Сорока и прочие неприятности

Вэнь Кэсин не был сумасшедшим. Просто куда удобнее запугивать всех вокруг, когда тебя ещё и считают при этом непредсказуемым безумцем. Так что он не был сумасшедшим. Ну ладно… совсем чуточку. Просто у нормальных смертных иногда бывают друзья, возлюбленные, родители и прочие. У Вэнь Кэсина были Гу Сян и внутренняя сорока. Ну и немножко тётушка Ло, насколько она могла быть, ненавидя мужчин в целом. Гу Сян — мелкая заноза, нахальная девчонка, хоть сколько-нибудь приличные манеры которой привить не удалось даже тётушке Ло. Но за любой косой взгляд в её сторону Вэнь Кэсин убивал немедленно. Сорока, как всякая сорока, обожала всё яркое и блестящее. Когда она впервые подала голос — «блестяшка, дай-дай-дай!» — и окатила нестерпимым желанием вещицу заполучить и любоваться-любоваться, мелкий а-Син стащил у тогдашнего Хозяина Долины драгоценную безделушку. Получил плетей, но, разумеется, не признался, иначе там бы его и забили до смерти. Или руку отрубили. Ужасно глупо было так подставляться! Заполучив желаемое, то, внутри, интерес к безделушке утратило, однако заставило её тщательно припрятать, чтоб никто больше не нашёл. Пришлось учиться уживаться с сорокой, раз уж закопал подальше малыша Янь-эра. Однажды он попытался спросить о голосе в голове у тётушки Ло, будучи ещё ребёнком, очень путано объяснив, в чём дело. Правду говоря, он очень боялся тогда, что одержим злым духом. Та грустно вздохнула, погладила по голове и посетовала, что «а-Син был слишком юн для Супа Забвения и немножко им отравился». Ну да, как можно быть одержимым злым духом, если ты сам — этот дух?.. Маленький а-Син немного поломал голову, собирая мысленно обрывки лекарских книг, которые откуда-то помнил, уже умея читать, и решил: раз Суп стирает часть памяти, часть тебя, то что-то должно пустое место заполнить. Вот и получилась сорока. Со временем она и вовсе начала вести себя как настоящая птица: пушила перья — и а-Син почти наяву её видел, красовалась, вредничала и норовила что-нибудь украсть и припрятать. Приходилось переубеждать и стремиться к тому, чтобы стать сильнее — тогда все блестяшки будут принадлежать сороке. Спасибо, не какая-нибудь цзюфэн, он точно бы окончательно сошёл с ума, если б она с ним всеми девятью головами общаться начала, а так — чуть-чуть, ровно настолько, чтоб этим пугать всех вокруг. Но лучше б уж тогда чжэнняо, ядовитая птица, тогда б и на него яды не действовали, верно?.. И не болела бы так часто голова, когда он твердил себе «я должен помнить», и не было б ненавистного вкуса крови в рту. Но для тех, за кем он однажды придёт, это было бы слишком лёгкой смертью. А потом сорока — ну или а-Син — осознала, что у Хозяина Долины очень много блестяшек и красивых ярких тканей. Вэнь Кэсин бы лучше а-Сян нарядил — девочкам надо не только уметь защищать себя, но и наряжаться, а он не мог не только подарить ей украшения и красиво одеть, но и досыта накормить ни себя, ни её, и видеть осунувшееся личико было невыносимо. Хозяин же Долины всю эту красоту не ценил, не носил и даже прятать толком не умел. Он вообще «блестяшкам» предпочитал кого-нибудь мучить, а-Сину же постыдные шрамы уже не свести никогда. Словом, участь Хозяина Долины была предрешена, и спущенная с привязи сорока с большим удовольствием устроила для всех театр. В конце хорошего представления всегда кто-то должен умереть, верно? Тётушка Ло больше уж не называла его «а-Син» (потому что ребёнком он быть перестал), а он перестал ожидать удара при звуке собственного имени. При молодом Хозяине Долины ни один Призрак не осмеливался носить украшения и одеяния из расшитых тканей — это дозволялось только самому гучжу и его служанке, и причины тому демоны предпочли не выяснять и даже не шевелиться лишний раз на общем собрании. Не то спохватишься — и уже головы нет, и доказывай потом, что ты не хотел и не думал, владыка спал так мало, что сразу бросал веер на малейший шорох, ну а кто не пригнулся — сам виноват. Призраку Радостных проводов и её двору украшения и яркие одежды разрешались — девочек Вэнь Кэсин не обижал и в обиду не давал. Тем более внутренняя сорока чуяла какое-то отдалённое сродство, да и вообще любовь к представлениям бурным цветом расцвела не в последнюю очередь благодаря примеру тётушки Ло и её любимым поэмам. Жизнерадостный целитель, к которому уже взрослый Вэнь Кэсин (конечно, под личиной скромного благодетеля Вэнь!) обращался по поводу внутренних голосов, успокоил: — Или вы сошли с ума — тогда бывает, голоса и звуки всяческие мерещатся, ну или просто вам не хватает внимания и общения — конечно, такое чаще бывает у детей, но слышать выдуманного друга не возбраняется, пока он не советует начать убивать соседей. Ну… порой очень требовалось для поддержания репутации и душевного спокойствия кого-нибудь прикончить. Но сорока тут точно была ни при чём! Словом, так Вэнь Кэсин, его сорока и верная а-Сян отправились в цзянху. Общаться и привлекать внимание. Ну и присмотреть что-нибудь симпатичное, яркое и блестящее. Заодно проследить за ходом многолетней интриги, потому что всё это сулило яркое и запоминающееся представление.

* * *

«Дай-дай!!!» — завопила внутренняя сорока Вэнь Кэсина. Чжоу Сюй вертел в пальцах нечто блестящее, и блики костра заставляли вещицу сиять изнутри. Вэнь Кэсин с трудом вспомнил, как правильно дышать. Куда смотреть — на прекрасное лицо, достойное самых изысканных строк и благоговейного поклонения, на то, что просвечивало под намокшей тонкой тканью, или на фрагмент люлицзя, так заманчиво поблёскивающий в изящных руках — он бы каждый палец, каждую косточку обласкал губами? «Блестяшка!..» — простонала несносная внутренняя птица. Вэнь Кэсин мужественно отвернулся от соблазна, но сорока внутри продолжала стенать. — Мне это не нужно, можешь забрать, — сказал Чжоу Сюй — раз уж ему нравилось так себя называть. Протянутый фрагмент кристальной брони красиво переливался в мягком свете костра. Если до того Вэнь Кэсин не мог отпустить Чжоу Цзышу, потому что нашёл недостающий осколок памяти и души, то сейчас понял, что повстречал свой идеал. «Мне? Моё?..» — почти растерянно спросила внутренняя птица. Ну конечно, ей всяк хорош, кто блестяшки дарит. Но… словом, на сей раз Вэнь Кэсин был с ней согласен. Красивый мужчина, при деньгах, блестяшки, тьфу ты, люлицзя дарит — нельзя допустить, чтоб ещё кто-то его увёл! Вэнь Кэсину раньше никто ничего не дарил...

* * *

На рынке было очень, очень много яркого, красивого, блестящего и вкусного. Внутренняя сорока не затыкалась вообще. Ну или это Вэнь Кэсин не мог молчать, то и дело дёргая Чжоу Цзышу за рукав, подтаскивая его то к одному прилавку, то к другому, пробуя то и это, честно стараясь не хватать все подряд безделушки. Впрочем, он не забывал тихо уточнять цены на продукты и запоминать их — за провизию отвечал двор тётушки Ло, но даже в цзянху торговцы не слишком охотно вели дела с женщинами. Лю Цянцяо, которая заклинателем не была, но кое-что умела, опять придётся маскироваться под мужчину, а владыке надо выбрать время и взять у неё пару уроков. Он пока не придумал, для чего, и уж девицу точно не станет изображать, — но непременно пригодится. Нежная арбузная мякоть, ещё не успевшая нагреться от солнца, выглядела ужасно соблазнительно. Почти так же, как губы а-Сюя… ладно, об этом Вэнь Кэсин подумает позднее. А-Сюй упрямо отказывался разделить угощение с ним и начал вдруг снова шарахаться от прикосновений — почти брезгливо, и это было обидно. Оставалось заедать сладким и цитировать стихи. Хорошо ещё, что а-Сян он дал пару важных поручений заранее — и она не видела его таким, а деньги тратил не свои. Сорока и так удавиться готова была из-за того, что он подпустил близко и позволил украсть кошелёк — с фрагментом люлицзя, подарком а-Сюя, Вэнь Кэсин с сорокой не сумели заставить себя расстаться, и вору повезло, что отделался сломанной рукой — надо было, чтоб он распустил слухи о броне. — Такой мастер позволил срезать у себя кошелёк? — недоверчиво прищурился а-Сюй, когда Вэнь Кэсин картинно огорчился и чуть ли не руки принялся заламывать, и даже не окружающим. — Я не убиваю до завтрака! — оскорбился Вэнь Кэсин. Убивать при а-Сюе в свете дня было немного неловко. — То есть все эти сладости, на которые ты потратил мои деньги… — Сладкое, — наставительно сказал Вэнь Кэсин, — портит аппетит. Так что теперь до обеда я завтракать не буду. А-Сюй снова возвёл глаза к небу. Вэнь Кэсин очень подозревал, что небеса, к которым возводил прекрасные глаза его чжицзи, над ними ржут, как вон тот крашеный мерин, которого торговец пытается выдать за трёхлетку. Нет, сладости — хорошо, но покупать каждую заколку или шпильку, и вон ту подвеску на пояс (в ответ на несчастный взгляд жестокий а-Сюй немедленно заявил, что его, Вэнь Кэсина, не знает и вообще, а если бы знал, всё равно бы не купил), и вон тот разрисованный веер — бессмысленно, после первой хорошей драки всё равно придётся менять, кровь не отчистить, — это никуда не годилось. Ему ещё а-Сян замуж выдавать! «Блестяшки!» — стенала сорока, и чтобы заглушить её и отвлечься от украшений и безделушек на прилавках, Вэнь Кэсин упоённо цитировал вслух стихи. В перерывах между покупками. Милый а-Сюй хмурился, но всё ещё платил за сладости, как платит добрый супруг за жену… Вэнь Кэсин заслуженно считал, что перед его обаянием устоять невозможно. Призраки подтвердят. На самом деле, конечно, платил, чтобы не привлекать лишнее внимание скандалом посреди рынка. Сорока, эта помесь бешеной белки с драконом, всячески экономию одобряла. Изящные одежды, прекрасная погода, прекрасный мужчина рядом, никаких детей и много сладостей — словом, хотелось как-то выразить, что чувствовал. Несмотря даже на слежку, которую Вэнь Кэсин не видел, но чуял всей попорченной шкуркой — фрагмент брони по-прежнему вызывающе поблёскивал у него на поясе. Дурное настроение выказывать было проще: сломать кому-нибудь шею — и вот уже ничего объяснять не нужно. Оставались стихи, потому что поэты сказали куда красивее, чем мог бы он — ему привычнее запугивать. — Как сорока, — Чжоу Цзышу, которого снова подтащили к прилавку, в очередной раз возвёл глаза к небу — можно подумать, тому было хоть какое-то дело до людей и тем более — призраков. Вэнь Кэсин оскорбился и процитировал: «Наша жизнь стремительна, быстра, Соткана тревогой и тоской, А отдохновенье - только миг, Незаметный в суете мирской» [1] Может же он хоть чем-то радовать себя в этом жестоком мире?! Знали бы все вокруг, чего ему стоит бороться с внутренней сорокой, требующей «блестяшку сюда, и ткань вон ту, блестит на солнце красиво, и вон те камушки, украсить ими те парадно-демонические одежды с золотой вышивкой, и шпильки с подвесками», и одеваться со вкусом и сообразно статусу, не позволяя роскоши переходить в вульгарность! И как вообще мыслить ясно и стратегически, если ты мало того — главный безумец в округе, так ещё тебе в уши орёт несносная птица?! Конечно, яркие наряды куда лучше проклятых шрамов, заодно хорошо отвлекают внимание от изъеденной ненавистью сути. — Потому что не умолкаешь! — припечатал а-Сюй. — Тогда мой голос для тебя обернётся удачей! — немедленно парировал Вэнь Кэсин. [2] То есть против нарядов а-Сюй ничего не имел?.. От этого почему-то стало тепло. Сорока тоже довольно распушила перья: «Красивый!» — Для меня удачей будет, если кто-то наконец начнёт платить за себя сам! — не остался в долгу а-Сюй. Сорока и Вэнь Кэсин почти обиделись. Сорока вообще траты не любила — разве на блестяшки; она, как белка, норовила всё тащить в гнездо, то есть дом. А Вэнь Кэсину нравилось, что прекрасный мужчина платит за него, и вообще, за него платили впервые в жизни. — А-Сюй! Как такой прекрасный человек может быть таким мелочным! — Краса моих лопаток и прочих частей тела, — выразительно сказал Чжоу Цзышу, снова закатывая глаза, — не отменяет того, что я не помню, чтоб женился! Предваряя твою реплику — из тебя вышла бы дурная жена! Вэнь Кэсин с сорокой на рвущемся «ты ещё не пробовал» всё же с трудом прикусили язык, надулись, но над идеей призадумались. И над пополнением кошелька тоже, потому что траты предстояли немалые, а денег вечно не хватало. Дай сороке волю — она б сама караваны грабила, не дожидаясь призраков. Да, не только яды и настойки всяческие продавали — росли в Долине редкие травки, а тётушка Ло неплохо справлялась (тех денег, впрочем, и девочкам не хватало), и а-Сина в своё время к этому пыталась приставить, матушка-то его была мастером ядов и заставляла рецепты заучивать наизусть, только он от сушёных измельчённых трав и едких запахов кашлять начинал — обжёг тогда горло Супом. Но рецепты вспоминал исправно. И торговцев грабили, и прямые связи с контрабандистами имели, тайными тропами их проводили — надо ведь на что-то Долине кормиться, коли некому сеять и пахать (эти разбойники, негодяи и убийцы совершенно не умели работать!), владыке — красиво одеваться, а у него ещё дочь, между прочим! Эти молоденькие девушки — сплошные траты! И приданое, опять же. Разумеется, прямо так, в красных одеждах и масках призраки ни на кого не нападали (очень удобно: снять привычные всем одежды — и никто не узнает, что это призрак, и тем более — какой там у него ранг). Тем более что в десятке демонов были те, кто знал толк в маскировке и немного в заклинательстве — глаза там отвести, напугать, отвратить, соорудить ловушку. Иногда призраки наоборот, караваны охраняли. Будешь слишком увлекаться грабежами — кто-нибудь из власть имущих заинтересуется. А если уж вечно устраивающие свары меж собой Школы (не без тихого участия Долины, конечно, которой ссоры их выгодны) вдруг объединятся, то рано или поздно следы приведут их к Долине и её Хозяину. А-Сюй всё же немного оттаял (касаться невзначай руки, приобнять за плечи — главное, вовремя отскочить, — наивнее улыбаться, шире распахивать глаза, при первой возможности встать ниже него и взглянуть снизу вверх* и вообще являть собой впервые отпущенного с поводка щеночка, и это было нетрудно, потому что так он себя и ощущал), начал едва приметно улыбаться — может, его веселило, что спутник, как дети и девушки, падок на яркое и сладкое. В Долине нет торговых лавок и не до сладостей — только и ломаешь голову, как двор свой прокормить да девочек приодеть, пока эти девочки тебя самого не отравили от огорчения, и хотя бы один нормальный счетовод — последнего он в прошлом месяце придушил за воровство, а предыдущий до сих пор заикался после разговора с тётушкой Ло. Ничего красивее той улыбки, готов был поклясться Вэнь Кэсин, он в жизни не видел. И, кажется, вино больше не спасёт, потому что он уже захмелел и потерял голову. *когда в серии с прогулкой по рынку Вэнь Кэсин встал так, чтобы взглянуть на Цзышу снизу вверх, возникают подозрения, что он это делает специально — как на призраков он подчёркнуто смотрит с возвышения, сверху вниз. Эта зараза продумывал каждый жест.