядыванию. Не решается произнести: «извини, что вспылил»; вместо этого собирается с духом, чтобы перейти к более насущной теме, — не верится, что мы познакомимся с её парнем в следующую пятницу… но тринадцать лет разницы? Какие у них общие интересы? Вот ты можешь себя представить с кем-то слегка за двадцать?       — Я? Нет, — честно признаётся Минхо, оставляя брелоки в покое, — но я не в счёт. Поскольку единственный, с кем я могу себя представить — это с тобой, — доктор Ли кокетничает, большим пальцем оглаживая поясницу, в надежде сбавить градус напряжения. Это работает, диспетчер Хан млеет. — Котёнок, мы это уже обсуждали. Она твоя сестра, совершенно нормально переживать из-за её будущего. Но тебе придётся принять тот факт, что она выросла, и теперь вольна делать со своей жизнью всё, что угодно. Даже если ты будешь наставить на обратном, в особенности если будешь настаивать на обратном. Если сейчас задушишь заботой и нравоучениями, и вдруг случится непоправимое — она попросту побоится прийти за помощью. Иногда лучше сделать шаг назад, но остаться рядом. Позволить обжечься, даже если с высоты прожитого опыта понимаешь, что ошибку можно было предотвратить.       — Наверное, ты прав. Просто… Она слишком наивная и юная, я не знаю. Не хочу, чтобы ей воспользовался какой-то урод, — диспетчер Хан нервно сглатывает. Распахивает куртку из-за накатившей волны жара, подтягивает задравшуюся на животе толстовку. Несколько раз проходится по складкам у торса, заземляясь, — мы так и не рассказали маме с отчимом. Черён, конечно, хотела сделать сюрприз, но я знаю, что это плохая идея. Так что мы с Ёнкеем посовещались и решили предупредить родителей заранее. Он пообещал заехать на выходных. Страшно подумать, как они это воспримут.       — Положись на старшего брата. И не переживай раньше времени, возможно, этот «парень» окажется адекватным. Я его не защищаю, если что, просто вижу, как ты себя изводишь. И мне это не нравится. Уверен, Черён бы тоже не оценила. Может она местами и наивная, но уж точно не глупая, с бойким характером, и совсем с кем попало встречаться бы не стала, — доктор Ли заверяюще целует в щёку, приобнимая. Джисон благодарно кивает, наблюдая, как Минхо тянется к близлежащему альбому. Исполнитель на обложке совершенно не знаком; судя по причёске, вполне мог бы попасть в поле зрения MTV в две тысячи седьмом. Или проникнуть в иностранные топ-чарты, на ряду с «Tokio Hotel». Джисон искренне удивляется, когда видит наклейку на упаковке: «2026! HOT NEW». — Главное, чтобы у него не было такой причёски, как у… нашего господина Хей Джона.       — Это лукизм, Лино?       — Это заповедь Боба Келсо: «держись моды или умри в отстое». Двадцать шестой год на дворе, — хмыкает Минхо. — Ладно, не исключаю, что я просто предвзятый миллениал, но… — он взором наталкивается на нечто по-настоящему интересное. Глаза зажигаются азартом; доктор Ли укладывает альбом на место. — Погоди-ка, — и Джисон ревностно оборачивается. Подкалывает собственную обидчивость, когда обнаруживает то, что значительно вдохновляет жениха, — это же «Hot Fuss»!       Дебютный альбом The Killers, подсвеченный ниспадающей на него благодатью от лампы, взывает. Минхо в два счёта пересекает комнату, оказываясь у стеллажа, и с юношеским рвением тянется к пластинке. Джисон не спешит, беззаветно любуясь — он находит увлечённого Минхо очаровательным. Будь то игра в дартс, в футбол или живительная магия за хирургическим столом — когда дело касается сосредоточенного доктора Ли, диспетчер Хан слаб всегда.       Чуть погодя, Джисон всё же подбирается ближе. Останавливается сбоку, цепляясь за края сетчатой корзинки, сверху донизу наполненной сборниками с корейскими сказками; Минхо, в это время, изучает задник с перечислением авторов.       — Может, приобретем проигрыватель? — доктор Ли прищуривается одним глазом. Знакомится с содержимым через образовавшуюся при изгибе щель. — Представь: ты, я, играет «Mr. Brightside». А потом мы начинаем сумасшедше целоваться, как тогда, в первый раз, в «Reverse».       — А как же твоя умная колонка? — Джисон не удерживается от любопытства. Переключается на крохотные винилы — детские копии «взрослых» пластинок. От аналогии ему совестно; Джисон как в дурмане выуживает одну из корзины. Трепетно сжимает, разглядывает прорисованный зверятами корешок. Внутри насчитывается шесть складок; скорее всего, каждая — это разворот, где находится текст. Два в одном — и музыкальная минутка, и книга, детские шаги, знакомящие с целым пластом корейского фольклора. С одной из любимый историй про крохотного малыша дракона подле взрослых особей. — Хо...       — М? — Минхо оборачивается, расслышав будоражащую ранимость в тоне, впрочем его альфа не выходит наружу. Смягчается, убеждаясь, что Джисон в безопасности. Доктор Ли принимается блуждать меж названий и ярких оттенков, лицезрея мини-этюды. На губах разливается теплая улыбка. — Это для детей.       — Да, — Джисон сжимает края сильнее. В планах было сделать это сегодня вечером, однако сейчас слишком располагает. Подталкивает. Да и тайминг подбирается идеально, чтобы его игнорировать. — Если хочешь взять проигрыватель, то давай купим к нему сказки? Думаю, скоро они нам понадобятся.       — Хочешь приобрести для Ёнсу? — Минхо не уличает подвоха. Откладывает «Hot Fuss» на верх полки, возвращаясь к диалогу, и подушечками пальцев очерчивает симпатичных зверьков. Джисон искренне надеется, что художнику выпишут премию за столь трогательные картинки. — Для Криса, наверное, поздновато.       — Минхо, — диспетчер Хан зеркалит поведение жениха. Тоже возвращает винил обратно, дабы полностью сосредоточиться на новости. Обвивает локоть, нервничая; доктор Ли внимает переживаниям, заглаживая тёмные пряди Джисону за ухо. Диспетчер Хан уверен — реакция будет положительной, однако это не спасает от оккупации сомнениями. Всё случилось слишком быстро. Они оба не надеялись, что удастся осуществить задуманное без дополнительных махинаций; по крайней мере, физиологические показатели Джисона кричали об обратном. Они ведь просто наслаждались процессом и друг другом. — Скоро — это через тридцать одну неделю.       — Вот это точность. Это же примерно… восемь месяцев? А у Ёнсу день рождение-       Минхо затихает.       Джисон боится пошевелиться. Даже вздохнуть в ожидании заветной реакции. Доктор Ли осознаёт; думает слишком шумно. В воздухе повисает напряженное молчание, из-за чего психогенная тошнота подпирает пищевод. Приглашение к токсикозу диспетчер Хан ещё не получает, зато бунтующийся от нервов желудок всегда на подхвате. Минхо разворачивает корпус, прижимая обе руки по бокам. По-хозяйски придерживает, выстраивая дистанцию. Недостаточную, дабы воспринять её за неправильный ответ, но необходимую для обзора на низ живота. Вот сейчас Джисону не помешало бы присесть. Или выпить стакан воды. Или отправиться домой, так как ноги грозят подкоситься из-за волнения; а лучше — три в одном.       — Тридцать одна неделя, — повторяет Минхо, сглатывая. Он бережно надавливает на талию, языком проходясь по нижней губе. — Хочешь сказать…       — …Да?       — Ты же не шутишь? — доктор Ли перемещает ладони к пояснице. Смотрит вкрадчиво, как щенок — настолько беззащитно и сентиментально, что диспетчер Хан обмякает. Минхо прижимается к нему лбом, не в силах сдержать улыбку. Джисон опирается на плечи, судорожно думая: «лишь бы не расплакаться». Мотает головой, открещивается от эмоционального перенапряжения. Минхо деликатно прислоняет чужой живот, спрятанный в толстовке, к своему торсу. Выпускает феромоны спокойствия — бета-консультант наверняка возмутится, но, кажется, доктору Ли плевать. Пока это облегчает симптомы тревоги и помогает Джисону расслабиться; по крайней мере, сердце в его груди перестаёт звучать столь гулко. — Серьёзно. У нас… будет ребёнок?       Диспетчер Хан нервно пошатывается, кивая.       — О, Боже, Джисон-и, — доктор Ли заковывает его щёки ладонями, бережно сжимая их. — Мне нужно, чтобы ты сказал это вслух.       — У нас будет ребёнок, Ли Минхо, — и Джисон смущается. Прекрасно понимает, что они оба — осознанно совершившие этот шаг взрослые. Но это не спасает от внутреннего мандража, точно диспетчер Хан залетает по роковой случайности, после первого раза в семнадцать; хотя маловероятно, что даже при подобном раскладе Минхо смог бы его бросить. — Я в общем-то… Беременный.       Джисон суетливо хихикает, представляя, как по-глупому звучит его попытка разрядить обстановку.       — Я люблю тебя, — шепчет Минхо, целуя без промедления. Джисону не терпится податься всем естеством, показать, как он тоже, однако из-за деэскалирующего напряжения поддержать настрой едва ли удаётся. Доктор Ли понимающе останавливается, мокро отмечая кожу на носогубной складке. Заключает диспетчера Хана в объятия, бережливо до нельзя. — Люблю, люблю, я люблю тебя, — сбивчиво повторяет, напирая голосом. — Боже, я сейчас взорвусь. Давно ты знаешь? Погоди… Твой недавный чек-ап по врачам как-то связан с этим?       — Что-то типа того... Помнишь, две недели назад я проходил обязательную медкомиссию по работе? Потом мне на почту пришли анализы, с высоким уровнем ХГЧ, и я… испугался, — Джисон вскидывает плечи. — Подумал, что-то не так. Потому что да, мы, конечно, пробовали, но… Я не верил, что это возможно. Если честно, я до последнего думал, что там ошибка.       — Почему ты ничего не сказал?       — Побоялся, что всё может получиться как в прошлый раз с- — руки Минхо смыкаются защитным кольцом. Джисон судорожно выдыхает, — …для начала мне требовалось удостовериться, что там всё хорошо. Только после этого я мог рассказать тебе. Подумал, что для обоих будет лучше, если о плохом исходе буду знать лишь я.       — Джи-       — Я знаю, ты бы хотел быть в курсе с самого начала. И что я не обязан был проходить через всё один, но... Я бы не вынес, если бы понял, что моё тело нас подвело. Если бы видел, как ты сначала радуешься, а потом тихо переживаешь, но держишься ради меня. Оттеняешь свои чувства, просто потому что считаешь, что я в такой ситуации заслуживаю поддержки гораздо больше, — Джисон суетливо лезет в задний карман, пытается подцепить картхолдер. — В общем, когда я убедился, что мои анализы в пределах нормы, испугался ещё сильнее. Почему-то подумал, что эта беременность может оказаться замершей. Я до сих пор чувствую себя нормально, никаких особых симптомов… Поэтому дождался девятой недели и пошёл на УЗИ. Чтобы точно удостовериться, что у плода есть сердцебиение, — диспетчер Хан невероятно волнуется. Его пальцы едва попадают в зазор картхолдера; Минхо как приворожённый фокусируется на сложенном клочке бумаги. Джисон протягивает его, разворачивая и указывая на информацию, пропечатанную в углу мелким шрифтом. — Думаю, ты в этом понимаешь намного больше меня. Здесь фактически ничего не разобрать. Врач, конечно, пыталась пояснить, что и где. Вот это очевидно головка. А это… Я не знаю, может ручки, может помехи. В реальности он всего два с половиной сантиметра, а здесь ещё и размер десять на восемь.       Доктор Ли подвисает. Ничего не говорит, вкрадчиво всматриваясь в детали изображения.       — Это однозначно ручки. А это ножки, — наконец, Минхо плотно сжимает УЗИ пальцами. Джисон замечает, как увлажняются глаза жениха. Как хрупкая влага сосредотачивается на кончиках ресниц, а эмоциональность находит путь наружу. Диспетчер Хан знает, какие чувства доктор Ли сейчас испытывает — специально не акцентирует, позволяя альфе спрятать ненавистную ранимость. Молчаливо утирает мокрую дорожку. Минхо подключается, большим и указательным пальцем нажимая на веки. Избавляется от остатков, словно боится испачкать снимок в слезах. — Он наш, Сон-ни, ты можешь в это поверить? Сто семьдесят четыре удара в минуту, хорошая, сильная частота сердечных сокращений. Я удивлён, что ты пошёл за подтверждением не к Феликсу. Он, конечно, не совсем по профилю, но…       — Я хотел, чтобы ты узнал первый, — диспетчер Хан растерянно улыбается. Минхо — в бесчисленный раз — целует его в уголок рта. — Но тут вышла небольшая накладка… Получается, брат тоже в курсе.       — Ёнкей ходил с тобой? В качестве поддержки?       — Нет-нет, — Джисон мотает головой, — это получилось случайно. Позавчера я как раз выходил из консультации, и тут мне позвонил он. Спросил, читал ли я наш чат с Чёрен. Я ответил, что не успел, только освободился. А там Черён как раз спрашивала про то, может ли привести на день рождения хёна тридцатипятилетнего бойфренда. Я когда увидел соо — был на эйфории, заплаканный, плохо соображал. А потом как офигел. И согласился, чтобы Ёнкей срочно приезжал к нам. В общем, мы болтали на диване, и я никак не мог перестать держать руки на животе. Знаю, это глупо… Но у меня в голове была каша, а это… Успокаивало. Ёнкей, конечно же, заметил. Он не из стеснительных, поэтому спросил напрямую: не в положении ли я? Я сходу ничего не смог придумать, пришлось сознаться. Но он пообещал, что будет держать язык за зубами. Ты бы знал, как сложно было одергиваться, не поддаваться глупой привычке, чтобы не раскрыть себя.       — Я хочу поддаться ей прямо сейчас, — Минхо хитро прищуривается. — О, не сомневайся, дома тебя ждёт продолжительная тактильная экзекуция. Ты отобрал у нас с мини-Минхо возможность познакомиться две недели назад.       — Хо, он сейчас размером с ноготь. А две недели назад был как… Не знаю, семечка?       — И что?       — Я начинаю сомневаться в твоей компетенции в королевстве розовых шапочек.       — Я сам в своей компетенции засомневался, — признаётся доктор Ли, возвращаясь к нечёткому чёрно-белому изображению, — если подумать, то всё было очевидно. Мои инстинкты сходили с ума, твой запах изменился. Тебе почти не хотелось никуда выходить, в последнюю неделю особенно. И мне было намного спокойнее, когда мы находились дома.       — Зато мне удалось тебя удивить, — Джисон захватывает свободную ладонь Минхо, мешкотно заводя её под толстовку. Холодные пальцы пробивают на дрожь, но диспетчер Хан старается не выдать рассыпавшиеся по телу мурашки. Горячая кожа живота приятно согревает — ни выпуклости, ни мягкости, лишь слабый абрис пресса, но Минхо всё равно не рискует надавить. Боится сделать что-то неправильно, навредить; Джисон приходит ему на подмогу. — Вот тут.       — Мой альфа сейчас крышей поедет, — доктор Ли повержено опускается лбом на плечо, — заранее прощу прощения за то, каким собственником и прилипалой я стану, начиная с этой секунды.       — А минусы будут? Я продолжу купаться в твоём обожании и вредничать. Только теперь ты не сможешь мне ничего возразить, — диспетчер Хан вздёргивает брови. Совершенно не сопротивляется, когда доктор Ли ведёт носом, предпринимая попытку втянуть как можно больше насыщенного аромата. Наоборот, он тихо урчит вместе с удовлетворённой сущностью. — Но тебе придётся побыть паинькой на семейном ужине.       Минхо застывает. Поднимает голову, изумляясь.       — Ты пока не хочешь рассказывать?       — Не то что не хочу…, — Джисону тяжело формулировать мысли, когда жених глядит настолько сосредоточенно; ради соблазнительной безоружности диспетчер Хан готов спасовать. Разрешить Минхо сообщить новость хоть всему Сеулу. Однако вовремя заземляется, мысленно возвращается к важности охраняемого секрета. — Можем оставить это между нами, пожалуйста? Хотя бы до первого скрининга. С моими предписаниями, вероятность исходов может быть любой, а я бы не хотел-       — Всё будет хорошо, — перебивает Минхо без тени сомнения. — Ты не должен думать ни о каких «иных исходах», ладно? Кроме положительного. И не переживать. Как приедем домой, я внимательно изучу твои анализы и предписания. Тебе же их выдали на консультации?       — Да, естественно, но-       — Если ты не готов, мы можем пока что не сообщать никому из близких. Но мы также не фокусируемся на отрицательном. Только на встрече с нашим — так, февраль, март, апрель, — декабрьским чудом, — доктор Ли неохотно вытаскивает руку из-под толстовки. Выправляет ткань, оглаживает, не оставляя ни единого участка кожи на животе открытым, — но Суни, Дуни и Дори я же могу рассказать? — добавляет, чуть погодя.       — Насчёт этого, — Джисон пристыженно обращается к выходу, — только Дуни и Дори, получается.       — А почему не Суни? — недоумевает Минхо. Отыскивает истину в вопросе; он хмурится, искусственно напуская брови вперёд. — Ты сказал Суни раньше, чем сообщил мне?       — Это была стратегическая поддержка, — диспетчер Хан беззлобно тыкает доктора Ли снимком в грудь. — Разрешаю рассказать Дуни, так будет честно. Но Дори мы озвучим вместе.       — Я уже говорил, что люблю тебя?       — Четыре раза за последние десять минут.       — Я люблю тебя, — и Минхо ворует одинокий поцелуй с обиженно поддутых губ. И ещё один. И ещё. — И нашего двух с половиной сантиметрового ноготочка.       — Лино, ужас, — Джисон не в силах не паясничать.       Он ловит очередной шаг навстречу, мягко и нерасторопно. Смакуя момент, сминая губы, мечтая поскорее расплатиться за пластинку и оказаться дома. Потянуть Минхо на кровать и раствориться от обещанных прикосновений в царстве комфорта; неожиданно на складе раздаётся скрежет. Диспетчер Хан вздрагивает. Доктор Ли распрямляет плечи, невербально ограждая и задирая подборок. Они неохотно прерываются; Джисон пользуется случаем, вкладывая бумажку с «декабрьским чудом» в картхолдер.       — Убираю?       — М-хм, — диспетчер Хан не удивляется, когда доктор Ли прилипает грудью. Ладонями заковывает торс, выглядывает из-за плеча — наверное, Джисону пора привыкать к семидесятикилограммовому рюкзаку за спиной. — Ты сделал всего одну копию?       — А зачем две? Общий ребёнок — общая распечатка.       — Может, я захочу носить свою в паспорте.       — Только не говори, что ты будешь тем самым родителем, который подсаживается и часами рассказывает про своего ребёнка, — Джисон театрально выдыхает. Мышцы в теле Минхо рефлекторно напрягаются, перенимая вес омежьего тела. Позволяют диспетчеру Хану облокотиться.       На лестнице раздаётся характерная поступь.       Диалог ненадолго прерывается, потому как бета-консультант объявляется в поле зрения. Неразборчиво бурчит, не скрывая неприязни к разлившемуся по помещению американо. Впрочем напрямик возмущение не адресует, за что получает немую благодарность. Устремляется к стойке с кассовым аппаратом, выкладывает коллекционный винил на столешницу. Минхо деликатно направляет Джисона к кассе, чуть-чуть нажимая на бока; намекая, что ни в коем случае не шутил по поводу прилипчивости.       Диспетчер Хан не против. Если честно, он до сих пор не может поверить, что доктор Ли воспринимает его беременность позитивно. Даже если для отрицательной реакции предпосылок не существовало — они обсудили всё перед тем как отправиться на Соллаль к семье Минхо. Правда, обстоятельства разговора получились весьма противоречивыми; гон доктора Ли только-только грянул на спад, разогнав зверский дурман в голове. Альфа ещё не пришёл в себя окончательно, а презервативы у них как назло закончились — по вине Джисона, между прочим. Сказавшего, что в прикроватной тумбочке находится ещё две пачки; того же Джисона, что невинно открестился: «ну, кто был в курсе, что упаковка от зубной нити тоже фиолетового цвета»?       После того, как они сошлись во второй раз, никто лишний раз не рисковал предохранением. Минхо следил за этим особенно тщательно, замотавшись только к выпавшему на январь гиперактиву. Доверившись Джисону; тот своё фиаско осознал в моменте, но сказал, что не против, если они сделают это без защиты. Диспетчер Хан не сообразил, какой красной тряпкой махнул перед господствующей сущностью. Вручил приглашение — доктор Ли сглотнул, уточнив о серьёзности намерений. Держался на бескрайних остатках силы воли, хотя мысленно уже разложил Джисона везде и в новых позах.       Диспетчер Хан щекой вжался в простынь, стискивая сильнее. Рвано дышал, мечтая, чтобы Минхо поскорее его разрушил. Участившиеся фрикции лишили рассудка, Джисон выгибался, позволяя обоим заполучить то, в чём они безнадёжно нуждались. Страстная пелена заполонила обзор — омега жутко запротестовала, когда находящийся на пределе доктор Ли попытался быть джентльменом. Отстраниться, довести дело до конца. Самостоятельно. От картин вероятного исхода событий во рту скопилась слюна — Джисон горел и сгорал, и был нисколько неудовлетворен решением свернуть на последнем повороте. Пальцы отыскали одну из рук, впившуюся в бедро, на ощупь. Провели, требовательно спустили по липкой от пота и выделений кожи к самому низу живота. Резво потянули на себя, когда Минхо почти вышел. «Внутрь», — жалобно простонал Джисон, сорвав дверь с петель в безумие. Альфа внутри доктора Ли взрыкнул, диспетчер Хан разлепил губы, ощущая как мир вокруг пошатывается и разлетается. Его накрыло, Минхо накрыло следом — и они оба исчезли в моменте, с жаром от тел, окруженные ярким смрадом перемешавшихся запахов. Узел спал почти мгновенно, поскольку доктор Ли был слишком изнеможден от предыдущих рейдов; альфа вышел, обмякнув, приземлившись на простынь рядом с обездвиженным негой Джисоном.       Кульминация момента вышла из-под контроля. Минхо придвинулся, осторожно поцеловав в плечо, когда Джисон обернулся. Устало улыбнулся и безмолвно провёл по щеке и шее, в благодарность за испытанное наслаждение. Однако доктор Ли выглядел настороженным. «Я думаю… нам надо поговорить», со сбивчивым дыханием произнёс он, получив утвердительный кивок в ответ. Диспетчер Хан оказался слишком разнежен, чтобы запаниковать; после быстрого душа, вернувшись обратно, на чистые простыни и в расстеленную кровать, он встретил сидящего на краю Минхо. С минералкой в руке — тот похлопал по месту рядом, пригласив расположиться. Вот тогда Джисон встревожился не на шутку — а не воспользовался ли он ситуацией для достижения собственной выгоды? Тело бросило в дрожь, а ещё оно поднывало от растянутости и дискомфорта. В итоге, он опустился как провинившийся школьник, скривившись.       И прежде чем доктор Ли успел сказать хоть слово, диспетчер Хан самостоятельно отправился на виселицу. Завёл пятерню в мокрые пряди, бросив: «прости, я идиот». Минхо пришёл на помощь, сказав, что всё… Что ему понравилось. Он просто не понял, как это интерпретировать — Джисоном руководила похоть или иные мотивы? И осознал ли он, к чему, в небольшом процентном соотношении, они сегодня могли прийти?       Диспетчер Хан осознал. Не сказать, что он мечтал об этом или страдал лихорадкой с навязчивыми идеями, но категорично против не был. И что произошедшее скорее попадало в область сексуальных фантазий, тем более не в течку; но раз уж речь зашла об обсуждении вопроса, то что думал и сам доктор Ли? Прежде Минхо ни раз сознавался, что хотел бы иметь детей в будущем — тот разговор состоялся за год до событий двадцать второго. Теперь же Джисон не знал, изменилось ли что-то — предполагал, что нет, поскольку семья для Минхо по-прежнему оставалась прерогативой. Минхо его догадки подтвердил; сообщил, что, положа руку на сердце, однажды желал бы стать отцом. Но он не считал уместным поднимать эту тему сейчас, потому как они обручились относительно недавно. И… будто даже заикаться о детях было не время, не говоря уж про давление, которое могло спровоцировать негативные флэшбэки у едва окрепшей психики. Тогда диспетчер Хан напрямую спросил, отбросив всю кипу предрассудков и переживаний, Лино хотел бы, чтобы они попробовали? «Только если мы с тобой смотрим в одном направлении», загадочно отвесил Минхо, перекрестив большие пальцы на ногах.       Джисон решил не юлить; признался, что образность можно трактовать двояко, но… Если Минхо хочет, он не против. Не конкретно в текущую секунду, конечно, поскольку тело диспетчера Хана было изласкано достаточно. А абстрактно — анализы находились в порядке, они с доктором Ли собирались пожениться, и как будто моложе они не становились. Неизвестно, сколько с его показателями это заняло бы времени, да и в целом… Джисон достаточно насмотрелся на Феликса и Сынмина, чтобы поймать себя на мысли: «а смог бы я быть родителем тоже?»…       Возможно, я мог бы быть им уже чуть больше трёх лет.       Этот душевный слом затушился; диспетчер Хан решил, что не жалеет о случившемся. «Но ребёнок не виноват!» — генетическое продолжение истинных никогда бы не познало родительской любви, получив букет из психологических травм ещё до рождения. А затем всю жизнь задавалось бы вопросом: что я сделал такого, что не нужен ни одному из них? В чём моя вина? Ни в чём; если бы их с Хёнджином продолжение появилось на свет, Джисон не уверен, что не устроил бы невинному существу Ад. Что травматолог Хван оказался бы достаточно заинтересован в опеке, чтобы забрать ребёнка из лап расшатанной психики. Диспетчер Хан не готов был обрекать свою плоть и кровь не на жизнь, а на выживание; и… Это прозвучит слишком тщедушно, но хорошо, что ему не пришлось.       — Вы в подарок? — интересуется бета, просовывая крылышки коробки в зазоры по бокам. Коричнево-жёлтый логотип на крышке отливает претенциозностью. — У нас есть подарочные пакеты.       — Нет, спасибо. Я собирался обернуть пластинку в крафтовую бумагу дома, — откровенничает Джисон, когда они с Минхо останавливаются у стойки.       — Не уроните, — цинично бросает консультант, сканируя штрих-код в углу коробки. Диспетчер Хан невольно раздражается. Минхо внимает, успокаивающе оглаживая живот по часовой стрелке. Как бы намекая, что прямолинейный выскочка не стоит затраченных нервов. — У нас уже были подобные случаи. Если не ознакомились, то на входе чёрным по белому прописано: «возвраты не принимаем».       — А у нас будет ребёнок, — неожиданно выпаливает доктор Ли.       Не в тему совершенно. Джисон озадаченно оборачивается, заглядывая в искрящееся лицо соулмейта. О, альфа настолько счастлив, что не может сдержать язык за зубами — диспетчеру Хану представить страшно, как тяжело им придётся в следующую пятницу. Минхо, тем временем, поддерживающе обвивает Джисона под грудью; бета морщит нос, точно испытывает физический дискомфорт от публичного проявления привязанности.       — Поздравляю. Но детскую скидку вам не сделаю, — бубнит консультант, разворачивая терминал для оплаты. Джисон находит подколку забавной — она подстёгивает азарт. Интересно, мистер Пак всегда такой бука или есть какая-нибудь мелочь, которая его веселит? — Можете прикладывать карту.       Звонкий клик оповещает об удачной транзакции. Консультант вручает пакет с пластинкой и впервые за знакомство улыбается. Наверняка, потому что сумасшедшая пара оставляет его в покое. Впрочем Минхо вынуждает бедолагу пострадать ещё немного. Переплетает пальцы с Джисоном, отчитывая, напоминая, чтобы омега непременно застегнулся перед тем, как они выйдут на улицу. Их «ноготок» должен быть в тепле; диспетчера Хана корёжит. Если бы существовали соревнование по нелепому никнейму для будущего малыша, призовое место отдали бы Минхо незамедлительно.       Но в остальном Джисон не жалуется. Наоборот ему чертовски хорошо — тепло, любовно и смиренно. Настолько, что текущее течение жизни воспринимается лже-реальностью. Если бы у него была возможность вернуться в прошлое и сказать самому себе: «ты всё переживёшь», двадцатидевятилетний он бы не поверил. Ухватился за рукав, с бешеными глазами обратившись: «как?». Как ты от этого излечился? И тому Джисону не понравился бы ответ — истина была до грубого банальна. Она отравляла, заставляла брюзжать слюной, расходиться в гневе, вопрошая, как, чёрт возьми, кто-то мог рассуждать столь цинично? Внутри меня дыра, пустота, копоть с места трагичной гибели чувств…       Джисону бы не понравилось, что лекарство от любви — это люди. То было избито, недостижимо и болезненно, потому как «его люди» от него гнусно отвернулись. Джисону бы не понравилось, что лекарство от любви — это любовь; новые эмоции, аскеза на прогон одних и тех же мыслей по кругу, чистка и самое нетерпимое из списка — прощание или прощение. Человечество научилось летать в космос и передавать по электромагнитным волнам смешные видео; но не изобрело ничего эмоционально перезагружающего — обнуление, спасительную пилюлю, глушащую необходимые участки памяти или заставляющую перманентно забыть всё и всех.       Джисону бы не понравилось, что он поддался общественному мнению. Примкнув к тому, что всей душой порицал. К тому, с чем нынешний он был полностью солидарен, к тому, что являлось главенствующим, сосредотачивало под эгидой вышеперечисленные варианты как дерево укрывало изнеможденных от жары путников под тенью раскинутых ветвей…       Джисону бы не понравилось, что, в выжимке, лекарство от любви — это время. Необходимое, чтобы рана зарубцевалась. Схватилась. Зажила. А потом коркой отпала, забрав с собой обветшалые страдания и боль. Оставила шрам, напоминающий при взгляде на него, что он выжил, выстоял и стал мудрее. Без времени никак — регенерация ран, ментального здоровья или отношений — процесс кропотливый. Чем больше минует, тем лучше. Легче и адаптивнее…       Холодно.       Суровый ветер срывает с уставшего Джисона капюшон; Минхо накидывает его обратно, без слов, дабы диспетчер Хан не замёрз. Джисон примыкает и ластится, прячет замок из переплетённых пальцев в кармане, согревая руки теплом флисовых пещер. Они с Минхо спускаются вниз, по Апгунчон-ро, под солнцем, точно шагают благословлённые на счастливое настоящее.       …но что для Джисона перекрыло бы все предыдущие минусы — это то, что «от любви» его больше не нужно лечить.