Безнадёжный и слепой/Осторожность и смущение

Ликс могла бы сколько угодно утверждать всем вокруг и самой себе, что Рождество — воистину детский праздник, существующий в усладу детским умам и кошелькам коммерционеров, но отказать в выборе подарков друзьям она не могла. Не могла и не хотела. Избегала всячески чувства одиночества и огромного расстояния с семьёй. И нет бы позвонить, поздравить как-нибудь с наступающим, услышать теплый голос мамы, снова всплакнуть, закрывшись в ванной комнате, а после улыбаться шире Крис и не подавать виду. Мобильник лежал все так же без движения. Ни одного писка надоедливого уведомления, кои участились от слитых в сеть номеров и, что ещё хуже, фотографий из гардеробной. Может они и вправду разочаровались в ней? Поэтому игнорируют сообщения, всё ещё просматривая их, а эти галочки так насмехающе темнеют, что Ликс начинает верить в помутнение рассудка. Небось сходит с ума. И частая смена настроений тому пример… Или смена масок, ролей, черт их дери! Как же всё-таки сложно потерять себя в этой индустрии. Стоит ли останавливаться на полпути? Совершить совершенно иррациональное другим действие и исчезнуть, чтобы все поволновались, показали свое беспокойство, в конечном итоге начиная прислушиваться к ней. Разве сложно уделить пару минут внимания? Ей тоже тяжело. Ей перманентно больно от любого комментария и кажется, что личность рассыпется по этой кафельной укладке блевотного цвета. Потерянная, парочку дней назад, она лежала на такого же цвета простынях и подыхала от жара, пока менеджер согласовывал ее появление на сцене, уверяя директора в скорой поправке. Правда, плюнуть этой индустрии в лицо хочется сильнее, чем в лицо Бинни, пусть и в шутку, смеющейся над кривыми прядями, которые Ликс срезала от злости к себе и на других. Однажды жжение в грудине настолько разрастется, что все органы полопаются как воздушные шарики. Однажды она сдерет собственными ногтями кожу и явит свое уродство наружу: все бешенство наружу выйдет и каждый узнает ту горечь, а после отравится ей. Всё-таки заслуживать наказание не нужно, оно само тебя найдёт и поверь, расплатишься каждым седым волоском. Ликс хоть бы дожить до нового года, не померев от стыда за неудачи и слова, которые не стоило бы говорить кому попало. Неправильно ли то, что она желает читать мысли других, чтобы ладить с большим энтузиазмом и понимать? Просто знать, а не догадываться о взаимности, нужности и необходимости в группе, где сформирован состав… Голова взорвется от вопросов. Серьезно, ещё пара минут душераздирающего самоанализа и поклясться в сохранности хрусталя на полках, она не посмеет. Лишь бы физическая сила помогла выйти эмоциям. Только бы стало легче. Назовите кто-нибудь цену за спокойствие и умиротворение! Скажите, что сделать! Хоть голову Джупа на пике — всё. Уже всё перестало иметь значение, а копание глубже равносильно вырытой могиле, Господи. Почему мама не звонит? И рука как бы опасливо тянется к дисплею, словно тот током шибанет и воспоминания — хорошие и плохие — разом исчезнут, а может и к лучшему? А клетчатый плед послужит мягкой подстилкой на том свете. Ликс спешно укутывается в него и подальше отодвигается от стола, мысли же ползут к ногам и чёртова хватка этой навязчивости укрепится на шее. Ей хочется спросить, испытывает ли такое кто-нибудь из девочек? Плачут ли они по ночам, зажимая себе рот так, что на утро кровоподтёки на щеках образуются? Разделят ли ее боль? Обречена ли быть одинокой навсегда маленькая Феликс или же уготовано светлое будущее, зависящее только от ее выбора? Ноги немеют от холода, а руки снова затекают и понемногу начинают краснеть. Неужели двадцати пяти градусов недостаточно, чтобы согреться или даже тело сопротивляется жизни? Нет, нет. Сражаться ее научили ещё в детстве, а опускаться стоит только при желании оттолкнуться, зачерпнуть кистями воды и всплыть, ощущая себя новым человеком. Совершенно другой. До безумия свободной. Трясущейся от холода и пронизывающего ветра. И снова кидает из воспоминания туда-сюда. Надо же что-то делать с ситуацией. Немедленно. Правую ногу тут же сводит судорогой, а из лёгких воздух сипами и всхлипами вылетает, словно птичка подраненная. Натянув носок от себя, Ликс жмурит глаза, сжимая плед и откидываясь на мягкую спинку, благо, на нее никто ещё не накидал своих шмоток. Все же через неприятные ощущения и пятна перед глазами от систематического недоедания, она поднимается, цепляясь руками за любую попавшуюся по пути опору и шарит глазами по коридорам, пустым комнатам в поисках того, кто выслушает. Ей бы иметь, как Лино, кошек, чтобы в время удобное обложиться, словно защитной стеной от мира опасного и жестокого, а после уснуть, мило посасывая. Ей бы уметь как Бинни спускать ярость в качалке, тренируясь до убийственного чувства эйфории, что под глазами звёздами мерцает и кружит голову мимо препятствий. Или как кто-нибудь совершенно другой, несомненно лучший, чем она. Ступает на носочках по коридорам, страшась души спящие потревожить и нарваться на неодобрение, которое помучает ее недельки две. Не меньше. — Гуляешь? Оглядываться не нужно, чтобы узнать голос Хенджина. Вздрогнуть от уже привычного касания к ее плечу, удерживающего от встречи с скользким полом в разводах от чужих ботинок. Ещё бы он удосужился снять обувь, если бы мыл этот самый пол. Почувствовать бы злость на него, но не получается. Как-то получилось, что Хён ассоциирует строго с ярким солнцем и безразмерным чувством комфорта, которого не хватает в последнее время. — Ага. В ней сил нет ни на что. Тянет на дно и лодыжки сковывает все сильнее. Ещё чуть-чуть — послышится сдавленный крик, а после темнота. Разом выкачали и выжали, как лимон. Кисло на языке, вяжет и выплюнуть хочется внутренности. Разодрать бы все ранки и спустить с себя шкуру, сменяя своё обличие на другое. Так некомфортно в своем теле, что выть хочется от каждого столкновения с зеркалом. Это ненормально, раз за разом презирать себя по мелочам, а после улыбаться. Поговори с ним, — молит здравый смысл. Хенджин же, словно читая ее, как открытую книгу делает шаг вперёд, перекрывая путь к дверце, за которой она скроет всё больное. — Плохо? — Очень. Словами не передать, как комкает изнутри всеми обещаниями, данными и неисполненными. Как рвет из крайности в крайность от злости на окружающих людей. Как ненавидеть научилась за последнее время, спуская всю себя на бесполезное дело. Они над ней все измываются. Уже не приходится Ликс делить людей на плохих и хороших. Все плохие, отвратительные, мерзкие и противные, как она. Себя ненавидит и проецирует на других. Остановите, поймите и утешьте. Спасите от саморазрушения! Доводит до точки кипения и вечно склоняется из перфекционизма в мазохизм, редко выходя из этих скитаний целой. Хенджин берет за руку, нежно поглаживая пальцем тыльную сторону ладони. И честно, Ликс хочется разорваться от всей нежности и благодарности, нахлынувшей разом. Хочется ответить тем же в полной мере и отдать ему всё своё время, ресурсы, лишь бы помогло. Только бы он чувствовал себя лучше. — Мне тоже. Одиночество гложет. Слушает, не перебивая, обрабатывает слова, перекручивая в голове тысячи раз и мысленно добавляет: «меня тоже». У них слишком много общего и порой это раздражает, пугает и загоняет в угол. Ведь кому-нибудь надоест беготня. Они обязательно когда-нибудь расстанутся и перестанут общаться. Ликс уверена, что станет этой причиной, ведь идеальные, такие, как он, не бросают и не делают больно. — Я тебе нужен, Ликс? — она стремительно оборачивается и застывает, чувствуя, что скоро разрыдается. Конечно, конечно! Какие вопросы, если раз на раз не приходится придумывать новые техники помощи его состоянию. Если она лопатит книги по психологии, запоминая самое важное, подчёркивая и забивая на сон. Приоритеты расставлены. Хенджин стоит перед ней, весь сжатый и до одури мягкий, как глина. Каждый может слепить то, что захочет, только вот он останется таким же, да с временем потрескается от ненависти. Ликс предотвратит влияние на него. Сможет уберечь и скрыть от влияния внешнего воздействия. Ей обязательно хватит сил и, может быть, она получит то же в ответ. — Очень, — вторая ладонь находит его. Ликс делает шаг плавно, не спугнуть пытаясь и свое сердце, и маленького мальчика без детства, любви и злости, — очень нужен. Даже не представляешь как… Не сдерживаясь он содрагается раз, другой и полноценно уходит в истерику, опускаясь на колени перед ней, лишь руки держат за голени в немой просьбе «не уходи». Она останется. Всегда останется. — Я не уйду, слышишь? Я буду рядом, — обхватывает за шею и в глаза посмотреть заставляет, следя за каждой стекающей слезинкой. Заставить бы их испариться и вновь даровать этому миру улыбку и морщинки около глазниц. Хенджин умирает на одном месте, а Ликс его дышать заставляет и каждое слово, как спасительный воздух. Он нашел ее среди других соломинок, но зацепиться не успел — прошибло сердце насквозь. Земля под ногами будто шатается, а он справиться не может, ведь кренит корпус из стороны в сторону. Она заботливо обнимает, по волосам нежно поглаживая, растирая холодной рукой его заледеневшую спину. Ему тепло. (Не) впервые за всё время он начинает чувствовать себя нужным и необходимым этому миру, полному таких же людей, с такими же способностями. Но Хенджин особенный. Для Ликс уж точно. Вся суть ее сейчас трепещет и тянется, ведомая, к предназначенному пути. Выбранному лично ей, без всяких примесей. Это правильно. Так, как надо. — Я тоже. Тоже буду рядом, — отвечает решительно, трясущимися губами шепча и всхлипывая так взволнованно, что Ликс сама срывается, разделяя с ним всё. И даже больше.