Над уровнем боли

      Первый день Джэрён не думает ни о каких вопросах, она упрямо драит квартиру до состояния «блестит так, что аж глаза слепит», и вечером падает лицом в подушку. Весь второй день она проводит в своей домашней студии, исступленно пялясь в монитор и midi-клавиатуру в надежде, что хоть так в голове возникнут какие-нибудь идеи. На третий день она сдаётся к вечеру и открывает бутылку вина, отправляя Хваён фотографию с бокалом и коротким сообщением, которое та увидит не раньше, чем утром. reyon: «вот к чему приводят твои свидания — к моему алкоголизму в одиночестве. возьми ответственность!».       К моменту, когда бутылка оказывается пустой на полу, всё то, от чего она так упрямо бегала обрушивается лавиной на хрупкие плечи. Джэрён чувствует, как с каждым новым движением секундной стрелки падает всё ниже и ниже — на дно. Туда, где замечательный, самый ценный, самый нужный Чонгук, которого отпустить уже просто необходимо. Туда, где её мечты, которые она имеет реальные шансы реализовать, если просто отпустит и позволит времени сточить рубцовую ткань раны.       Вот только почему-то здоровая, расчётливая логика ни хрена не работает. Ровно настолько, что в какую-то секунду этого вечера Джэрён немного ломается, и делает это настолько «немного», что оказывается на пороге дома Чонгука и, вся такая разрумянившаяся от вина, запыхавшаяся от быстрой ходьбы, вдруг произносит:       — Трахни меня, — «может, тогда меня отпустит?» так и остаётся немой надеждой дотлевать на языке.       — Чего-о-о-о? — удивлённо вытягивается Чонгук, округляя свои чёрные-чёрные глаза.       — Тебе так сложно? — хмурится. — Я же знаю, что ты иногда так делаешь: спишь с кем-то без обязательств. Сделай это со мной, тебе даже стараться не придётся, потому что я могу быть сверху. Просто закрой глаза и представь Мунён, например.       — Джэрён, — на выдохе уже спокойно произносит Чонгук, а сам боится лишним движением не то спугнуть, не то усугубить ситуацию. У Джэрён же пальцы мелко дрожат от такого Чонгука, от чувств, что копошатся внутри пчелиным роем и жалят, и жалят — бесконечно много укусов. — Что-то случилось? — сдаётся Чонгук. — Хочешь поговорить?       Джэрён не хочет говорить. Джэрён просто больно настолько, что мутит, и единственное, чего хочется после стольких лет безответной любви — это чтобы данное чувство вымерло, кончилось, исчезло к черту.       Она так устала любить Чон Чонгука.       — Нет, Чонгук, я хочу, чтобы ты просто трахнул меня! — голос срывается даже не на крик, на что-то усреднённое между воем и безысходностью.       — Хорошо-хорошо, — шепчет Чонгук, загребая её в объятия и втаскивая в дом. — Как скажешь, окей. Я позабочусь о тебе сегодня, — а сам приглаживает рукой её волосы, не решаясь действовать дальше.       Проблема Чонгука в том, что ещё в первый год их знакомства он сделал свой выбор и следовал ему неукоснительно. Он выбрал, выбирает и будет выбирать себя и свои амбиции, принося в жертву собственные чувства.       Первые сигналы наступающего бедствия начались ещё на четвёртой неделе знакомства, когда он увидел, как Джэрён сидит и клацает по midi-клавиатуре, сгорбившись в неестественной позе. Она выглядела так умиротворённо посреди студенческого хаоса в музыкальном кружке, словно у неё были ключи от какого-то параллельного мира. И Чонгуку тоже захотелось в этот мир. Потом были красные щёки на морозе в их первый Соллаль, когда она не смогла уехать к родителям. Весной уже вовсю цвели деревья и первая любовь Чонгука, а в июне он убил её.       Запретил себе любить Шин Джэрён, потому что там, куда он хотел попасть, ей не было места. Он сам не был готов взять на себя такую ответственность и просить проходить её через это всё ради чего-то, что в тот момент и до сих пор кажется сомнительным.       С того самого июня он никогда больше не позволял себе задерживаться на ней взглядом дольше, чем пять секунд. Он уходил из кружка, из её дома, из университетской студии каждый раз, когда она надевала наушники и погружалась в свой мир. Он всегда сам покупал ей билеты, чтобы она могла съездить на праздники к родным, а к весне предпочитал заводить новые отношения и заканчивать их в июне.       С того самого июня он выбирал себя, но сегодня не смог.       Её первое, несмелое и целомудренное прикосновение губ к его запускает механизм разрушения, заставляя реальность пойти трещинами. Самообман, уговоры, прикосновения украдкой, объятия крепче и дольше положенного, неосознанная ревность к каждому парню, с кем он её замечал, — всё вскрывается и обнажает то, что осталось от его любви: уродливый огрызок когда-то красивых и даже невинных чувств.       Под веками ртутными ожогами плавится кинолента его резких поступков по отношению к ней, когда он из страха сорваться и поддаться искушению грубил, не замечал, ранил. В грудине ширится сосущая пустоту дыра, которую срочно нужно заполнить хоть чем-нибудь. И в этот самый момент ему бы отойти от неё, оттолкнуть — не чтобы причинить боль и скрыть свои чувства, а чтобы не причинять ещё больше боли, но Чонгук вновь делает выбор и вновь в свою пользу.       Не отпускает.       Наоборот, приподнимает быстрым движением и усаживает на тумбочку в коридоре, вклиниваясь между её ног и впиваясь глубоким и жадным поцелуем.       Так вот и бывает: сначала вы забиваетесь на мизинцах, что ни одна живая душа не узнает, как синхронно вы пускали слезу над умирающим Дартом Вейдером из «Звездных войн». Кемарите по очереди, пока Чимин загадочно и пьяно скребёт ногтями по кровати, рискуя выблевать все, что выпил. Делите одну на двоих сигарету после недельного отмечания успешно сданной сессии. Играете в пинг-понг из сарказма, пока поздравляете друг друга с ниочёмными обжиманиями с понравившимся человеком на вечеринке…       Так вот, сначала мизинчики, замусоленная сигарета и ощущение надёжного плеча рядом. А потом ты сидишь на ветхозаветной тумбе, упираясь стеклянным взглядом в плотно закрытые веки, а затылком — в жесткую раму картины, в руках своего вчерашнего братюни. Джэрён хотела бы ощутить ностальгический надрыв, но ей некогда. Она занята долгожданным поцелуем и ощущением рук, торопливо распахивающих куртку и заползающих под её толстовку.       Чонгук целует настойчиво, кусая нижнюю губу и подбородок, а Джэрён все никак не проникается моментом, не падает в него полностью. Нет, первые пару секунд у неё получается не позволять себе думать о том, что всё, что сейчас происходит с одной стороны — самообман, а с другой — одолжение. Но сейчас, когда тёплые пальцы касаются рёбер под грудью, у Джэрён не получается закрывать глаза на очевидное: ей от происходящего ещё более тошно, чем раньше, хотя бы потому, что не вызывает внутри ровным счётом ничего, кроме тоски.       — Нет, — уворачивается от чонгуковых губ Джэрён и жмёт ладонями ему на грудь, заставляя того отступить на расстояние вытянутой руки. — Хватит, я не могу… не хочу. Не надо.       — Джэрён, — собственное имя, произнесённое рокочущим голосом Чонгука, убаюкивает бдительность, позволяя ему коснуться её лица. — Я не собираюсь тебя трахать, я не смогу. Я хочу заняться с тобой любовью.       И это оказывается тем самым триггером, что заставляет Джэрён опустить голову и засмеяться. Громко, заливисто, вздрагивая плечами и грудью — так смеются либо перед истерикой, либо перед откровением.       — Любовью, — смакует слова Джэрён, медленно поднимая голову и заглядывая в глаза своего лучшего друга. — Чонгук-и, ты знаешь, я очень тебя любила. И сейчас люблю, но вот это всё, — она водит пальцем в воздухе, прочерчивая кривую от себя к нему. — Вот это всё я не хочу. Я пришла, потому что думала, что если попробую хотя бы раз, закрою ёбаный гештальт, то мне станет легче тебя отпустить. Но я не могу этого сделать, потому что вот тут, — теперь она смазано хлопает себя по груди, — тут ничего не гудит, не отзывается, не дёргается, не бьётся. Там тихо впервые за почти пять лет.       Она медленно сползает с тумбочки, неловко бьётся локтем об острый край и не позволяет Чонгуку помочь. Сама встаёт на ноги, чувствуя, что именно так и прямо сейчас — это правильно, необходимо. Она прикрывает глаза на секунду, жмурится и чувствует, как по щекам течёт горячее, но в противовес слезам в солнечном сплетении образовывается новое и давно забытое ощущение свободы.       Если любовь — это не более чем химическая реакция в мозгу, индуцирующая блаженство, то безответная любовь — психиатрическое заболевание, так и не внесенное в МКБ-10.       Как и у шизофреников, у безответной любви бывают обострения. Обострения — тот же фатализм, известная закономерность, предрешённый исход. Этакая религия для поехавших и убогих. Своего рода оправдательный приговор. Сойдёт что угодно. Ты можешь принимать горшок с геранью за родную мать, покрываться псориазной коркой, лезть в петлю или биться головой о стену, пока не искрошится твой твёрдый лоб.       Смысл в том, чтобы дать себе волю. Найти золотой билет под шоколадной оберткой: смена сезонов, изменение длины светового дня, магнитные бури и перепад температур.       У Шин Джэрён с головой всё в порядке. Просто время не имеет для неё значения, её межсезонье приходит каждый раз, когда ровное постукивание сердца усиливается, а её пальцы покалывает фантомным ощущением мягкости чужих волос. Под ногтями чужая кожа, отпечатки хранят историю недавних прикосновений к нему — к Чон Чонгуку.       Он — её лучший друг. Её межсезонье. Её обострение. Её помешательство. Её безответная любовь, которую так и не внесли в МКБ-10 и которая, наконец, изжила себя, ровно в тот момент, когда она смогла твёрдо встать и выпрямиться перед ним, чтобы сказать:       — Так что нет, Чонгук, ты не займёшься со мной любовью, потому что я за четыре с половиной года уже натрахалась с нею. Будет лучше, если какое-то время ты позаботишься обо мне тем, что не будешь искать со мной встреч, кроме как по рабочим вопросам. Прости за беспокойство и, — низкий поклон, — спасибо, что стал моей первой любовью и настоящим другом.       Она резко разворачивается, не давая себя ухватить за локоть и вновь затянуть в то самое до одури знакомое болото, и выходит из его дома, чтобы в следующий раз зайти туда человеком, способным дышать не только в присутствии хозяина.

***

      Джэрён стоит исполинских усилий заплетать в узлы свои горестные сентенции. Сглатывать эти комки старательно, словно едкие пилюли в детстве. Доминанта бытия — переключиться на пассивное сопротивление, пока боль раздирает тебя на молекулы, и ты ворочаешься и рвёшься в собственном тельце. Этакая элитная коллекция ощущений, помноженная на бесконечные вечера в одиночестве.       Джэрён эту коллекцию начинает изучать с присущим ей рвением, когда Юнги сообщает по телефону, что командировка в Японию продлится ещё какое-то время. Очень туманно и очень вовремя (нет).       Ей ничего другого не остается, кроме как начать учиться жить. Жить не просто дальше, а жить самостоятельно, без привычной опоры «умираю, люблю Чон Чонгука».       Первые дни это, казалось бы, простое занятие даётся ей титаническим трудом: отодрать себя от кровати, умыться, добраться до работы, отработать, в конце концов. Где-то через полторы недели ощущение ада на земле притупляется, а грудная клетка начинает спокойнее двигаться при вдохе. Острота прошлого начинает медленно выветриваться из памяти, и Джэрён чувствует в себе силы, чтобы выйти за пределы маршрута «дом-работа», но мгновенно сталкивается с новой проблемой — а куда? Раньше она шла туда, куда говорил Чонгук: кофейни, кинотеатры, парки развлечений, концерты и прочая ерунда, которая интересовала лучшего друга и сулила дополнительное времяпрепровождение с ним же. reyon: «это нормально, что в моей жизни нет ничего кроме музыки?»       Она отправляет сообщение единственному взрослому и рассудительному человеку, с которым знакома — Мин Юнги, которому двадцать девять и который состоявшийся, известный музыкальный продюсер.       Джэрён задумчиво пялится в открытый чат катока и нервно жуёт губу, раздумывая над тем, не поздно ли удалить сообщение и сделать вид, что она ошиблась чатом, например. Но нет, Юнги не дает ей такого шанса. suga: «нормально только в том случае, если тебя саму это устраивает» reyon: «а как понять, меня это устраивает или нет?» suga: «я понял это когда у меня внезапно появилось свободное время. то есть оно у меня и раньше было, но я его проводил в студии, а в тот день нет. понимаешь о чем я?» reyon: «да, но я не понимаю что я хочу делать. в смысле, я никогда ничем другим и не интересовалась». suga: «выйди погулять и набери меня».       И она послушно скатывается с дивана, шагая к шкафу и натягивая на себя джинсы с толстовкой. Выходит на улицу, глотая прохладный вечерний воздух и включая музыку в наушниках, идёт в сторону парка. Грудной вакуум содрогается в такт грубым густым порывам бас-линий, пока пульсирующие огни уличных фонарей размазываются в бензиновые пятна. Джэрён спешит добраться до финишной точки, откуда сможет набрать номер и услышать хоть сколько-нибудь вразумительный ответ на свой вопрос.       — Привет, сонбэним, — выдыхает Джэрён, опускаясь на лавочку.       — Как твоя прогулка? — мягко-хриплый голос Юнги сообщает о том, что его хозяин в тепле, уюте и приемлемом настроении, что заставляет её улыбнуться криво «ну хоть кто-то».       — Прохладно.       — То есть замедлить шаг и подумать в процессе ты не догадалась? — усмешка на том конце провода шумная и беззлобная.       — Этого не было в инструкции, — фырчит Джэрён. — В следующий раз давайте точную.       — Ну ты же лучшая на курсе, я понадеялся на твою смекалку.       — Тц, — цокает та, нисколько не обидевшись. — Так что там с увлечениями? Что выбрали вы?       — Баскетбол, — прямо заявляет Юнги. — На самом деле, выбрать не так уж и сложно, просто давай перебирать варианты: то на что ёкнет, то и бери.       — Что-то мне не кажется это хорошим решением проблемы, — скептически заявляет Джэрён и слышит в ответ знакомый смешок.       — А тебе и не должно. Просто попробуй.       — Окей.       — Пойдем по простым: английский, танцы, рисование?       — Английский — уверенный Upper Intermediate, на танцполе я похожа на водоросль в эпилептическом припадке. Кстати, водоросль в действительности может впасть в эпилептический припадок? — фырчит смешливо Джэрён, ковыряя носком ботинка трещину в асфальте, пока вдруг на том конце провода не раздаётся заливистый смех, тот самый, при котором Юнги широко губы раскрывает, обнажая десна. — Ну а рисование просто нет, я как-то ходила на занятие с Чонгуком и все эти наложения теней меня дико вымораживают.       — Ладно, — терпеливо вздыхает Юнги. — Давай, дальше: театр, писательство, кулинария?       — Театр — нет, актёрства нам всем и в жизни хватает. Готовить я уже умею, так что с голоду не помру точно, а вот писательство, — всерьёз задумывается Джэрён, прикрывая глаза и прислушиваясь к собственным ощущениям. — Да, было бы неплохо научиться писать ещё и тексты к собственной музыке.       — Ну вот, а ты ещё сомневалась. Иногда чем проще, тем лучше.       — А как вы научились писать?       — Я писал каждый день по шестнадцать строф. Естественно в начале это была несусветная чушь, но чем больше практикуешься, тем лучше будет получаться. Просто начни, и когда почувствуешь, что готова узнать стороннее мнение, покажи Намджуну или мне — мы поможем.       — Спасибо, сонбэним.       — Обращайся, лучшая на курсе.       В тот же вечер Джэрён пишет свои первые десять строф, откидывает блокнот, обматерив Юнги, но на следующий день повторяет ещё раз, а потом ещё и ещё. К концу второй недели Джэрён покупает новый блокнот и, крепко зажмурившись, отправляет Юнги четверостишье. suga: «неплохо, но тебе надо поработать над ритмом и рифма всё же немного страдает. молодец, лучшая на курсе».       И в этот момент она первый раз улыбается широко и без усилия, и делает это не потому, что её похвалил конкретно Юнги, а потому, что она пробует на вкус свой первый личный успех без примеси горькой безответной любви. Может быть поэтому она решается рискнуть и отправляет Юнги фотографию, на которой в тусклом свете лампы раскрытый блокнот лежит на её бёдрах. reyon: «просто, чтобы вы знали, это уже третий блокнот, так что до «молодец» мне ещё очень далеко».       Она знает — окей, надеется, — что на том конце, где-то в гостинице в Токио, музыкальный продюсер и автор крутых текстов совсем не заметит её текста. suga: «с твоей самооценкой надо что-то делать, подорожник к ней приложи, что ли».       — Ну и хрен с тобой, — откидывает телефон, с громким фырком и ещё более громким чувством досады. suga: «и не матери меня там, я стараюсь быть джентльменом и не лезть на рожон, пока не приеду и ты не найдёшь ответы на вопросы. так что помоги мне и не дразни, лучшая на курсе». suga: «и даже если ты уже знаешь все ответы — не говори мне их так, скажи лично, заглянув мне в глаза. будь не только хорошей девочкой, но и взрослой, которая не бежит от трудностей. сможешь?».       — Да, блять, — в этот раз телефон она не откидывает, но злится даже сильнее, чем в первый. Чужая дофига разумность бесит в этот момент ужасно, поэтому она отвечает коротким «хорошо, сонбэним» и до вечера следующего дня больше не пишет Юнги.       С того дня вся их переписка и разговоры по телефону сводятся к обсуждению разных увлечений на манер «выстеби лучше, чем твой собеседник». Они говорят практически обо всём и ни о чём одновременно, начиная от банальной погоды — в Токио уже вовсю цветёт сакура, а в Сеуле всю неделю дожди, — и заканчивая разными историями из жизни. И Джэрён внезапно отмечает про себя простую истину: с Юнги хорошо и просто говорить. Это открытие настолько удивляет, что заставляет вновь вернуться к некоторым вопросам и Хваён.       — …И чего ты от меня хочешь? — цепляя палочками мясо, спрашивает подруга. — Ты почти три недели как приведение слоняешься по дому и не отрываешься от телефона, а теперь хочешь, чтобы я разрулила твою личную жизнь? Думаешь, мясом сможешь меня купить?       — А я не смогу? — осторожно спрашивает Джэрён, сжавшись в плечах.       — Нет, не сможешь! — Хваён, не стесняясь, вопит на весь ресторан, заложив за обе щеки побольше еды, на манер запасливого хомяка. — А вот за дополнительный десерт я тебе хоть гороскоп совместимости накатаю.       — Давай с десертом, но без гороскопа? — улыбаясь довольно, Джэрён двигает тарелку с овощами поближе к девушке.       — Ладно, — сдаётся та, давая палочками отмашку, — что тебя опять мучает?       И Джэрён рассказывает ей всё и про хобби, и про разговоры по телефону, и про очень бесячие осознанность и правильность Юнги, и особенно про то, как он ей нравится:       — Понимаешь, проблема в том, что я никак не решу — он мне просто нравится или я заменяю им Чонгука?       — Ну, допустим, ты заменяешь Чонгука, тогда представь, что Юнги нет. Дальше что? — серьёзно спрашивает подруга и смотрит так внимательно, что даже жевать перестает. — Что ты почувствуешь?       Джэрён честно старается себе всё это вообразить, ухватиться за дельную мысль или хоть отголосок какой-то знакомой эмоции по типу адовой тоски, но везде только белый шум.       — Не знаю, — честно признаётся девушка.       — Неплохо, хотя бы потому, что страдать ты не будешь, а значит Юнги точно не замена Чонгуку, — выводит логическую цепочку Хваён. — Теперь всё-таки копни глубже, постарайся себе реально это представить: вот он приезжает и говорит тебе, что передумал — не хочет быть с тобой вместе.       — Нет, — выпаливает мгновенно Джэрён и только тогда замечает ликующую улыбку на хорошо знакомом девичьем лице. Это заставляет прикусить губу и впиться взглядом в стол, потому что иначе она точно станет первым живым примером фразы «способна убить одним взглядом». — Да, окей, я буду расстроена, возможно даже больше, чем расстроена.       — Но жить-то будешь? — вскидывает бровь Хваён, лукаво улыбаясь.       — Буду, — кивает, выдохнув Джэрён, после нескольких минут раздумий и прикидок. — За это время я поняла, что могу жить и без Чонгука, значит и без кого-либо другого тоже смогу. Не потому что никто не сравнится с Чонгуком…       — А потому что после четырех лет Чонгук — мерило пиздеца, — заканчивает за неё Хваён, одобрительно кивая. — Только я тебя расстрою, Джэрён, в будущем может появиться человек, который, возможно, причинит тебе даже больше боли.       — Ну так то в будущем, я же тоже к тому моменту поменяюсь. Какой смысл сейчас заглядывать в то, что даже ещё не произошло?       — Слышу слова здорового человека, — буквально проглатывая последний кусок мяса, Хваён довольно улыбается. — Прописываю тебе как можно больше Мин Юнги — он капец хорошо влияет на тебя. Кстати, каким это образом?       — Ты, кажется, хотела десерт? — Джэрён быстро и топорно переводит тему, прикрывая меню свои красные щеки и едва не слетевшее с губ «каким-каким? поркой, конечно».

***

      За день до возвращения Юнги Джэрён настолько сильно умудряется себя взвинтить, что на стандартный вопрос от Намджуна «когда покажешь дипломный проект?» умудряется огрызнуться дважды: «никогда» и «а нет, когда рак на горе, блять, свиснет, и бэки подтяните, сонбэ». Хвала Шри Рамакришне, что Намджун человек понятливый и с первого рыка усваивает, что сегодня её лучше отпустить пораньше.       Вот только дома Джэрён мается ещё сильнее: круги по студии наматывает, сигарету выкуривает, стопку соджу выпивает, но за музыку так и не садится, мечтая только об одном — чтобы стрелки часов прыгнули на другую часть циферблата. А Юнги будто чувствует тот самый идеальный момент, чтобы подлить масла в огонь, и отправляет ей фотку на манер тех, какими она его дразнила: крепкие мужские бедра, обтянутые впритык чёрной джинсой, рука, лежащая на одной ноге с металлической цепочкой на запястье, — Джэрён Папой Римским клянется, что чувствует запах духов на коже запястья под браслетом. suga: «новый трек готов, хочешь послушать?»       Единственное, что она хочет послушать в данный момент — голос Юнги: хриплый, ровный, оседающий вулканическим пеплом на её коже. Она, блять, даже монитора на заднем фоне не замечает. reyon: «я не уверена, что прямо сейчас услышу его, даже если он будет играть из всех колонок в городе». suga: «что-то случилось?»       Ну и что она должна ему на это ответить? Да, случилось — ты? Или, может быть, оказывается ты мне нравишься и я, пиздец, боюсь тебе сказать об этом? Или, может быть, я нашла все ответы? reyon: «нет». suga: «помощь нужна?» reyon: «да, расскажите мне, что будет когда я скажу вам ответ на ваш вопрос. хочу знать, что меня ждёт» suga: «не честно играешь, лучшая на курсе». suga: «если ответ «нет», то я расстроюсь, но буду в порядке через какое-то время и мы вернёмся к нашей дружбе, но уже с новыми и суровыми границами, а если тебе будет неудобно, то вообще можем только по работе общаться. если ответ «да», то ты видела фотографию, так вот после того, как я трахну тебя, как очень хорошую девочку: так больно, что ты сорвешь глотку. вот после этого ты окажешься между моих ног на коленях, и я покажу тебе, что могло бы быть в ресторане, будь ты хорошей девочкой. но! сначала ты попросишь меня, а я доведу тебя до такого состояния, что ты будешь умолять, чтобы я позволил тебе взять свой член в рот» reyon: «это хорошо, потому что я очень хочу узнать вас на вкус» suga: «знаю».       От чужого короткого и безоговорочно уверенного в себе ответа Джэрён бьёт током и выгибает с такой силой, что она не выдерживает — глухо стонет, хныкая в сгиб локтя и сводя ноги сильнее. suga: «готов печень свою поставить на то, что сосать ты будешь очень старательно, как это делают все хорошие девочки. а если не будешь — я научу».       Она честно не знает, что конкретно, но что-то тёмное внутри неё откликается на его слова и ужасно хочет узнать, как именно Юнги будет учить её. suga: «и не смей халтурить, только из любопытства, потому что я пойму. я читаю тебя, как открытую книгу, поэтому если замечу, что ты ленишься, то выебу так, что ты ни сидеть, ни ходить, ни даже говорить нормально не сможешь, а когда всё-таки сможешь я всё повторю и буду повторять, пока ты не усвоишь урок». reyon: «слушаюсь, сонбэним».       В момент, когда Джэрён забирается пальцами под резинку домашних штанов, Юнги, будто третьим глазом почувствовавший, звонит ей:       — Ну что, Джэрён-а, — хриплый, лукавый голос доводит до дрожи, — ты уже мокрая? Я знаю, ты легко возбуждаешься и знаю, что это только для меня. А ещё я знаю, что ты залипала на мою фотку, и теперь ты тоже знаешь — я имею над тобой гораздо больше власти, чем тебе кажется.       — Знаю, сонб-эним, — спотыкаясь о согласные в словах, произносит Джэрён.       — Попроси, и я помогу тебе.       — Пожалуйста, сонбэним, мне очень нужна ваша помощь.       — Хорошая девочка, — похвала лезет в уши раскалённым мёдом, обжигая в не меньшей степени, чем радуя. — На самом деле, ты самая хорошая девочка. Ты должна знать, что закованная в неудобном положении, с раскрытыми в стоне губами и насаживающаяся на мой член, ты выглядишь ахуенно красиво. Но больше всего в тебе мне нравится твоя отдача, с которой ты подходишь к делу: сколько я скажу стоять, столько и простоишь, сколько скажу терпеть, столько и будешь терпеть, плача, скуля, как самая настоящая сука, но терпеть. Поэтому терпи и сейчас, не кончай, пока я не скажу.       — Слушаюсь, сонбэним.       — Умница. Джэрён, хочешь, я расскажу, что ещё я для тебя приготовил?       — Д-да, — зубы у неё стучат друг об друга от невероятного напряжения, но она и правда отдается процессу полностью и терпит, вспоминая, как Юнги обычно оттягивает её оргазм.       — У меня для тебя лежит специальная верёвка, которой я обвяжу сначала твою грудь, чтобы ты не могла сделать и вдоха без боли, а потом свяжу вокруг шеи и другой конец буду натягивать на манер поводка, а ты будешь ползти ко мне на коленях, потому что именно так хорошие девочки подходят к своему мастеру и просят его позаботиться о них, — густой, низкий голос Юнги звучит напряжённо на каждом новом вдохе, оповещая о том, что на том конце провода возбуждены не меньше, чем тут. — Я хочу, чтобы ты простонала для меня.       И она стонет.       Стонет громко, с оттяжкой на бездумном «а-а-аа» и блаженном вскрике оргазма, который настолько топкий, что заставляет дрожать так, будто Юнги действительно рядом и секунду назад затянул удавку на её шее. Сквозь муть удовольствия секундной вспышкой проносится жалящая мысль о том, что Юнги затянул удавку уже давно, просто всё это время позволял ей обманываться наличием выбора.       — А теперь ложись спать, лучшая на курсе, — Юнги выдыхает очень едкий смешок, словно знает, о чём она только что думала. — До завтра.       До завтра она доживает на тяге размягчённого ночью нутра. Напряжение, волнение, смущение, страх — всё разварилось в кашу и перестало булькать, превращаясь в клейкую массу. В голове, из ниоткуда взявшаяся, но успевшая пустить корни, мысль, что рядом с Мин Юнги не страшно ничего: проблемы как-нибудь разрулятся сами по себе, даже если он и есть причина этих проблем.       Но страшно всё-таки становится…       — Нет, стой, — вскидывает руку Юнги, когда она открывает рот. — Ничего не говори, сначала мы сходим на свидание, чтобы ты понимала, что тебя реально ждёт в случае положительного ответа, потому что вчера я просто помог тебе сбросить напряжение.       …страшно влюбиться ещё сильнее и крепче.       Джэрён улыбается несмело, кивая, и Юнги этого достаточно, чтобы тоже улыбнуться и, схватив за плечи, потащить внутрь своей квартиры, открывая доступ туда, куда раньше нельзя было — в свою домашнюю студию. И когда первый восторг сходит с девичьего лица, обнажая скептическую гримасу, она уже оказывается усаженной на стул и с наушниками в руках. На немой вопрос в её глазах, Юнги улыбается лукаво и пожимает плечами:       — Птичка донесла, что кое-кто так и не закончил свой дипломный проект, — кивок на аппаратуру, — вперёд и с песней в буквальном смысле. Здесь всяко получится лучше, чем на твоей домашней, а я помогу.       Джэрён сначала долго моргает и молчит, но потом всё-таки надевает наушники, хотя бы потому, что Юнги прав и спорить с ним пиздец как сложно и чревато разного рода последствиями.       Следующие несколько часов едва ли не на каждое своё действие она слышит шипящее «выше надо, а не ниже» или «не туда, лучшая на курсе», или «тут барабаны нужны», или «ритм растяни — здесь идеальный момент для бриджа, где, блять, твои уши?», или «ой всё, дай я сам» — это не то, чтобы раздражает, но бесит самую малость и хочется зарядить ему коленкой куда-нибудь в пах, но получается только неловко коленкой об коленку.       — Айщ! — морщится сердито Юнги, растирая ногу, но немного теряется, когда ловит на себе не менее сердитый девичий взгляд. — Чего? Чего так смотришь, лучшая на курсе?       — Сонбэним, — она скрещивает руки под грудью, — это свидание или битьё лежачего ногами?       — А на что похоже?       — На избиение младенца, — фырчит Джэрён, совершенно по-детски надувая щёки от досады, а у Юнги, который очень старается быть беспристрастным в работе, сердце ёкает очень пристрастно. — И что это вообще за свидание, где мы работаем?       Он шумно вздыхает и опускает голову вниз — он сдаётся.       — Ладно-ладно, — всплёскивает руками в примирительном жесте. — Я пойду готовить ужин, а ты заканчивай.       — Готовить? — подскакивает на стуле Джэрён. — А мне с вами можно?       — А кто музыку напишет?       — Я всё напишу, честно-честно, — и складывает руки в молитвенном жесте, а у самой глаза даже хуже, чем у кота из знаменитого мультика. Юнги готов спорить, что кота рисовали с неё.       — Если не напишешь, накажу.       — А если напишу, можете показать мне, что такое порка не в наказание? — от волнения Джэрён глотает окончания слов и прикусывает губу, упираясь взглядом куда-то в стенку, и только поэтому не видит, как вспыхивают карие глаза напротив.       — Хорошо, — хрип желания раздирает его глотку, но он заставляет себя не думать о том, что могут значить эти далеко идущие обещания.       Юнги, который очень ценит личное пространство и яростно защищает его границы, уже второй раз добровольно нарушает их, впуская сначала в студию, теперь на кухню. Привычное раздражение, что зудит каждый раз, стоит пересечь черту Намджуну, заходя в студию, или Сокджину, вечно покушающемуся на его кухню, сегодня молчит. Джэрён до странного одинаково хорошо вписывается и в кресло напротив микшера, и меж кухонных полок. Это волнует его сначала не сильно, но вот она берет нож и доску, овощи из холодильника, зажигает газ на плите, сковородка, лопатка — она не трогает, а отмечает. И Юнги всерьез начинает переживать, что если вдруг в конце вечера она выпалит ему «нет», то что будет проще — выбросить всё, чего она коснулась, или просто переехать?       Они ужинают в гостиной под какой-то «очень интересный» фильм, но постоянно прерываются на разговоры то о музыке в самом кино, то о её новых увлечениях. Джэрён рассказывает, что кроме писательства решила снова заняться фотографией и реанимировать свою страницу в Инстаграме. Юнги рассказывает о поездке в Японию и о ближайших проектах, которыми скоро придётся заняться. Они едят и говорят, как это делают все обычные люди, но вместе с тем, как это могут делать только они — на одном им понятном языке сарказма, музыкальных терминов и очень плоских шуток.       Тепло и надежда — это то, что чувствуют оба в тот вечер.       Надежда на то, что пусть и начали они неправильно, с самого конца, но шанс пойти правильной дорогой у них всё ещё есть. И когда уже после ужина оба устраиваются на диване — Юнги полулёжа, Джэрён тычется головой ему в грудь рядом, он фырчит смешно:       — Будешь ворочаться, пну на пол.       — Йа-а-а! — возмущается беззлобно Джэрён. — Хотите, чтобы я сказала вам «да» сидя у вас в коленях, как собака какая-то?       Юнги замирает, а она пользуется моментом и тянет его за плечи, раскладывая на диване, нависает над ним и всё заглядывает в глаза, тепло улыбаясь краешками губ.       — Почему?       Вопрос для клуба знатоков — что находится в темноволосом ящике головы Мин Юнги? Каковы причины для настолько ёбнутого вопроса? Ещё и замогильным шепотом. Мин Юнги пухнет от непонимания, волнения и подкатывающей тошноты.       «Почему именно я тебе понадобился?»       «Почему именно ты?»       «Почему эти твои глаза, как у кота из Шрека? Я не люблю котов».       Действительно. Почему Джэрён из пёстрой толпы своих одноразовых связей сомнительного качества выбрала именно его? «Поломатый», как справедливо определила его Джэрён в их первую встречу, у него в глазах стыло такое же одиночество, а в грудине ширилась зубастая дыра, хоть и другого рода, нежели чем у неё.       Юнги её понимает. Именно поэтому он единственный, кто смог не просто достучаться — он и не стучал, — он смог затормозить рост её бездонной дыры, смог показать, во что она превратила её и при этом умудриться влезть под кожу и даже глубже: в сердце. И теперь ей хочется сделать для него то же самое, незамысловато прикоснувшись к подрагивающим ресницам, огладив в успокоительном жесте обиженно подставленную шею и пригнувшись шепнуть:       — Потому что ты нравишься мне, сонбэним, — ладонь завершает путь на колком ёжике волос на затылке, притягивая к себе ближе. — И потому что хочу быть твоей хорошей девочкой, которая любит тебя.       Юнги выдыхает и ласково обводит пальцами линию челюсти, гладит чувствительное местечко за ухом и целует. Неспешно, мягко, по-другому. Он целует её так, как парни целуют понравившихся им девушек, обещая тем свою защиту, заботу и сердце.       Юнги тем вечером, разрушая свою третью границу личного пространства за вечер, позволив тёплым пальцам касаться себя под футболкой, обещает Джэрён гораздо больше — себя самого, полностью.

***

      — Поздравляю, — жмёт ей руку ректор Сеульского университета искусств, вручая диплом об успешном окончании учебы.       Джэрён улыбается лучезарно, благодарит, кланяясь вежливо, и вспоминает вдруг каково это чувствовать, что она, блять, горда собой до усрачки. Ей не тоскливо и не горько оттого, что Чон Чонгук — всё ещё её лучший друг — стоит рядом с ней не менее гордый собой и своей подругой. Ей не страшно оттого, что будущее кажется размытым пятном, в котором она обязательно растеряет любимых людей и окажется на кухне с переваренными макаронами и нелюбимым мужем.       Не страшно, потому что знает — если и окажется на кухне, то на одной конкретной, куда допускается только она, а муж точно будет без приставки «не» и макароны она переварит нарочно, чтобы тот, кто без приставки «не» её обязательно наказал.       Она спускается со сцены и быстро находит его в толпе: как всегда чёрные джинсы, футболка с пиджаком и очками — Мин Юнги выглядит, как блядский фетиш на доминирование.       — Видишь, сонбэним, — открывает диплом и тычет ему в лицо, хихикая на окончаниях слов, — сплошные пятёрки! Ну что, я была достаточно хорошей девочкой?       И смотрит на него выжидающе, потому что за месяц до выпуска одним ранним утром, когда Юнги спросонья выглядел как пельмень, а Джэрён, очень лохматая и с тёмными кругами под глазами сидела в его домашней студии, он просто не выдержал и:       — Слушай, лучшая на курсе, я тоже хочу что-то получить за неоценимый вклад в твой диплом.       — Например?       — Переезжай ко мне.       — Тогда ты, сонбэним, лишаешься права комментировать мой выпускной проект.       — Продано.       Но она хочет даже не этого, она ждёт того, что он обещал ей ещё раньше, того самого, что заставляет вибрировать нутро от предвкушения. Того, что заставляет коленки подгибаться, а щеки краснеть.       — Да, ты была ахуенно хорошей девочкой, — лохматит её волосы Юнги и хмыкает, замечая, как та понуро качает головой. Он мягко, в одно движение разворачивается, оказываясь у неё за спиной, обхватывает девичью талию руками и подталкивает вперед. — А теперь идем пороть тебя, хорошая девочка.       И Джэрён радостно хохочет, подкидывая шапочку выпускника вместе с остальными, и под взрыв ликующих вскриков она прячет своё первое, чистое и точно взаимное:       — Люблю тебя, сонбэним.