Тот, кем был когда-то ты

Живой майский денек лил свой свет в окно. Петер сидел возле подоконника, глядя куда-то в даль, где из крыш домов словно бы росли макушки деревьев. Разлился звук за спиной, то был тягучий стук в дверь. — Да-да, войдите. — негромко сказал Петер. Дверь открылась, ввалился его старый друг Айн. Его умное лицо выражало некоторое недовольство, глаза бегали по комнате, пытаясь за что-нибудь уцепиться. Чуть приоткрыв рот, с минуту он стоял на месте, иногда касаясь левой рукой своей чёлки. Петер смотрел на него ожидающим взглядом. Наконец Айн неловко произнес: — Тебя уж все потеряли, а ты вот куда… — Господи! Ну да, что вам нужно? Я же столько раз говорил, чтоб никто сюда не приходил, не являлся. Мне и так хорошо, отлично. Он вскочил, направившись к тумбочке, шаги громко заскакали в комнате в форме звуков. — Но ведь… Так хорошо всё было. Ты издал книгу, ну да, она не стала столь популярной, не принесла тебе славы… — он подошёл ко второму окну справа от того, где сидел Петер. — Это ведь не повод всё бросать… Ты ещё можешь издать. — Молчи, ради черта, молчи, прошу. Я сжег всё, что писал. Мне это не нужно, столько лет работы, чтоб в итоге лишь одно небольшое издание согласилось напечатать моё произведение. — он открыл верхний ящик табуретки и повернулся согбенной спиной к Айну. — конечно, ведь оно просто-напросто бездарно и лишь идиоты с бедного издания согласились его печатать. Ах, какое слово! Печатать. Словно это какое-то достижение. Всего две сотни книжек, размером не толще трёх пальцев. — Петер говорил это очень тихо, но в то же время с невероятной злобой и печалью, так, Айну стало жутко. Комната утонула в безликом молчании. Петер всё рылся в комоде, а Айн сел на стул подле окна, где пред его появлении в комнате восседал Петер. Тишина плескалась недолго. Через пять минут, испугавшись, она улизнула, из-за громкого хлопка от ящика комода. — Петеер, — немного протянув, начал Айн — ты ведь всё тот же, что и раньше? Возвращайся скорее, а мы твои стихи напечатаем, приедешь — и уж будешь популярным. Заживем вновь весело и беззаботно. Все также, совершая какие-то действия на комоде, который был ему почти до плеч, он со скрипучим раздражением ответствовал: — Я же сказал, что всё сжег. Всё! Что было написано — теперь есть пепел, а стихи мои явно не Феникс, а скорее хромой пингвин. Это хоть ясно? — Да … да. Но мы, это, почти все твои стихи переписали. Ты уж прости нас, но когда твоя служанка сказала, что ты дал ей указание кинуть всё это в полыхающий камин, то мы, скорее, пока ты что-то делал наверху, многие стихи переписали в свои блокноты… Извини, конечно, уж больно было б видеть, как огонь в пару минут… — Да-да, да-да. Отлично, да. Вот только эти стихи никому не нужны, да и я тоже. Уже не тот, писать всё равно не смогу. Петер быстро развернулся. В его руках — револьвер, он нацелил его на Айна. Айн встал со стула, но ноги словно перестали слушаться, руки тянуло к глазам, чтоб ничего не видеть. — Знаешь, Айн, друг мой, я раньше не любил жизнь — поэтому писал. — он поднёс к голове револьвер — Вот сейчас я люблю жизнь как никогда. Раздался жесткий и одновременно нежный звук. Солнце перестало освещать комнату, уйдя за деревья и дома. Напротив окна, изумленно издавали свои наполненные любовью к жизни звуки, маленькие птички, а ветер, набирающий силу, раскачивал под ними ветки.