Сорока и прочие неприятности

Призракам положено, разумеется, всё тёмные дела творить под покровом ночи, именно потому Вэнь Кэсин дождался сумерек. Покрутился немного возле Школы, куда они с а-Сюем так удачно пристроили ребёнка, послушал, что говорят в покоях хозяев. Признаться, благостная физиономия Чжао Цзина вызывала такое отвращение, какого он давно не помнил за собой; а может, он слишком долго носил маски сам, чтобы не научиться различать их на лицах других. И не то чтобы Шэнь Шэнь вызывал у него больше симпатии — этакий образцовый герой без капли мозгов, крепким орешком казался только Гао Чун, но и тот — вояка, не интриган, и Чжао Цзин так явно и легко играл ими обоими, что, похоже, угробил бы их и без помощи владыки Долины Призраков, и дело не в том, что Вэнь Кэсин не верил людям или ненавидел Альянс. Кто-то ведь напал на дом Чэнлина… И несмотря на все усилия, концов до сих пор найти не удалось. Интуиция, впрочем, в голос вопила (потому что ищи, кому выгодно!), что самый безобидный и любезный до отвращения из братьев Альянса сыграл в этом не последнюю ноту. Для того нужна сила; за владыкой стояла Долина, у Хэлянь И, бывшего хозяина Чжоу Цзышу, был Тяньчуан, но кто стоял за Чжао Цзином? В раскладе сил в цзянху были Альянс, затем — школы помельче, были Скорпионы — то ли наёмники, то ли чья-то личная маленькая армия, и не следовало убирать из расклада Тяньчуан, потому что бывший глава был здесь. Вэнь Кэсин не верил, что с поста главы уходят в отставку живым — как и с поста владыки призраков, и а-Сюй старательно маскировался, пока сам Кэсин не уверил его, что без маскировки — куда лучше, и думать о том, почему к нему прислушались, он сейчас не будет, это лишнее. Добыть скорее всего не существующие сокровища Арсенала стараниями Вэнь Кэсина, на досуге сочинявшего незамысловатые, но привязчивые песенки, желали очень многие, и едва ли Цзинь-ван остался тут в стороне. А-Сюй был не менее искусным лжецом, чем сам Вэнь Кэсин, и у них было много тайн друг от друга, но присутствие а-Сюя здесь совершенно точно не было заданием. Мог ли а-Сюй знать, что владыка Долины пожелает найти того, за чей образ держался маленький а-Син, пытаясь не сойти с ума окончательно, пытаясь верить, что когда-то у него была иная жизнь? Желание верить отметало прочь все доводы разума. А-Сюй просто был а-Сюем и всё ещё почему-то терпел его и позволял быть рядом. Может, он немного любил птиц, даже если сорока ему попалась исключительно непутёвая. Вэнь Кэсин попробовал было пробраться внутрь главного здания — если хватало умения выживать восемь лет владыкой среди призраков, то хватит и обойти стражу — обычных людей. И если б Чэнлин ночами спал, всё бы обошлось. Но он не спал, бродил по двору и с кем-то там повздорил. Вернее… дети ничуть не менее жестоки, чем взрослые, они безошибочно добивают слабого, пробуют на излом. Наверное, Чэнлин не умел за себя постоять, потому что прежде были те, кто его любил и защищал. У Вэнь Кэсина давным-давно не было никого, и потому, может, отозвалось это в сердце особенно остро, и пришлось сперва зажмуриться и напоминать себе, как дышать, и потом — что детей он не убивает, а птенчику... Чэнлину следовало научиться давать отпор самому, даже если Вэнь Кэсину отчаянно хотелось его забрать отсюда. Но если тот не научится сам — его съедят раньше. Наверное, всё это немного вывело его из равновесия — держать собственную эмоциональность, особенно после слишком частого накручивания себя для явления сумасшедшего Вэнь перед призраками, в узде получалось не всегда, — и даже почти буквально, потому что он оступился на крыше, уронив пару сдвинутых, чтобы удобнее было слушать, черепиц (к сожалению, никаких планов по завоеванию цзянху подслушать не удалось), и привлёк внимание стражи. Обычно руки он берёг — потеря подвижности пальцев помешала бы использовать веер (что гораздо практичнее, чем нож или меч — неожиданность, скорость и возможность не сокращать дистанцию, и дело не в том, что его веер — непрост, а он сам глупо не может простить бездушному оружию смерти родителей), да и невозможность играть на флейте означала, что он останется один на один с собственным безумием и вероятным искажением ци, по грани которого пока умудрялся проходить. Но чрезмерно бдительные стражи просто не оставили ему выхода! Веер — слишком узнаваемо, и не то чтобы какое-то оружие вообще нужно было тому, кто сам — оружие. Право слово, лучше бы свидание под луной у него было кое с кем другим. Убить было бы проще, чем играть в догонялки, но… здесь же сейчас жил Чэнлин. Часть стражи последовала за ним, пока он по-лисьи путал следы, петляя по улочкам и перемахивая по крышам через узкие переулки, укрывался в тени стен и даже случайно вломился к кому-то во время купания, сбив ширму и заодно смахнув со столика пару флаконов. Пришлось учтиво извиняться перед юной девицей возраста Гу Сян и заверять, что у него уже есть объект привязанности (сорока мечтательно поддакивала внутри, треща что-то о «самой лучшей блестяшке»). Кажется, юная госпожа куда больше обиделась на это, чем на то, что её застали в таком виде, и снова пришлось уносить ноги, пока его не утопили в бочке для купания (цветочные масла в воду для купания, судя по запаху, добавлены были дорогие и качественные). Эти юные девицы — сплошной кошмар, — подумалось сокрушённо. И вообще, куда смотрят её родители, когда в комнаты вламывается владыка призраков?.. Конечно, стражники не были достаточно хороши, чтобы поймать призрака (будь у них получше обоняние, они б вычислили его по одному горьковатому запаху цитрусового масла из случайно раздавленного флакона; он не любил цитрусовые масла), и Вэнь Кэсин, уведя их на другой конец города, оставил там. Этой ночью у него были ещё дела. Здесь входить тоже пришлось через окно, потому что хозяин дома не мог поручиться за слуг, добрую половину которых нанимал заждавшийся наследства муж старшей дочери. — Уважаемый целитель повстречал кого-то, кому не понравилось его лечение? Порой Вэнь Кэсин очень жалел, что образ целителя не позволяет ему просто бить людей так, чтобы они теряли сознание и молчали. И не мешали ему. — Иногда целитель сталкивается с… определёнными трудностями, — коротко и не слишком вежливо ответил Вэнь Кэсин, бесцеремонно оставляя лекарскую сумку — набор акупунктурных игл, моток шёлковых нитей для зашивания ран, пара кривых игл (и тонкие щипцы для их удерживания) для того же, пара лекарских ножей и склянка с обеззараживающей настойкой, некоторые травы и безобидные пилюли, потому что люди отчего-то куда больше доверяли пилюлям, чем одарённости самого целителя, — на низком столике, едва не скинув явно дорогую вазу под укоризненное стенание сороки о "блестяшках". Правду говоря, разбитые руки действительно не подходили целителю. Слишком буйный больной, серьёзно? Не то чтобы Вэнь Кэсин любил это дело, но прежнему Владыке Долины, который знал, кто его родители, хотелось иметь собственного ручного целителя, и науку а-Сину вбивали очень хорошо. Вэнь Кэсин учился целить у старого полусумасшедшего Призрака, который никогда не говорил, как оказался в Долине (но слишком хорошо владел ножом для того, кто следовал заветам предков и не нарушал целостности чьего-то тела), и убивать — у самого Хозяина Долины. Терпел удары хлыста, считая каждый, твердил названия и свойства трав, и время, в которое их следует собирать, и названия животных ингредиентов, и даже минералов, и правила их обработки, и приготовлял нити для зашивания ран. Старого сварливого Призрака не впечатлили его невеликие знания, и, может быть, Кэсин ненавидел бы наставника чуть больше, если б ему хватало на это сил. Его мучили головные боли, ненависть к убийце родителей была слишком большой для маленького а-Сина, и если бы не украдкой скользнувшая по волосам ладонь Ло Фумэн, подсунутый одной из её подопечных кусок, и простенькая флейта, так долго не желающая петь в его руках, — он сошёл бы с ума прежде, чем научился медитировать. Может быть, будь он старше, сумей завоевать доверие Хозяина Долины — отравил бы его, но осквернять наследие родителей не хотелось. Матушка, впрочем, он верил, не осудила бы, мастер ядов была куда менее миролюбивой, чем отец, и обид никогда не прощала. Но он не был целителем, пускай и умел целить (правда, перед тем порой приходилось подолгу медитировать, его инь вечно перевешивала светлую ян, потому что едва ли над большинством целителей издевались в детстве, и едва ли они шли путём призраков), а потому убил Хозяина своими руками. Вэнь Кэсин носил маски, как иная лиса, но терпеть не мог маскировку, потому что на самом деле единственным, что осталось от родителей, была не их слава, но он сам, непочтительный, недостойный сын. И хоть как-то покушаться на дарованное родителями... Однако нельзя было не признать, что в толпе ему затеряться нелегко. Что бы ни думали окружающие, он мог быть менее заметным, ведь сними яркие одежды и опусти глаза (Кэсин ни перед кем не опускал взгляда с тех пор, как своими руками убил прежнего хозяина Долины) — и никто уже не узнает богатого и чуточку развязного молодого господина. Никто из тех, кого и так можно не опасаться. Тем более далеко не у каждого волосы заметно отливают медью, куда сильнее, чем можно было бы учтиво не замечать, и даже удивительно, что Чжоу Цзышу ни слова ему об этом не сказал. Разве не верил ни капли, как не верят лисам... Словом, Вэнь Кэсину не хотелось быть узнанным, и целитель, который мог вытащить едва не из Диюй, приходил, как истинный призрак, глубокой ночью, и лишь при условии соблюдения тайны. И никаких имён! Иначе от Диюй болтуна и всех причастных не спасла бы ни одна стража, а несмотря на видимую молодость для целителя и приятную внешность, Вэнь Кэсин умел быть убедительным даже без демонстрации безумия. Нет, он не запрещал рекомендовать целителя проверенным людям, иначе пациентов не было бы совсем, а отчаявшиеся люди не жалели денег, которые Вэнь Кэсин тратил на себя и Гу Сян. Он умел, но не любил составлять лекарства и яды, а лечил в основном при помощи собственной ци, иногда помогая себе иглами, чтобы перенаправить потоки ци пациента, или же музыкой флейты, благо изучил достаточно исцеляющих мелодий, пообещав тому, кто его учил, не использовать музыку как оружие, что было куда легче, чем ею лечить, и слово своё держал. Не потому, что дал его, а потому, что убивать музыкой казалось варварством, и сама мысль где-то внутри отзывалась яростным протестом. В конце концов, было время, когда у него ничего не было, кроме незамысловатой мелодии плохонькой флейты. Жаль, что а-Сюй упорно не желал подпустить его достаточно близко, чтобы можно было хотя бы поставить диагноз, но аура его выглядела, как у тяжело больного, а болезненные пятна на ауре в тех местах, где затруднялось течение потоков энергии, приводили в недоумение. Все касания будто невзначай не помогли определить природу его внутренних ран, нужен был полноценный осмотр, но кто такой Вэнь Кэсин, чтобы целить кого-то против его воли! То, что пациента его планомерно травили, используя довольно редкое сочетание трав и минералов, которые вкупе с очень дорогим сортом чая с определёнными добавками и образовывали яд, оказалось определить не слишком сложно. Именно потому, что у самого Вэнь Кэсина баланс инь-ян был нарушен в сторону тёмной энергии, подобное он чуял очень хорошо. Он смешал несколько порошков из тех, что у него были с собой (не совсем то, но на время поможет) и велел заварить кипятком, после достав из сумки иглы. Поправив исказившиеся потоки в меридианах с помощью вонзённых в нужные точки игл и собственной ци, записав рецепт нужного травяного отвара для окончательного вывода яда из крови и внутренних органов и порекомендовав правильное питание (не зря он в своё время добыл те бамбуковые дощечки с трактатами древних целителей, в конце концов, он интересовался не только искусством внутренних покоев), Вэнь Кэсин распрощался с благодарным пациентом, забрал щедрую награду (не только деньги, но и одна редкая книга) и отбыл так же, как и вошёл. Что же, по крайней мере, на наряды для него и Гу Сян хватит. И на комплект для а-Сюя, потому что эти его одежды были ужасны и оскорбляли вкус Вэнь Кэсина. Хотя бы использовать более дорогую и мягкую ткань, которая так приятно льнёт к телу при каждом движении, ласкает, будто руки возлюбленного… Будет очень приятно об этом думать. Вэнь Кэсину очень хотелось увидеть а-Сюя в подобающем его красоте наряде. Что-нибудь с вышивкой серебром, серо-синее, или, может быть, голубое… Новым нарядом, пошитым точно в срок, сорока осталась довольна, всячески пушилась перед внутренним взором и разворачивала, будто чёрный веер, хвост, отливающий зеленью на солнце. В тон тёмно-зелёному пао. Птица вообще всячески одобряла бело-серебристое и всё оттенки зелёного. На чёрное не соглашался уже Вэнь Кэсин, хотя ругаться с собственной внутренней птицей и впрямь признак безумия. Разбудить а-Сюя поутру оказалось делом нелёгким, но Вэнь Кэсин привык все трудности запугивать так, чтоб они сами от него ноги уносили, так что справился и, спасибо умеющей трещать без умолку птице, даже убедил сходить с ним вдвоём полюбоваться пейзажами с пагоды. О том, что это свидание, он благоразумно не упомянул вслух, но раз а-Сюй его не попытался убить, проснувшись (только угрожал), и даже пошёл — значит, согласился. В конце концов, если уж владыка долины может себе позволить ходить по пятам за… своим прошлым, то может и на свидание его позвать. Вид с пагоды и впрямь открывался прекрасный, а четверо неразлучных мудрецов и плечо а-Сюя рядом, и едва приметная ласковая улыбка заставили задуматься о возможности быть рядом с чжицзи не когда-нибудь в следующей жизни (если он вместо того не будет сам демоном грешников в Диюй гонять или не переродится вздорной птицей), а в жизни этой. Наверное, помимо благодетеля Вэнь и целителя Вэнь пора обзаводиться романтичным Вэнь Кэсином. Сорока недовольно взъерошилась, и пришлось её заверять, что уж без неё-то никуда. Ни одному из Вэнь Кэсинов. Должен же кто-то следить за расходами и нарядами! — Тебе лишь бы чужие деньги тратить, — беззлобно бросил Чжоу Цзышу, покупая, однако, на ближайшем прилавке Вэнь Кэсину орехи в меду в ответ на лучший его жалобный взгляд, и хвала всему на свете, что его подданные таким владыку не увидят. Впрочем, они бы не поверили бы. Или заявили, что с ним не знакомы. — Что, сегодня опять позволил украсть кошелёк, потому что не завтракал? — Это было вчера! — возмутился, трепетно прижимая к груди бумажный пакет, Вэнь Кэсин, который вообще-то и не ужинал — вернувшись скорее рано, чем поздно, он с облегчением распустил собранные в узел слишком приметные волосы, привёл себя в порядок, залечил разбитые костяшки, а потом до рассвета играл на флейте, чтобы облегчить а-Сюю сон, и голову всё ещё немного вело от недосыпа. Потому сегодня он принял максимально безобидный вид — настроения напрашиваться на неприятности… или позволять неприятности этой случиться с кем-то не было. — А сегодня завтрака у нас не было, потому что кто-то слишком долго вставал поутру… полностью. Не то чтобы сам Вэнь Кэсин не спал бы вне Долины до полудня, будь у него хоть немного поменьше дел. Впрочем, птицы вообще просыпаются ещё до света, так что не высыпался Вэнь Кэсин ровно с тех пор, как обзавёлся сорокой. От тычка а-Сюя он увернулся, а негодующим взглядом его было не пронять. Человеком быть оказалось неожиданно приятно. Человек мог игриво дразнить, жалобно стенать в ответ на тычки, цитировать стихи (к тому же это неплохо отвлекало от прилавков с украшениями); не смущаясь, флиртовать (и снова получать за это, и приходить в восторг от незаметной, совсем крошечной улыбки в уголках красивых губ), мог просто присесть на лавку под навесом, разделив кувшин вина с другим — и вино от этого было слаще. Он увяз в этом солнечном дне, в этом тепле, как в меду. Если рядом с кем-то отчаянно, так, что перехватывает горло от безнадёжности и глупой обиды, хочется быть куда лучше, чем ты есть, хочется быть просто хорошим человеком, что это значит? Особенно если трудно назвать себя даже просто человеком? Сорока, нахохлившись, молчала. — Как думает а-Сюй — хороший я человек или дурной? Надо бы было молчать, пусть бы этот день длился и длился — вязкостью солнечного мёда, запахом жареных лепёшек и паровых булочек с мясом, цветочным ароматом лавки с маслами, пьянящими, как вино, строками стихов, теплом близости а-Сюя и этой мягкой лукавостью на красивом лице. Чжоу Цзышу не сказал ни «да» ни «нет»; кажется, за его вопросом о зле и добре он услыхал больше — или просто уже спрашивал себя о том же. Где-то в груди перестало давить, и на миг счастье переполнило его, как вино — чашу, и он зажмурился, пытаясь с собой справиться, подставляя лицо солнечным лучам. — Шиди… — шепнул Чжоу Цзышу. Вэнь Кэсин его отлично расслышал даже сквозь обычный городской шум — Чжоу Цзышу слишком умён и проницателен, а он ничего не мог с собой поделать и вёл себя так, будто они знакомы давно, буквально с детства, — но не подал виду, не открыл глаз. Чжэнь Янь — два десятка лет как мёртв, а Вэнь Кэсин… он просто счастлив быть здесь, рядом с тем, кто ощущается частью собственной души, и банально греться в лучах его улыбки и солнца. Не нужно ворошить прошлое, не нужно связывать Вэнь Кэсина и маленького мёртвого мальчика. Но если Чжоу Цзышу назовёт его так ещё раз?.. Отговорившись делами — Чжоу Цзышу посмотрел скептически, но не стал уточнять, прибавится ли нынче душ в Диюй, и Вэнь Кэсин почувствовал, что влюбляется ещё больше (карканье сороки было столь же скептическим, как взгляд а-Сюя), — он с трудом, буквально за шиворот утащил сам себя, оставив чжицзи на постоялом дворе. Кажется, скоро придётся усиленно заняться медитациями, потому что он уже стал хуже соображать, и явственно флиртующий в ответ, но при том держащий на расстоянии а-Сюй совсем не помогал. Как и стихи (а-Сюй так забавно закатывал глаза, что невозможно было удержаться, а цитировать Вэнь Кэсин мог весь день и ни разу не повториться — выверты искалеченной зельем памяти). Уже нет. По дороге Вэнь Кэсин поймал Гу Сян, отогнав какого-то увивающегося вокруг неё хлыща, и отправил присматривать за а-Сюем, велев заказать побольше еды и хорошенько подкрепить силы. Он всё ещё не мог позабыть голодной осунувшейся мордашки и старался следить, чтобы а-Сян хорошо питалась. Гу Сян надулась было, отлично зная, что он всегда смягчается, когда видит это личико капризного ребёнка, — нет уж, мелкая ещё с кем-то гулять! — но при слове «еда» мигом повеселела и бодро убежала, куда велели. Не на улице же у неё отчёт требовать о ходящих нынче сплетнях, большую часть которых, разумеется, запустили с лёгкой руки владыки. Гу Сян очень хорошо умела слушать, жаль — не его. Вэнь Кэсин ещё раз смерил расстроенного хлыща взглядом оскорблённого отца слишком рано повзрослевшей дочери (не для того я её растил!) и величаво прошествовал дальше по улице. В своё время злобному волчонку пришлось учиться быть владыкой, не отводить больше взгляда (не смотри в глаза, если не готов бросить вызов; здесь как с хищниками), ступать плавно, без привычной резкости движений, вздёргивать подбородок и держать осанку так, как держат её властители по праву рождения. И не позволять сороке разгуляться во всю широту натуры и навесить на одежду и волосы все украшения, до которых получалось дотянуться. Следовало договориться с аптекарем — тот совершенно отказывался покупать готовые яды и травы неизвестно у кого, и придётся не только использовать всё своё красноречие (жаль, придушить тут нельзя), но и предъявить пару нужных бумаг, иначе в лучшем случае цена будет бросовой, а в худшем — на них донесут. Одно разорение с этими документами — требовалась настоящая печать одной из Школ Альянса, потому что печать (сорока была запаслива и норовила всё прибрать к... рукам, что угодно когда-нибудь да пригодится) ныне разрушенной Долины Целителей вызвала бы ненужные вопросы. Необходимость пить с ним чай или вино удручала. Вэнь Кэсин не любил принимать что-то из чужих рук (он не взял бы и из рук тётушки Ло, с той бы сталось его отравить — чтобы не терял бдительности), и даже на постоялом дворе всё тщательно проверял, не позволяя Гу Сян пробовать первой. Это всё тоже удручало, но если в еде он был неприхотлив, то заботиться о длинных волосах и красивых одеждах в дороге было ещё печальнее, приходилось привычно выбирать меньшее из зол. Большим был он сам. Запах, вкус и признаки присутствия основных ядов Вэнь Кэсина ещё ребёнком заставила заучить матушка, а наставник-призрак приучил глядеть не глазами: отравленная еда или питьё чаще всего казались неправильными, испорченными, и это мертвенное ощущение ни с чем было не перепутать. Особенно потому, что у него самого был смещён баланс инь-ян. Впрочем, тогда же он понял, что яды действуют на него после Супа неправильно, потому что для лучшего усвоения науки составленные яды наставник заставлял пробовать на себе. Не смертельно, но плывущее сознание, дурнота и обезвоживание вещи тоже неприятные. Если б сумасшедшего старика не прикончили раньше, Вэнь Кэсин с удовольствием свернул бы ему шею. Судя по условному знаку среди талисманов для удачной торговли и отвращающих воров на навесе одной из лавок, о его визите сюда уже знали (не зря вчера прогуливался у всех на виду), и на окраине городка ждала встреча — договориться о поставке товара (были те, кто этим занимался, просто он полагал нужным порой за всем проследить сам; его считали одним из доверенных лиц, а если что и думали о степени того доверия при виде красивой мордашки, то благоразумно держали при себе… после некоторых случаев), потом вернуться в поместье тётушки Ло и принять отчёты пары изворотливых призраков... Потом можно будет порадовать себя и несносную птицу новой серебряной или нефритовой заколкой. Или резной подвеской на пояс. «Блестяшка» — поддакнула скупая сорока, которой на украшения денег жалко не было. Информаторов и шпионов у Долины хватало — владыка Вэнь восемь лет своего правления потратил не зря, — и далеко не для каждого решающим аргументом были деньги или услуги — обычные люди не слишком-то любили входящие в Альянс Школы. Не только потому, что адепты их вели себя зачастую высокомерно, но и потому, что люди вообще не любят тех, кто от них отличается положением и какими-то способностями. Владыка Долины не стал бы владыкой и не удерживал бы столько титул, если б не разбирался в маленьких человеческих слабостях. С некоторыми информаторами, несколько призрачными, исключительно глубокой ночью встречался только сам владыка — платой там были не деньги, и потом приходилось восстанавливать силы, ведь призракам, настоящим призракам, для существования требовалась энергия, и сила владыки (которой, возможно, довольно, чтобы очень быстро лишить кого-то из них этого подобия существования) им приходилась отчего-то по вкусу. Должно быть, из-за особенностей его совершенствования. Или из-за темперамента, который стольких усилий стоило держать в узде. Тётушка Ло тоже любила представления, но отчего-то планов пожара в Цзянху не одобряла и даже величала Вэнь Кэсина нынче исключительно по титулу. Хотя бы из поместья пока не гнала, иначе где б он держал свои и Гу Сян наряды, книги и лекарские принадлежности?.. Но враги и кровники сами себя не накажут, а он всё-таки владыка призраков, почти наместник Диюй в мире людей. Эту мысль он вбивал Десятке демонов уже восемь лет. Они всё ещё упирались. Зато уже почти объединились — правда, против него.