В углу

Федька ткнулся в угол лбом, чувствуя, как холод стены проникает в кости. Мама уже не плакала. Кажется, ей действительно полегчало оттого, что Федька наказан. Это должно было радовать, но Федька чувствовал противную горечь, и это означало только одно: он эгоист и сволочь, мама права. Хороший сын радовался бы, что мама успокоилась и хотя бы не катается по полу, а Федька расстроился, распереживался о своей нехорошести. Только о себе и думает. Поначалу, когда еще полыхало болью ухо, за которое его отволокли в угол, Федька оглянулся и увидел, как мама снова опасно раскачивается туда-сюда, обняв себя руками. В прошлый раз она тоже так делала, а потом повалилась на пол и забилась в конвульсиях, и младшие братья орали до икоты от страха, а Славка залезла под ванну. Эльки тогда еще не было. Федька вспомнил, как думал тогда, что мама умрет, и решил не допустить повторения этого кошмара. В тот раз папа сидел на полу и обнимал маму, пока она не перестала биться, как рыба на суше, и Федька подумал, что можно просто обнять ее заранее, не дать страшному случиться. Но мама заорала чужим голосом, голосом ведьмы из мультиков: — Стой где стоишь, дрянь такая! Если выйдешь… — Она замолчала, стиснув кулаки до белых костяшек и глубоких лунок в ладонях, задышала с хриплой ненавистью, глянула из-за шторки растрепанных грязных волос и наконец объявила: — Я уйду! Брошу вас всех, уйду к чертовой матери! В детской кто-то захныкал, и Федька вжался в стену, зажмурился, сделался маленьким и незаметным, приготовился и вовсе исчезнуть, лишь бы мама не ушла. Мама перестала плакать, а потом всё-таки ушла, но не насовсем, а из комнаты. Это было не так страшно. Федька знал, что мама рядом, слышал, как она выговаривает Славке, как с грохотом ставит таз на пол в ванной и вываливает белье из стиралки, как гремит посудой и орет на кого-то из мелких. Жизнь без Федьки шла своим чередом. Иногда за стеной слышались беспорядочные шлепки и хныканье, пару раз мама повысила голос, обещая Славке, что папа ей выдаст ремня, когда вернется. От этого Федьке стало совсем тошно. Ему ремня не обещали, просто вычеркнули из жизни — и всё. Горячая слеза покатилась по щеке, в носу отчаянно защипало. Федька стукнулся лбом о стенку, пытаясь не представлять себе, как Славку порют и прощают, а его оставляют в углу насовсем. Это же глупости! Когда папа вернется, мама ему всё расскажет, и тогда папа зайдет в комнату и объяснит Федьке, что наказание необходимо и неизбежно, а потом Федька наконец отлепится от проклятой стенки и… Дальше представлять было мучительно стыдно, но Федька всё равно терзал себя картинами грядущего наказания: вот он снимает штаны, вот ложится, чувствуя, как покрывается гусиной кожей голый зад. Надеяться, что всё обойдется простыми шлепками, не приходилось, и Федька пытался догадаться, чем ему попадет на этот раз. Может, маминым зеркальцем на длинной ручке? Оно кусачее и холодное, от него набиваются такие толстые, будто прорезиненные шишки. Или линейкой? Или всё-таки ремнем? Его Федька до дрожи боялся, но сейчас представлял почти с удовольствием. Пусть будет страшно и больно, зато потом всё закончится. Противно ныли колени и шея, пару раз Федька позволял себе почти сползти на пол, но потом всё же выпрямлялся. Нельзя садиться. Мама сказала, что уйдет, если он не будет стоять в углу. Значит, надо терпеть. За окнами стемнело. Выключатель был далеко, но сама по себе темнота Федьку не пугала. А вот то, что папа не шел, — очень. А вдруг что-то случилось? А вдруг мама позвонила, рассказала ему про Федьку — и папа решил не возвращаться домой? Действительно, зачем ему жить в доме с эгоистом и сволочью… А вдруг что-то случилось, вдруг он попал в аварию? Тоже из-за Федьки, конечно же. Отвлекся, думая про все Федькины грехи, и попал под машину. Или бог его забрал, чтобы Федьку наказать. Мама говорила, бог так делает. Нос совсем заложило, и Федька дышал ртом, сглатывая слёзы, большая часть которых почему-то лилась в горло. За стеной мама стала укладывать мелких. Папа вернулся, когда даже Славка уже уснула. Федька услышал, как он устало говорит маме: — Представляешь, сначала конференцию на час задержали, потом автобус не заводился. Как вы тут? Федька ожил, утер рукавом зареванные глаза. Вот сейчас всё закончится. Мама нажалуется, папа примет меры, всё снова будет хорошо. — Дети уже спят, — сказала мама. Папа, наверное, кивнул, и мама спросила: — Хочешь есть? Папа сказал, что хочет, и Федька вдруг понял, что и сам тоже проголодался. Но это ничего, его тоже покормят, просто сначала накажут. В комнату просочился запах жареной курицы с картошкой, дразняще повис в воздухе. Мама с папой говорили о чем-то, но слов Федька теперь не разбирал. Наконец зазвенела о мойку посуда, в коридоре послышались сначала мамины, а потом и папины шаги. Мама пошла в ванную, а папа… Федька замер, запрещая себе бояться. Всё скоро закончится. Мама не ушла, папа дома, всё хорошо. Папа прошел дальше по коридору, приоткрыл дверь детской. — Не буди, еле уложила. Дверь в детскую снова закрылась. В ванной зашумела вода, в унисон зашебуршали зубные щетки, снова зашумела вода. Раздались приглушенные смешки, перешептывания. Федьке удалось разобрать обрывок маминой фразы: — …колючий такой! Это она про папин подбородок. Он всегда за день становится колючий, поэтому мама не любит, чтобы папа ее целовал по вечерам. Или делает вид, что не любит, потому что говорит, а сама смеется. Открылась и закрылась дверь родительской спальни. Может, папа просто хочет, чтобы мама уснула и не слушала порку? Или Федька просто перестал существовать, как и хотел. Нет его, исчез, унося с собой все проблемы и печали. Вот мама и смеется… Федька ткнулся лбом в угол, и на этот раз холод достал до самого сердца.