Над уровнем боли

      Правил у Юнги немного: он контролирует её гардероб и внеурочное от университета время; обязательные получасовые созвоны вечером, где Джэрён рассказывает как провела день и как себя чувствует. Ничего тяжёлого и ровно ноль сексуального подтекста. Но, отправляя фотографию своего наряда в четверг, Джэрён чувствует немоту в пальцах и испарину, ползущую вверх по позвоночному столбу. Отследить, что конкретно её возбуждает — ультимативно короткая юбка в клетку с обтягивающей водолазкой или факт того, что сегодня вечером он увидит её в этом наряде — не получается. Голова забита и если бы предстоящими занятиями, да хоть тем же Чонгуком, то было бы привычно, но мысли крутятся вокруг Юнги, который всё тянет с одобрением наряда.       Джэрён подумывает открыть шкаф, потому что опять не угадала с нарядом, хотя за пять дней начало казаться, что поняла его вкусы, как вдруг раздаётся сигнальная трель катока. suga: «хорошо».       Она морщит нос, чувствуя некоторую досаду, ползущую улиткой вверх по глотке: мог бы и комплимент какой-нибудь сказать.       Пары в университете тянутся, словно раскалённая на солнце жвачка от асфальта к ботинку — очень долго, мучительно и конца им не видно. Джэрён пропускает щебет Хваён о новом парне мимо ушей, ковыряет ложкой рис в столовой и сверлит взглядом экран мобильника, потому что время контрольного сообщения.       — Эй, — выталкивает её в реальность голос Чонгука. Джэрён сразу переключается на лучшего друга и смотрит с непониманием, пока тот кивает ей на поднос с едой. — Ты махаешь ложкой мимо тарелки с момента, как я зашёл в столовую. Что-то случилось?       Джэрён сводит брови к переносице, всерьёз задумываясь над ответом: как лучше всего ему объяснить то, что происходит в её голове, чтобы при этом он понял её правильно? Достаточно ли будет сказать, что она встречается сегодня с Юнги или лучше, как на духу рассказать, что едет обезболиваться посредством секса?       — Я еду сегодня в студию к Юнги-сонбэниму, он закончил анализировать мои треки, — выдыхает половинчатую правду Джэрён, но Чонгук всё равно хмурится на секунду, и она успевает это заметить. — Что такое?       — Ничего, — тушуется моментально Чонгук, слишком резко пожимая плечами. — Просто у тебя такой вид… — палочки рассекают воздух, обводя девичий силуэт, — ну такой!       — Красивый? Сексуальный? — заботливо предоставляет варианты Хваён, улыбаясь непривычно гаденько в сторону парня. — Для свидания?       — Вызывающий в плохом смысле слова, — отрезает тот, закидывая в рот кусок мяса с кимчи.       И пока Хваён принимается с пеной у рта отстаивать стиль подруги, Джэрён опускает взгляд к содержимому своего подноса, прикусывая губу от обиды. Хочется больно пнуть Чонгука в лодыжку под столом и законючить «какого хера?». Раньше его такие вещи не интересовали. suga: «как ты?»       Джэрён кидается переключать своё внимание, как голодная собака на кость. Быстро печатает ответ, сводя колени сильнее и едва сдерживая смешок: ей кажется, что она только что сделала нечто непозволительное. reyon: «нормально, а вот парни в универе — нет, говорят я вызывающе одета».       Ответ приходит почти моментально. suga: «понимаю парней, у меня и самого руки чешутся выбросить эту юбку». reyon: «зачем тогда позволили её надеть, сонбэним?» suga: «её будет ахуенно удобно задирать, когда я нагну тебя в своей студии».       Джэрён цепенеет, роняя одну из палочек и краснея, продолжает пялиться в экран телефона. Не дышит, не думает, не чувствует. Хотя нет, чувства у неё всё-таки есть, вернее, всего одно — возбуждение. Ужасное, тягучее, горячее и постыдное. Кажется, что если она поднимет взгляд, то увидит вокруг себя сплошное осуждение, потому что сообщение Юнги отпечатывается у неё на лбу красными буквами «нагну в своей студии».       — Ты чего зависла? — тянется к ней Хваён, размахивая руками и привлекая внимание подруги.       — Ничего, — быстро подбирает палочку и прячет телефон студентка. — Пойдем, мы опоздаем на фортепиано, и госпожа Кан четвертует нас.       Она хватает поднос, несётся к мусорным контейнерам, быстро избавляясь от остатков еды, и изо всех сил старается убежать из столовой поскорее. Игнорирует вопросительный взгляд подруги и первый раз за всё время знакомства даже не оборачивается на чонгуково «Джэрён-а, ты куда?». Ей страшно не то, что кто-то мог застукать её за откровенной перепиской, а то, что это сделает именно Чонгук.       Удавка паники отпускает к концу последней пары, когда от друга приходит смешной стикер и ободряющее «удачи с хёном, джэрён-а, я за тебя болею».       Не видел, не понял, а даже если и да, то быстро забил, потому что ему всё равно.       Джэрён быстро заканчивает с делами в музыкальном кружке и вызывает такси до студии Юнги. Действует согласно инструкции, надевая перед выходом из машины маску, и шагает в стеклянное здание, где находится компания. Охране называет своё имя и её провожают до лифтов. Дальше всё проще — в вечернее время коридоры со студиями уже пусты, поэтому до самой двери она никого не встречает, кроме уборщика.       — Здравствуйте, сонбэним, — кланяется Джэрён и снимает маску, оказываясь в просторном помещении с аппаратурой для звукозаписи и музыкальными инструментами. Юнги разворачивается к ней на своём стуле и кивает, улыбаясь уголком губ.       — Как там парни в университете, жалобу не подали?       — Обошлось, — фырчит та смешливо и кидает рюкзак с курткой на диван, осторожно шагая в сторону Юнги, сидящего за пультом. Не встретив никакого сопротивления спустя пару шагов, она все-таки подлетает и вздыхает восторженно, проводя руками по кнопкам. — Обалдеть! У тебя не студия, а шоколадная, блять, фабрика Вилли Вонки.       Юнги цыкает, но злость исчезает мгновенно, сменяясь на понимающую снисходительность: о да, он и сам такими глазами смотрит на всё это.       — У вас, — поправляется Джэрён, продолжая жадно глазеть на обилие техники. — Просто я в таком восторге, потому что эта студия… черт, я даже мечтать о такой сейчас боюсь.       — У меня дома студия лучше, — как ни в чем не бывало оповещает Юнги. — Эта досталась мне от компании, я просто внёс корректировки для удобства. А дома я сам всё собирал конкретно под себя.       — Покажете?       — Если будешь хорошо себя вести, — хмыкает продюсер, откидываясь на спинку кресла. — Я послушал все твои треки, — Джэрён удивленно раскрывает рот аккурат по форме буквы «о», хотя бы потому что в тот день была в припадочном состоянии и скинула на диск больше сотни музыкальных дорожек, не разбираясь. И вот Юнги заявляет ей, что послушал их все за пять дней, с губ всё-таки слетает тихое «ахиреть не встать». — Ты дофига разговорчивая оказывается, лучшая на курсе, надо будет купить тебе кляп. Так вот, я всё послушал и большая часть треков откровенно сырая. У тебя крутые идеи, но вот реализация страдает. Ты очень проседаешь с технической точки зрения: сэмплы подбираешь фиговые, инструментал с электронкой соединяешь криво, а общая аранжировка выходит блеклой.       — Подождите, сонбэним, — тормозит его Джэрён очень резко и бежит к рюкзаку, вытаскивая оттуда тетрадь с ручкой. — Извините, но можете по пунктам все минусы указать? И желательно, задать направление на исправление этих самых минусов.       Юнги, который музыку боготворит и ставит на неё всю свою жизнь, приятно удивляется, что девчонка не захныкала, не опустила руки и не намотала сопли на кулак от резкости его слов, прикрываясь стандартным «творца обидеть может каждый». Своим рвением к проработке собственных проёбов Джэрён напоминает ему самого себя ещё несколько лет назад.       — Окей, — соглашается он и с удовольствием пропадает в многочасовом разборе её музыки.       Они легко сходятся в точке соприкосновения, разговаривая на единственно понятном им языке, и не замечают, как стрелка часов сначала проходит границу в полночь, а затем и в три часа. Первым из этого бесконечного разговора вырывается Юнги, привыкший, что примерно в это время Намджун всегда заходит к нему и тащит на террасу, чтобы выкурить по сигарете и, возможно, убедить одного конкретного Мин Юнги пойти домой спать. Намджун на премии в Японии, но привычка всё равно осталась.       — Закажем пиццу? — спрашивает Юнги, замечая, как Джэрён жадно глотает уже третью чашку кофе. — Ты куришь?       — Да, закажем, — кивает девчонка. — И да, иногда курю.       — Тогда пойдем, маску можешь не надевать — тут остались только мы и, может, пара привидений не дебютировавших трейни, — он улыбается довольно, услышав тихий смешок за спиной и двигается в сторону террасы.       Они курят в приятной и ни разу, на удивление Юнги, не давящей тишине. Заказывая пиццу, он в очередной раз чувствует, как симпатия к девчонке ширится по миллиметру за каждую не раздражающую мелочь. А Юнги раздражает много мелочей от чужой неспособности отвечать по делу до того, как некоторые жуют. Насколько он помнит со свидания, Джэрён жуёт не раздражающе.       — Напомни, у тебя завтра занятия есть?       — Нет, — мотает головой Джэрён. — Скоро практика и нам дают больше времени для дипломного проекта.       Юнги кивает и между ними снова воцаряется тишина.       Вернувшись в студию, Джэрён выторговывает у него «хочу послушать вашу музыку, сонбэним», и он сдаётся, открывая архивы неопубликованных минусов. За одним треком следует второй, между четвертым и пятым курьер приносит пиццу, но никто уже на неё не смотрит.       Пока Джэрён упирается руками в стол и топает ногой под бит электронной музыки, Юнги залипает на ноги, на опасно задравшуюся короткую юбку, как у школьницы, и не отказывает себе — протягивает руку, кончиками пальцев касаясь бедра, ведёт ими вверх, царапая нежную кожу у края юбки, пробирается под неё и сминает упругую ягодицу. Джэрён натягивается струной моментально, прикусывая губу. Усталость, успевшая осесть пыльцой на красивых чертах её лица, слетает мгновенно. Взгляд ещё старается следить за амплитудой звуков на мониторах, но Юнги видит, как в янтарных глазах проявляются вкрапления цвета киновари.       Он слегка задирает юбку вверх и с размаху шлёпает по ягодице, нежная кожа наливается красным, и он не ждёт — шлёпает по другой, потом ещё раз и ещё. Поднимается с кресла и встаёт напротив, отстёгивая ремень на брюках.       — Встань прямо и собери волосы, — ровный хриплый тон приказа доносится до Джэрён и пробивается сквозь забитые музыкой и возбуждением перепонки. Она выполняет его просьбу и чувствует, как кожа ремня обвивается вокруг шеи и плотно затягивается. Юнги наклоняется к её уху и шепчет:       — Ты можешь трогать меня, потому что я в одежде и это будет быстрый секс, а не сессия. Но лучше скажи своё стоп-слово, потому что мне нужно держать тебя на грани, поняла?       Кивок.       — Яблоки.       Он кивает сам себе, удовлетворённый чужим ответом, и разворачивает её, усаживая на стол. Ремень прокручивается и длинная полоска кожи укладывается на грудь девушки, пока Юнги впивается в её губы. Он целует её долго, даже мягко и нежно, но руки на контрасте требовательно сминают кожу ног, двигаясь выше, задирают водолазку до ключиц и сжимают грудь сквозь тонкое кружево лифчика. Тиски требовательных, рваных и неаккуратных ласк сдавливают Джэрён в плотном кольце возбуждения. Она забывает о музыке из колонок, об ароматной пицце, об импровизированной удавке на шее, о Чонгуке, который наверняка о ней сейчас не думает тоже. Полностью сдаётся на откуп Юнги и чувствует, как её несет от этой свободы почище, чем от прелюдии.       Джэрён не отказывает себе в удовольствии и трогает Юнги, обводит плечи, твёрдые грудные мышцы, пресс, шею, ёжик волос на затылке. Ладони горят от прикосновений и требуют большего, поэтому она позволяет себе то, чего не могла в первый раз: идёт дальше, спускаясь ладонью ниже и проводя по вздыбленной ширинке узких тёмных джинс.       — Руки или на стол, или мне на плечи, — резко приводит в чувства Юнги, потянув за ремень. — Себя тоже не вздумай трогать, хорошие девочки должны кончать от члена.       — Слушаюсь, сонбэним, — сипит Джэрён, на периферии отмечая, как сильно ей нравится происходящее. От сурового взгляда Юнги, от его голоса, от его пальцев, наматывающих на себя конец ремня, хочется сжать ноги или коснуться себя, потому что горит, потому что тело требует большего.       Юнги отклоняется в сторону, открывая ящик под столом и вытягивает оттуда презерватив, чтобы после расстегнуть ширинку и:       — Надень.       Джэрён прикусывает губу до крови, послушно раскатывая резинку по члену, и думает только о том, как сильно хочется его в себе. Как до зубовного скрежета хочется почувствовать себя наполненной до краев, целостной. Юнги отодвигает её белье в сторону и немного подразнив, просто для профилактики и жалобного всхлипа ради, входит в неё.       Всё, что нужно знать про Мин Юнги — он человек слова.       Юнги толкается в неё быстро, жадно, рвано, в едином ритме, который сам же и задает, и заставляет ухватиться за собственные плечи. Он тянет за ремень на каждом укусе в плечо или стоне. Присматривается к тому, как расширяются её зрачки, жадно ловит реакцию и, наконец, находит тот самый уровень натяжения «на грани», в котором она не теряет сознание, а тонет в усилившихся ощущениях. И Джэрён послушно тонет, принимая чужие условия.       Её крики глохнут в потоке электронной музыки, теряются в грязных звуках шлепков двух тел. Юнги вылизывает её острые ключицы, раскидывает красные метки засосов по всему телу и долго, мокро целует её, покусывая шею сквозь ворот водолазки. Он, следуя собственному сценарию, толкает её к границе удовольствия и тут же ослабляет хватку, оттягивая назад. Доводит до того состояния, когда она уже сама насаживается, не обращая внимания на неудобную позу. Сама подталкивает его к себе ногами, скрещенными за спиной, и стонет бессвязно, выгибаясь всем телом и цепляясь пальцами за плечи. Он отпускает поводок только когда стоны превращаются в скулёж и на щёку падает первая слеза. Юнги резко толкается в неё под нужным углом и сильнее сжимает ремень, наблюдая как ломается Джэрён под напором накативших ощущений. Она ловит звонкий, хрусткий и выматывающий оргазм, сжимаясь на его члене с такой силой, что Юнги даже прикрывает глаза и всё-таки кончает.       Он отпускает ремень, бряцая бляшкой, и аккуратно укладывает её на спину, тут же упираясь лбом ей в грудь. Они застывают в этом положении, оставаясь в друг друге и приводя убитое дыхание в порядок.       Холодную пиццу съедают в пять утра прямо в машине по дороге к её дому. Перебрасываются ленивыми, общими фразами, немного говорят о её дипломном задании и много шутят, в основном над неуклюжестью Джэрён, когда та капает соусом на переключатель передач.       — Слизывать будешь, — строго произносит Юнги шутки ради, но спустя секунду едва сдерживается, чтобы не рассмеяться от того, как быстро и тщательно Джэрён вытирает всё салфетками.       — А я уже всё, сонбэним.       — В следующий раз не прокатит.       — А следующего раза не будет, потому что я больше не буду есть пиццу у вас в машине. Я быстро учусь на своих ошибках.       Юнги улыбается, а в грудине у него нечто теплое по отношению к ней вновь расширяется ещё на миллиметр. Её обучаемость — ещё одна мелочь, которая не раздражает, наоборот подкупает.

***

      В этот раз «обезболивания» хватает на три дня, оно выцветает в бесформенное воспоминание, когда Джэрён после пар заходит в студию звукозаписи при университете и видит за стеклом Чонгука с Мунён, воодушевленно раскрывающих рты. Она так и замирает на входе с поднесённым ко рту стаканом с кофе — он ещё никогда не записывался со своими девушками.       Джэрён в себя возвращается, с трудом концентрируясь на реальности, где ей приходится растирать веки, смаргивая подступающие слёзы.       — О, пришла, — разворачивается к ней Югём, сидящий за микшером. — Мы задерживаемся, подождешь ещё пять минут?       Она кивает и садится на диванчик, морщась от подкатывающей тошноты, отводит взгляд на свои колени и ни разу не концентрируется на парочке, которая о чём-то щебечет за стеклом, пока будущий звукорежиссер слушает уже записанный материал. Проходит минута, за ней ещё одна, Джэрён упорно ковыряет задуманную дизайнером дырку на собственных джинсах, но в итоге не сдерживается и смотрит.       Она называет это созерцательностью, которая уже давно приобрела хроническую форму: нужно пощупать взглядом каждый дюйм кожи, проверить шею и запястья. Чонгук крепкий и худощавый одновременно. Сутулый и вытянутый всем собой вверх, с нитью выступающих позвонков и угадывающейся игрой мышц под футболкой, которую тот давно перерос. Ничего нового, всё тот же старый-добрый Чонгук.       И всё-таки предчувствие хрусталём дробится внутри.       — Пиздец, — шипит недовольно Югём. — Опять придётся переписывать, она просто никуда не годится. Вообще не управляет собственным голосом, хотя должна была это впитать ещё с детства.       — Что? — выплывает, словно из сна, Джэрён. — Ты о чём?       — На, — протягивает тот ей наушники, — послушай. Мунён дочь одного директора компании развлечений, с армией учителей по вокалу, но она всё ещё плохо с этим справляется. Мы пишемся уже час, но лучше не становится.       Джэрён послушно встаёт с дивана и подходит ближе, надевая наушники, как раз в тот момент, когда Чонгук за стеклом, наконец, замечает её и активно машет рукой в приветственном жесте. Та кивает ему в ответ, улыбаясь через силу, но как можно более искренне — она действительно рада видеть его, — и погружается в музыку.       Джэрён рефлекторно сосредотачивает слух, чтобы уловить тембр голоса, от которого и хорошо, и тошно. А после слышит, как её музыку, написанную когда-то в приступе адской любви, написанную как одно сплошное признание конкретному человеку, измучивает своим ртом «знакомься, это Юн Мунён — моя девушка, с третьего курса по вокалу» того самого — конкретного человека. Она цепенеет и буквально чувствует, как её зрачки расширяются до опасной границы, грозясь вот-вот вытечь и затопить содержимым белки глаз.       Шин Джэрён прикрывает веки и мечтает стать вольфрамовой лампочкой, накалённой докрасна, как её бешенство, как её ярость, как её обида прямо сейчас. Она мечтает стать лампой, как та, что врастает в потолок злокачественной саркомой и которая бьёт в пол картечью осколков. Она хочет взорваться и не чувствовать, не испытывать больше никогда.       Знает наверняка, если девичий голос прорвется снова сквозь её музыку в её уши, как секунду назад, то легче уж сразу пристрелить. Поэтому сдергивает наушники и разворачивается, чтобы схватить рюкзак и позорно сбежать, глотая слёзы.       Потому что год назад, в день, когда душный август наконец-то разразился ливнем, она оказывается мокрая до нитки на пороге его квартиры:       — Чонгук, я написала это для тебя, — отогреваясь чаем, тихо произносит в тот день Джэрён, кутаясь в плед, пока лучший друг по пятому кругу слушает мелодию.       — Джэрён, это лучшее, что я когда-либо слышал. Я хочу дебютировать именно с этой музыкой, спасибо тебе, — и он целует её в щеку, задерживаясь губами на коже дольше, чем её сердце могло хоть когда-нибудь выдержать.       Перепрыгивая ступени университетской лестницы в настоящем, Джэрён чувствует, как внутри вьётся обида, отдающая полынным и желчным у корня языка. Она тормозит на третьем пролёте и оглядывается, даже прислушивается, всё надеясь, если не увидеть Чонгука, то хотя бы услышать его тяжёлые и торопливые шаги с привычным «что случилось, Джэрён-а?», но там тихо. Только этажом ниже парочка первокурсниц бурно обсуждает чей-то дебют. Злость, наконец, снова возобладает над сопливой натурой, наполняя вены кипящим бешенством, и пенится безумием у губ. И Джэрён решается вдруг на то, чего при других обстоятельствах никогда бы себе не позволила — она достает телефон и печатает сообщение Юнги. reyon: «давайте проведём сегодня сессию, мне это очень нужно». suga: «в восемь у меня дома».

***

      — Опусти глаза, — произносит Юнги, когда они оказываются в его спальне, где на этот раз она успевает разглядеть характерные крепления на потолке, будто здесь когда-то планировался балдахин, но строители немного промахнулись с расчетами и теперь сильно дальше от центра кровати торчит крюк. — Стой смирно и жди, ты можешь отвечать только «да» или «нет». Поняла?       — Да, сонбэним.       — Хорошая девочка, — прохладная ладонь касается её щеки, нежно поглаживая, а потом отстраняется.       Джэрён не видит, что конкретно делает Юнги, но по шороху и босым ногам на кровати догадывается, что тот что-то закрепляет на том самом крючке под потолком. Он спускается и отходит к шкафу, с шумом перебирает вещи, и через какое-то время возвращается обратно. Джэрён чувствует, как немеет спинной мозг от самого низа до затылка: невозможность взглянуть прямо, узнать своё будущее наматывает и без того хлипкую нервную систему на рёбра. Добровольная передача контроля теперь кажется максимально глупой идеей, но вместе с тем заветной.       Юнги подходит к ней, держа в руках сразу несколько переплетающихся ремешками предметов.       — Во время сессий мы не всегда будем заниматься сексом, я сам буду решать в процессе по твоему состоянию, руководствуясь исключительно в твою пользу. Но ты можешь попросить меня об этом, если очень хочешь, — она не видит, но чувствует, как он насмешливо кривит свои губы. — Запомни самое важное для сегодняшней сессии: один щелчок пальцами — ты на грани, два — заканчиваем.       — Да, сонбэним, — ногти сильнее впиваются в ладони от напряжения. Она фиксирует странную мысль, что рядом с Юнги испытывает всегда две противоположные эмоции: напряжение и спокойствие. Джэрён не успевает отфильтровать собственные чувства по этому поводу, как Юнги снова перетягивает всё внимание на себя: разворачивает её спиной к себе, заведя руки за спину, и туго фиксирует на запястьях кожаные браслеты.       — Помни, главное — это дышать, — хриплый шёпот обжигает шею, пока пальцы перебирают волосы, удобно собирая их за спиной. Юнги касается верхних позвонков, обводит острые косточки плеч и оставляет целомудренный поцелуй на затылке.       — Закрой глаза, — на послушно прикрытые веки укладывается плотная ткань повязки, чужой шепот и аккуратные прикосновения завораживают, почти что гипнотизируют.       — Открой рот, — и через секунду её зубы плотно сжимают твердый шарик. Юнги ведёт её куда-то, корректируя направление ладонями на плечах, и тормозит в нужном ему месте.       — Встань на колени, — из хриплого голоса исчезают привычные спокойствие и равнодушие, там остаётся только приказной тон, тот самый, который щиплет кожу Джэрён мурашками и заставляет её безоговорочно подчиняться этому человеку. Не просто верить, а доверять себя.       Колени касаются мягкой подушки, она точно помнит, как Юнги что-то кидал на пол. Он нажимает ладонью на спину и наклоняет её вперед, другой рукой дёргает цепочку между кожаных браслетов вверх, закрепляя наручники под нужным углом. Кончиком носа она почти касается матраса, когда слышит шорох отдаляющихся шагов, и в этот момент её накрывает почти животным страхом неизвестности. Джэрён ничего не видит и всё, что она может — это слушать и давиться собственными словами, которым не суждено вырваться наружу, встречая преграду в виде кляпа. Она, полностью обнажённая, раскрытая и зафиксированная в конкретном положении, теряет связь с реальностью, погружаясь в темноту страха: что он сейчас делает? Что он ей приготовил? Насколько это будет больно? Сможет ли она перебить этой болью ту, которую почувствовала в студии звукозаписи?       Она сильнее жмурит веки под повязкой и сцепляет зубы на шарике, грозясь тот раскусить, но вместо этого неконтролируемо издает первый всхлип.       А ведь он её ещё даже не коснулся, и это первое, что долетает до сознания Юнги и заставляет его немного улыбнуться. Он видел, в каком состоянии она явилась к нему на порог, интуитивно догадывался с чем — с кем — это связано, и первое чего ему захотелось: закрыть перед ней дверь, потому что он не скорая помощь. Но она смотрела на него даже не с надеждой на очередную дозу, как смотрят наркоманы у клуба на своего дилера, затирая ему старую байку на новый лад «я достану деньги, мамой клянусь, только дай хоть чуть-чуть».       Нет, Джэрён смотрела на него безнадёжно доверчиво, и ему первый раз в жизни захотелось не дистанцироваться от чужого хаоса эмоций, а структурировать его, предварительно расчистив место.       Он обходит её, проводя кончиками пальцев по позвоночнику и хмыкая на мгновенную отдачу, берет специальную свечу с тумбочки и поджигает фитиль, наклоняя её над телом Джэрён.       Сначала в ноздри Джэрён забивается плотный запах мускатного ореха, а потом о лопатку разбивается первая капля горячего воска — расползается, стекая во впадину обжигающей кляксой. Следующая попадает на предплечье, заставляя дёрнуться, ещё одна застывает стягивающей пластиной на ребрах. Воск накрапывает на кожу, словно дождь из коктейля Молотова. Из головы исчезает не то, чтобы всё, а прямо вот вообще всё. Там не остается ничего и никого, кроме концентрированной боли и естественного желания увернуться, но она не уворачивается, наоборот, подобно восковым каплям, застывает на месте, принимая каждую следующую.       — Дыши, — слышит упрямо-ровный голос Юнги и чувствует хватку на волосах. Он не отпускает, пока Джэрён через силу не начинает громко втягивать воздух носом.       Острая боль остывает и на её место приходит иррациональное удовольствие. Жжение на коже больше не кажется разъедающей кислотой, наоборот, оно становится щиплющим и приятным в своем послевкусии. Джэрён издает глухой и тихий стон, задирая голову и прогибаясь в спине.       Юнги размазывает пальцами ещё теплый и густой воск, обводит углы тела, пока другая рука ласкает грудь, медленно опускаясь к животу и ниже. Ноги Джэрён разъезжаются сильнее, но он не заходит дальше и убирает руки с отзывчивого тела. Садится напротив, чтобы её лицо было между его ног и смотрит. Смотрит как под шариком кляпа скапливается слюна и тонкой струйкой стекает вниз по подбородку, переливаясь в тусклом свете ламп. Пальцами задирает её голову выше и размазывает влагу вдоль линии челюсти, приближаясь к ней настолько, чтобы обжечь дыханием и:       — Кончишь — и придется начинать заново, так что сообщи мне щелчком пальцев, когда будет совсем невтерпеж. Если поняла, кивни.       И она кивает, сама того не осознавая.       Юнги целует её в челюсть и опускается ниже, оставляя на шее алеть очередную метку. Он обходит её, цепляя по пути небольшой вибратор и стек, опускается на колени перед ней и касается пальцами клитора. Джэрён отзывается громким звуком и мелкой дрожью, Юнги не останавливается, жадно собирает влагу между складок, дразнит прикосновениями, но не входит. Нарочно долго играет с ней, разматывая чужой центр удовольствия до предела, и только после этого вводит вибратор, включая средний по воздействию режим. Он делает шаг назад для удобства и запечатывает на сетчатке своих глаз её — с каплями слюны на подбородке, с вспухшими губами, с испариной, замешанной на воске по всей спине, с вздёрнутыми кверху руками, — напряжённую и скулящую, такую наивно послушную, не представляющую, что он с ней сделает дальше, но готовую принять из его рук и удовольствие, и боль с одинаково искренней благодарностью.       Шин Джэрён — ебаный фетиш, превращающийся в личный.       Первый хлёсткий удар стеком не приносит боли — он отрезвляет, словно ушат ледяной воды, будит забродивший в мареве похоти разум Джэрён. Заставляет её вскрикнуть и вздёрнуться. Следующий ложится на кожу лопатки контролируемым прикосновением. Ещё один приходится на ребра, другой вновь на спину. Юнги чередует удары, раздражая тонкую кожу краснотой и перетягивая внимание на себя от того, как внизу вибратор скручивает её в узел.       Джэрён терпит долго, но всё равно в какой-то момент движения её становятся рваными, а стоны переходят в скулёж — она мечется, теряясь в своих желаниях. Что будет лучше: стек или сильнее свести ноги? И там, и там всё горит и ноет, требуя разрядки уже хоть какой-нибудь.       — Кончишь без разрешения и начнём заново, пока не научишься себя контролировать, — Юнги чередует удары со словами, которые бьют по рецепторам даже сильнее. — Мы будем повторять, даже если ты расплачешься, а когда ты все-таки кончишь с разрешения, я награжу тебя, заменив вибратор на член.       И это становится точкой невозврата для неё, она чувствует, как её наматывает таким возбуждением и напряжением, что или прямо сейчас нарушить правила или переломать себе руки. Но именно в этот момент Юнги будто бы чувствует: понижает мощность вибратора и касается раздраженной стеком кожи чем-то мягким. Невесомые касания по красным участкам приносят какое-то иступленное удовольствие, но ненадолго. Спустя время и они начинают откровенно бесить, потому что оргазм касается затылка, спускается ниже, но перед самым финишем откатывается назад. Когда Юнги выключает вибратор, для Джэрён это становится концом, под которым она расписывается в собственном поражении, и щелкает, наконец, пальцами.       Юнги останавливается, убирает с хлюпающим звуком игрушку и отстёгивает кляп.       — Попроси, если сможешь, — насмешливо произносит Юнги и с любопытством разглядывает, как жадно и с хрипами она глотает воздух. — Попроси, чтобы я трахнул тебя, если хочешь. М?       — П-по-жа-луйста-сонбэ-эним, — сплошным набором звуков выперхивает Джэрён, сильнее сжимая бедра, потому что уж лучше бы он оставил чертов вибратор в ней, чем вот так — пустота раздражает, сводит всё к животному инстинкту, убивая остатки трезвости рассудка. — Трах-ни-меня.       И это то, что контрольным выстреливает в Юнги, которому до одури хотелось её ещё с момента, как она послушно сцепила зубы на красном шарике кляпа, что он даже плюет на её неуважительное «трахни меня».       Он встает на колени за её спиной, расстёгивая джинсы и быстро надевая резинку, входит в неё, долгожданно замирая в горячей узости стенок. В Джэрён до потери пульса хорошо и хочется рычать, что он и делает, двигаясь в ней. Цепляет пальцами талию и толкается раз-другой, целует солоноватую от пота кожу на плечах, вылизывает по контру расплавленного воска ребра, и снова входит уже рвано и не останавливаясь. Она кончает быстро, но красочно и громко, с каким-то хрустким звуком облегчения, и Юнги наполняется ею. Впитывает каждую до последней капли эмоцию, которую она так спешит отпустить, и тоже кончает.       Им требуется несколько минут, чтобы прийти в себя, и после Юнги освобождает Джэрён: снимает наручники с повязкой, а потом помогает ей встать. Он ведёт её в душ, смывает с неё остатки воска и разминает затекшие руки и ноги. Сам её вытирает, а перед тем как одеть её — тоже самостоятельно, — смазывает кремом спину.       — Следов не останется, — говорит он, натягивая на неё футболку. — Но мышцам будет неприятно с непривычки.       Джэрён кивает пустым болванчиком и залипает на то, как Юнги уже сам одевается. Она не сопротивляется, когда он ведёт её на кухню и сует кружку с тёплым чаем в руки, и честно признаётся:       — Мне стало гораздо лучше, голова и сердце пусты впервые за долгое время. Не просто стало легче, а вообще пусто. Спасибо, сонбэним.       — Ты хорошая девочка, Джэрён-а, — ласково гладит её по влажным волосам Юнги и улыбается широко. — Утром опять сбежишь?       — Нет, останусь.

***

jk: «что случилось, джэрён-а? почему ты убежала?» jk: «джэрён, ты в порядке?» jk: «скажи, это из-за музыки, да? ты обиделась, что я записывал песню с мунён, и теперь не отвечаешь мне, да?» jk: «джэрён, ну прости, ответь на звонок и мы поговорим обо всем, я тебе всё объясню» jk: «где ты? я был у тебя дома, хваён сказала, что ты не возвращалась сегодня» jk: «блять, джэрён, это уже не смешно, ответь мне?» jk: «значит вот так, да? ты так легко выбросила всю нашу дружбу из-за музыки, даже не дав мне шанс объясниться? да ты просто супер подруга, прямо 10 из 10, всем рекомендую» jk: «джэрён-а, ну прости меня, слышишь? прости ну дурак я, идиот, но ты мне пиздец нужна, я без тебя не смогу, ты же моя лучшая подруга».       Джэрён скроллит переписку с Чонгуком до самого конца, сидя в такси до университета и перечитывая «ты же моя лучшая подруга» несколько раз. Сильнее сжимает телефон, прикусывая губу, но привычных подступающих слёз жалости к самой себе не чувствует. Внутри сплошной штиль, лишь слегка подвывает желание улыбнуться чужой вспыльчивости. В конце концов, это их первая серьёзная ссора и первый раз, когда с ума сходит именно Чонгук, а не она.       Она делает глубокий вдох и прикрывает глаза, блокируя телефон. Нет, сегодня единственное, что будет беспокоить Шин Джэрён — ноющие мышцы спины, как постыдное напоминание о том, что прошлой ночью с ней делал Мин Юнги. Она едва заметно улыбается и проваливается в сладкую дрёму до кампуса.       Чонгук ожидаемо топчется у ворот и караулит, мгновенно вскидываясь и подлетая к ней, когда замечает, как подруга выходит из такси.       — Джэрён-а-а-а-а, — обнимает он, наваливаясь всем весом и едва не сбивая ту с ног. — Прости меня, умоляю, прости, — он гладит её по волосам и говорит так заполошно, так быстро, что кажется даже забывает дышать. — Я не хотел тебя обидеть, мне пришлось. Она услышала эту музыку у меня и заныла, что хочет спеть со мной. Разве я мог отказать дочке директора большой компании?       — Забудь, — отмахивается Джэрён, позволяя себе сильнее уткнуться носом в ворот мягкой толстовки и вдохнуть чужой запах проталкивая его глубже в легкие, чтобы тот оставался там как можно дольше. — Я напишу ещё.       — Правда?! — не веря, восклицает Чонгук, улыбаясь широко и искристо, разливая тем самым по девичьей груди кипяток задушенных ночью чувств. Неужели она всерьёз допускала мысль, что сможет вот так легко забыть Чонгука и перестать прощать ему всё за одну только улыбку? Какая непозволительная наивность, Шин Джэрён. — Хотя к черту, — машет он рукой и обнимает её за плечо, подталкивая ко входу, — главное, что ты не обижаешься на меня. Я так испугался, что даже напился.       — Я заметила, — глупо хихикнув, Джэрён прячет красный от весенней прохлады нос в складках чужой одежды.       — Но подожди, — тормозит Чонгук, щуря глаза. — Где ты была всю ночь? Ты во вчерашней одежде, так что домой ты не вернулась.       — У друга, — цепенеет Джэрён, чувствуя, что ещё одно движение и её поймают за руку на месте преступления. Только бы понять какого конкретно.       — Йа, — восклицает парень. — У тебя нет друзей, кроме меня и Хваён.       Паршивец. Всё-то он про неё знает.       И Чонгук действительно всё про неё знает, особенно о том, как она смущается, краснея сначала кончиками ушей, а потом уже щеками. Он знает, что она всегда топчется неловко и опускает взгляд вниз, как сейчас, когда пытается скрыть от него, что у неё кто-то есть. Чонгук много раз объяснял ей на словах и даже на пальцах, что он — тот самый человек, который не просто не осудит, а тот, на кого она может положиться, потому что он всегда будет на её стороне. Но она всё равно продолжает умалчивать и до одури мило краснеть, усложняя ему кастинг «идеальный парень для идеальной Шин Джэрён».       Он видит, как её опять накрывает волной смущения, только в этот раз она другая, словно что-то вмешивается в привычный поток, окропляется чем-то новым и расползающимся дальше и дальше, со скоростью света. Чонгук внимательно смотрит на девушку, которая мнёт края куртки, и понимает, что та боится. И это немного раздражает, потому что такого никогда раньше не было. Да, Джэрён стеснялась рассказывать об отношениях, и Чонгук это, скрепя сердце, принял, безмолвно поддерживая её, но страх… сбивает с толку, и он решает отложить это на потом, улыбаясь, как всегда и только для неё — заговорщически и ласково одновременно:       — У тебя кто-то появился, да? Я не настаиваю, — выставляет ладони в примирительном жесте, — но ты ведь скажешь мне, если что-то случится?       — Угу, — кивает Джэрён, выдыхая с облегчением. — Но ты должен мне в качестве компенсации более подробный рассказ про Мунён: почему ты не можешь ей отказать?       — Есть, госпожа, — шутливо кланяется тот ей, принимая условия перемирия. — Я всё расскажу на перерыве, а сейчас побегу, у меня первой парой вокал.       Джэрён провожает друга с улыбкой, но стоит ему исчезнуть за поворотом, как та съезжает в хмурую от задумчивости гримасу. Она продолжает хмуриться и на первой, и на второй, и даже на третьей паре, анализируя собственные эмоции по поводу того, что случилось утром.       Она простила Чонгука.       Сделала это, не моргнув и глазом, хотя ещё вчера думала, что это — её предел, последний гвоздь в крышку гроба, в котором она так и умрёт, поедаемая собственными чувствами. Она легко прощала Чонгука до этого по ряду нескольких причин: он никогда серьезно её не обижал и она слишком боялась его потерять.       Но сегодня сердце первый раз не ёкнуло от страха потерять возможность быть рядом с объектом воздыхания. Просто Джэрён увидела искренний страх в глазах Чонгука и поняла, что хочет одного — забыть и отпустить всё поскорее, потому что спина начинала ныть сильнее, от удушающей крепости чужих объятий.       И это смущает её мысли, чувства и сердце.       — Выкладывай, где была? — Хваён улыбается хитро и кладёт на парту пакет с вещами.       — У друга.       — У тебя нет друзей, кроме меня, — ещё одна паршивка! С поправкой на то, что Хваён знает Джэрён даже лучше, чем Чонгук, который давно уже для неё не просто лучший друг. — Пойдём, переоденешься и расскажешь, чего лицо такое кислое.       И Джэрён рассказывает всё, быстро сменяя одежду в кабинке туалета. Торопливо делится мыслями о смущающих чувствах, о том, что простила Чонгука и даже немного о Юнги. Когда она выходит из кабинки, то смотрит на подругу, как на последнюю надежду, что недалеко от правды. Ведь только Хваён и её незамутненный любовью ни к кому, кроме себя, разум сможет разложить ей всё по полочкам, ибо Джэрён очевидно не справляется.       — Позволь уточнить, ты бесишься из-за того, что простила Чонгука не так, как обычно? Недостаточно унизительно? — ну вот, что и требовалось доказать. Стоило Хваён произнести крутящиеся на языке слова, как Джэрён, наконец, смогла осознать масштаб собственной тупости. — Йа! — Хваён с размаху влепляет ей ласковый подзатыльник. — Скажи, ты круглая идиотка или ещё есть шанс?       — Ты не понимаешь, — всё ещё пытаясь сохранить лицо, Джэрён отмахивается.       — А по-моему, это ты не понимаешь, Джэрён-а, — цокает девушка, упираясь лопатками в кафельную кладку на стене туалета. — Ты простила его ровно также, как и всегда — слишком быстро. Как в прошлом году, когда он пьяный явился после разрыва и разгромил твой синтезатор в припадке тоски по как-там-её. Синтезатор, на который ты копила полгода! Ты простила и не позволила оплатить новый, жила потом на одних рамёнах и кимчи от моей мамы. А сегодня что? Он, блять, считай отдал даром какой-то левой девчонке, которая сегодня есть, а завтра нет, твою песню. Ту, с которой он обещал дебютировать. Ту самую, которую ты написала для него. И это по-твоему недостаточно унизительно?       — Когда ты так говоришь, я чувствую себя дурой.       — И правильно делаешь, — Хваён улыбается тепло, давая понять, что больше не злится на подругу за её глупость, и подхватывает под локоть. — Пошли пожрём? Эти разговоры про мамин кимчи разбудили мой аппетит.       Потребовалось три пары и одна короткая взбучка, чтобы Шин Джэрён вновь почувствовала себя в привычном болоте, на дно которого она методично и ежесекундно опускается, проживая и прожевывая собственное сердце.       И только резкая боль в спине, когда Чонгук мягко хлопает по ней, заставляет Джэрён встрепенуться и почувствовать, как в грудине что-то предательски ухает вниз.