Я не должен лгать

[i]Наихудшие из преступлений не всегда те, за которые наказывают. Джордж Оруэлл[/i]

Чёрное перо скользило по пергаменту, старательно выводя буквы по сотому разу. На скруглённом «I» влажная полоса становилась широкой и яркой, как вишнёвый сок. На «s» она переливалась всеми оттенками, от ярко-красного до почти чёрного. «t» было резким и острым, как испанский клинок, воткнувшийся в чуть желтоватую кожу. Пергамент наливался багрянцем. «Я не должен лгать» источало медный навязчивый аромат. Казалось, это не чернила ложатся на выделанную кожу, а сам пергамент истекает кровью, сочувствуя наказанному. Левое запястье горело огнём и рыдало багровыми слезами. «Я не должен лгать» появлялось на коже вслед за пером, выписывающим эту фразу на пергаменте, и снова исчезало, оставляя припухлости и белесые шрамы. Несмотря на жжение в руке, буквы ложились ровными строчками, почти каллиграфичными, почти красивыми, если бы не удушливый запах крови, забивающий ноздри так явственно, что её привкус чувствовался даже на языке. Нет, это было не столь больно, как Круциатус или хук справа от Дадли Дурсля, но, всё же, он предпочёл бы никогда не чувствовать, как невидимый кончик чёрного пера скребёт по кости запястья, навсегда впечатывая в кожу неясные под кровавой коркой слова: «Я не должен лгать». – Ну, что, мистер Поттер, этого достаточно, чтобы отучить вас от досадной привычки говорить неправду? – выпуклые глаза Амбридж, казалось, вылезли из орбит ещё больше, не иначе, чтобы рассмотреть его мысли, надёжно упрятанные под черепной коробкой. – Не дают покоя лавры Волдеморта, профессор? – Гарри сам не знал, почему именно эта фраза, слитно с едкой ухмылкой, вдруг сорвалась с его губ. – Так вы даже со своим пёрышком не дотягиваете до него… – Вы слишком дерзки, мистер Поттер! – кокетливый и звонкий голос не дрогнул ни на мгновение. – И хоть я считаю ваше наказание заслуженным, я не могу позволить, чтобы вы со своим позёрством выглядели мучеником в глазах других учеников. Дайте руку! «Вы со Снейпом из одного источника черпаете вдохновение?» – хотел спросить Гарри, но он в кои веки промолчал, протягивая израненную руку. Зелье прохладными каплями оросило раны. Кровь тут же исчезла, обнажая под разошедшимися линиями порезов яркую, вызывающе розовую плоть. Экзотичный фрукт с сочной соблазнительной мякотью. «Мечта каннибала!» – фыркнул про себя парень, разглядывая неприятно выглядящие порезы. Слишком внимательный взгляд Амбридж царапнул где-то внутри. «Всё это неспроста…» – но недолго он оставался в неведении. Прохлада сменялась болезненным пульсирующим жаром, который медленно, но уверенно разрастался, завоёвывая всё новые территории. Запястье не ныло – оно горело огнём. Гарри стиснул челюсти, но мелкие бисеринки пота уже усеивали его лицо. – Мы продолжим завтра, мистер Поттер. А теперь вы свободны… – Поттер не пошевелился, продолжая сверлить взглядом Амбридж, стоящую напротив. Приземистая, бесформенная и несуразная, она так фанатично любила розовый цвет, что при взгляде на неё невольно возникала ассоциация с клубничной тянучкой, приторно-сладкой, навязчиво прилипающей к зубам и оскоминой вгрызающейся в эмаль. Кувыркающиеся на тарелочках котята за её спиной только усугубляли эти странные сравнения. «Это же надо, чтобы природа ТАК отдохнула на одном человеке!» – любили шутить гриффиндорцы в своей гостиной, украдкой поглядывая по сторонам: кто её знает, эту инспекторшу. Может, она уже навесила и подслушивающие артефакты где-то тут, прямо под их бунтарскими носами. И, правда, что лицо, что фигура – словно насмешка над любым эстетом: курчавые седые волосы и широкоскулое, изрядно заплывшее жиром лицо, выпуклые глаза невыразительного цвета и бесформенный, словно расплывшийся рот. Массивная квадратная челюсть скрыта жировыми складками бесчисленных подбородков, добавляя этой страшной женщине иллюзию мягкости, которая, впрочем, могла обмануть разве что первоклашку. «Нет, мы были неправы!» – зубы уже грозились превратиться в костяное крошево, так Гарри их стиснул. Боль пробиралась всё выше и выше, разрастаясь и пульсируя горячими комками. Но Поттер упрямо не отводил глаз от «Жабы», рассматривающей его притворно-сочувствующе. – «Природа её с избытком одарила подлостью, подхалимажем и бесчеловечностью!» – Мистер Поттер, если вы никак не можете на меня насмотреться, то я предлагаю провести завтрашнюю отработку сейчас. Что скажете? От слащавости тона чесались кулаки, а жар от неведомого зелья уже опалил плечи и стал двигаться дальше, подбираясь к сердцу. Терпеть этот огонь становилось всё сложнее. Гарри с трудом разжал зубы. Плодом его невероятных усилий стала сипло выговоренная фраза: – Доброй ночи, профессор! – но в тишине класса это прозвучало как: «Авада Кедавра, Амбридж!» – и Поттер стремглав выскочил вон. Дверь за ним захлопнулась с тихим, мелодичным скрипом. Ему даже удалось сделать пару шагов по безлюдному коридору, прежде чем осесть безвольной кучей тряпья и плоти в тёмном закоулке. Но испытания этого вечера ещё не закончились. – Вы совсем страх потеряли, Поттер! Пятьдесят баллов с Гриффиндора за прогулки по замку в нетрезвом виде! И недельная отработка! Вставайте, Поттер! – ледяная ладонь Снейпа стиснула плечо клещами, но эта боль была ничем по сравнению с той, что бушевала в Гарриной груди, заставляя его сердце биться в неровном ритме. – Поттер, вы оглохли? Я сказал: Подъём! Это что такое? Поттер, Вы меня слышите? Поттер! Вот Мордред! Безвольно раскинувшееся тело подняло в воздух потоком магии, от которой защипало кожу, и куда-то понесло.