Late Harvest

Кадзуха держит в руках полупустую рюмку, помешивая в ней саке и размышляя о своем дне. Сегодня он не сделал ничего важного — редкая роскошь для человека, привыкшего работать на свое содержание, но эта новообретенная праздность не дает ему покоя. Он провел слишком много времени с флотом Южного Креста, делая все возможное, чтобы отплатить за их доброту; иметь возможность просто отдохнуть и ничего не делать кажется… странным. Но Люмин пригласила его в свой таинственный дом-чайник, и ему было любопытно, где живет путешественница, поэтому он принял ее предложение и теперь сидел здесь в одиночестве, собираясь допить фляжку саке. Он подносит рюмку ко рту и опрокидывает ее, позволяя саке растечься по языку. Во рту сухо, но ему все равно нравится — возможно, его семья уже не такая знаменитая, как когда-то, но единственная вещь, которую они никогда не теряли, — это их явная любовь к алкоголю. Самурай не является самураем, если он не ценит искусство владения клинком и поэзией, а когда дело доходит до поэзии, что может быть лучшим сопровождением, чем слабое сияние лунного света и мягкий вкус хорошего вина? Он закрывает глаза и наклоняет голову, прислушиваясь к шепоту ветра снаружи. Дом путешественницы прекрасен; видно, что много времени и усилий ушло на украшение двора, на выбор мебели, выставленной в ее особняке. Декор, кажется, вдохновлен Инадзумой — клёны тянутся вдоль извилистых каменных дорожек, и он видит два святилища, расположенных рядом со статуями кицунэ. Даже мебель в помещении напоминает Инадзуму; стойка напротив него, например, очень похожа на ту, которой Таромару заведует в Чайном доме Коморэ. Он не может объяснить причину, но видя, как сильно на нее повлияла его родина, он чувствует себя странно довольным. Кадзуха улыбается, затем качает головой и наливает себе еще рюмку саке. Едва фарфоровый край коснулся его рта, как он слышит приглушенный стук и, поднимая взгляд, видит Люмин, открывающую главные двери, ее волосы потемнели от дождя, а платье прилипло к коже. Она выглядит полуутопленником. – «Кадзуха, – здоровается она, заметив его взгляд. На ее лице печальная улыбка. – Если тебе интересно, что произошло, давай я просто скажу, что идея Сёгуна Райдэн о мирных переговорах предполагает, по крайней мере, одно проявление силы. И она, похоже, не понимает, что не все невосприимчивы к дождю». – Она вздыхает. Он ставит рюмку на стол и поднимается на ноги. У него немного кружится голова, но он стоит неподвижно, и головокружение быстро проходит. – «Тебе нужна помощь?» Она занята, выжимая платье, скручивая мокрую ткань в руках, но кивает, поднимая взгляд ровно настолько, чтобы одарить его благодарной улыбкой. Он приближается, и спустя несколько порывов анемо она практически сухая, хотя он и видит, как она дрожит от холода. – «С-спасибо» – заикается она, обхватывая себя руками. – «Не за что». – Он кладет руку ей на поясницу, направляя к дивану, и она позволяет ему вести себя, со вздохом падая на мягкие подушки. Только тогда, кажется, она замечает фляжку и рюмки, которые он расставил на столе. – «Ты пил?» – «Совсем немного, – говорит он – Ты не хочешь?» – «Может быть позже. Мне нужно выполнить кое-какие поручения». – Она откидывает голову назад, позволяя ей свисать с края дивана, и его взгляд инстинктивно притягивается к бледному, гладкому столбику ее шеи — он проводит линию вниз от челюсти к ключице, верхняя часть ее груди скрыта шарфом, и внезапно у него пересыхает во рту. Это, должно быть, из-за саке, думает он про себя. Прежде чем он вынужден ответить, она снова садится, хмурясь, и тянется к своему шарфу; ее пальцы лежат на тяжелых складках ткани прямо над декольте, и он ловит себя на том, что отводит взгляд. – «Ох, он еще не полностью высох», – бормочет она. Ее действия совершенно безобидны. Ее платье всегда было с глубоким декольте — раньше это его никогда не смущало, а сегодня от этого видимого простора кожи ему… неуютно. Не то чтобы он знал почему. – «Тебе нужна дополнительная помощь?» – он предлагает. Она качает головой. – «Если ты применишь ко мне еще немного анемо, я могу замерзнуть насмерть. – Когда она говорит, ее руки двигаются, теребя застежку шарфа — спустя секунду она разматывает его с шеи, а затем осторожно накидывает на спинку дивана. – Я просто оставлю все как есть». Он открывает рот, но она встает и отворачивается от него, и, поскольку длинные концы ее шарфа не мешают ему, он может видеть ее спину целиком. Его взгляд прикован к лопаткам, к низкому вырезу ее платья, и он наблюдает, как случайная капля воды стекает с ее волос, скрываясь под подолом. – «…скоро вернусь. – Он вздрагивает, когда она поворачивается к нему лицом, ее улыбка поразительно яркая. – А может, пойдем вместе?» – прибавляет она, вытянув руки над головой, томно и по-кошачьи. – «Хм?» – И он достаточно трезв, чтобы почувствовать легкое смущение — все эти слова в его лексиконе, стихи, поэзия, льющаяся с его губ так же легко, как дыхание — это все, на что он способен. Она смеется, и этот звук напоминает ему звон колокольчиков на ветру. – «Я говорила, что мне нужно полить мои растения. Мои шелковицы должны расцвести со дня на день. И я спрашивала, не хочешь ли ты пойти со мной. Ты пьян, Кадзуха?» – «Нет. Видишь? – Он встает и делает полный круг, немного пошатываясь, прежде чем остановиться и согнуться в талии, отвесив ей ровный поклон. – Отлично». – Добавляет он, поднимаясь с размаху. – «Хорошо, хорошо. Ты не пьян. – Она качает головой, и он замечает, что изгиб ее улыбки становится мягче. – Тогда ты хочешь пойти со мной, чтобы полить мои цветы?» – «Твои цветы?» – Он склоняет голову набок, вспоминая, чем занимался весь день. После того, как Люмин утром пригласила его в свой чайник, она получила срочный запрос от Яэ Мико — как Гудзи удалось передать сообщение путешественнице, когда она была в совершенно другом мире, Кадзуха никогда не узнает — и, таким образом, она вернулась в Инадзуму, пообещав, что она придет, как только сможет. Он не был уверен, что время в чайнике течет так же, как в Тейвате. Несмотря на это, она отсутствовала долгое время, достаточно долго, чтобы Кадзуха решился выйти и начать исследовать её владения. – «Я поливал их этим днем, ​​ранее». – «А. – Ее улыбка становится застенчивой. – Меня долго не было, не так ли? Прости, что оставила тебя одного». – «Все в порядке. Ты спросила, хочу ли я пойти с тобой, и я отказался. – Он откидывается на ее диван, тянется к фляжке на столе. – Но если ты хочешь наверстать упущенное, то, возможно, ты сможешь составить мне компанию выпить». – «Конечно-конечно. – Она садится рядом с ним, аккуратно подминая под себя платье; он старается не акцентировать внимание на ее близости. – Но пить просто так немного скучно, не так ли? Нам следует сыграть в игру, чтобы скоротать время». Он наливает немного саке в другую рюмку и протягивает ей. Кончики их пальцев соприкасаются, и он замечает, что ее кожа все еще холодная от дождя. По крайней мере, алкоголь согреет ее, если не что-то другое… – «Чтобы скоротать время? Я не знал, что болтать со мной настолько скучно, что тебе придется полагаться на такие отвлекающие факторы, Путешественница». Она хихикает над его преувеличенно оскорбленным видом. – «Ты далеко не скучный, Кадзуха. Но есть несколько вопросов, которые я хотела бы тебе задать: что может быть лучше для начала, чем игра?» – «Вопросы? – Он поднимает бровь, глядя на свою рюмку. Поверхность саке дрожит. – Но ты можешь спросить меня о чем угодно, когда захочешь. Для этого нам не нужны игры». – «Я знаю. – Ее голос понижается до бормотания, и он вынужден наклониться, чтобы расслышать, что она говорит; интимность этого не ускользает от него. – Но разве не было бы интересно привнести приз или даже два?» Он встречается с ее пристальным взглядом, глаза сияют золотым блеском, и он ненамеренно смотрит на ее рот. Ее губы мягкие и полные, полуоткрытые в предвкушении — он не может не задаться вопросом, как они могут ощущаться на его коже. – В какую игру ты хочешь сыграть?» Она постукивает по краю рюмки. – «Камень-ножницы-бумага. Победитель задает вопрос, а проигравший должен честно на него ответить. Если проигравший не хочет отвечать на вопрос, то он должен выпить одну рюмку саке в качестве штрафа». – «Камень-ножницы-бумага, – повторяет он. – Довольно простая игра у тебя, Люмин». Ее нижняя губа выпячена, губы надуты, он находит их отвлекающе очаровательными. Должно быть, это из-за алкоголя, решает он, хотя он прекрасно осведомлен о красоте путешественницы, он никогда раньше не обращал на нее столько внимания. Это немного нервирует. – «У тебя есть какие-то альтернативы? Я только что попала под дождь, поэтому я не хочу слишком много двигаться. – Она вздыхает, проводя рукой по ткани дивана. – Здесь так хорошо и тепло. Я отказываюсь вставать». – «Нет, тебе не придется вставать». – Размышляет он, его взгляд останавливается на ее плечах. Без шарфа она выглядит незащищенной, такой маленькой и хрупкой, несмотря на силу, которой, как он знает, она владеет; ее кожа мерцает под светом, и на секунду у Кадзухи возникает искушение наклониться и прижаться губами к ее горлу. Он отмахивается от навязчивой мысли. Люмин — знаменитая путешественница, от которой пахнет ветром и звездами. Они оба похожи — странники, постоянно перемещающиеся с одного места на другое. Он не может быть увлечен ею, по крайней мере всерьез — они слишком похожи. Но она все еще наблюдает за ним, ожидая ответа, и его слова вырываются прежде, чем он успевает передумать. – «Штрафом должно быть что-то, что мы не хотим делать. Думаю, кроме рюмки саке, проигравший должен еще и снять предмет одежды. Игра заканчивается, когда одному из нас нечего снять». Между ними воцаряется тишина, давящая и тягостная, и его разум быстро осознает то, что он только что сказал. – «Погоди, это не то... я имею в виду, забудь... Не обращай внимания на то, что я сказал. Я пьян». – «Разве ты не говорил, что не пьян? – К счастью, она не выглядит обиженной, ее губы дергаются, как будто она пытается сдержать улыбку. – И это звучит интересно. Я не против этой идеи, если ты согласен». Он моргает, удивленный таким неожиданным поворотом событий, но затем решает отнестись к этому спокойно и расслабляется на диване, проводя пальцем по краю рюмки. – «Тогда давай начнем».

***

Он знает Люмин уже достаточно долго. Она очаровательна. Явно не из Тейвата, даже если она никогда не говорила об этом вслух — ее запах странный, но приятный, и он вызывает в воображении образы мерцающих звезд, открытого неба и пограничного пространства между полуночью и утром. С ней он испытывает таинственное чувство родства. Конечно, она не единственная, кто вызывает такую доброжелательность – он думает о могиле рядом с Великим храмом Наруками; думает о Горо, Бэй Доу и остальной части флота Южного Креста. Но она первая, кто чувствует себя более мимолетной, чем он. Девушка, которая кажется совершенно безразличной ко всему, блуждающая с места на место, не связана и не привязана ни к кому другому в Тейвате. Конечно, у нее есть друзья. Он видел ее спутников, разговаривал с ними, когда они следовали за ней в экспедициях. Хотя все они, кажется, любят ее, он чувствует, что никто совсем не знает, что с ней делать – она ищет своего пропавшего брата, так они все говорят, но что они узнали о ее личной жизни? О ее прошлом и ее историях? Путешественница полна загадок, и это, несомненно, вызывает у него любопытство. Кадзуха прижимает рюмку к нижней губе, в рот просачивается привкус саке. Люмин сидит напротив него, и ее щеки уже слегка покраснели, ее глаза немного остекленели, когда она смотрит на свою руку. – «А ты хорош в этом», – говорит она, он слышит обвинительную нотку в ее голосе. Кадзуха улыбается. – «Мне просто повезло, – отвечает он, подзывая ее рюмку. Она неохотно пододвигает ее, и он наливает немного саке. – Теперь, поскольку я победил, я могу задать тебе вопрос, ведь так?» – «Валяй». – Она опускается в кресло, ее золотые глаза немигающе устремлены на него. Какая-то часть его разума уже задается вопросом, сколько еще рюмок она сможет выпить, прежде чем окончательно опьянеет. – «Где ты родилась?» – спрашивает он, и она колеблется, кусая губу. Он практически видит, как она думает, и нисколько не удивляется, когда она берет свою рюмку и выпивает саке, ее плечи дрожат, когда напиток стекает в ее горло. Затем она отставляет рюмку и, наклонившись, снимает свой ботинок, ставя его рядом с другим около своего кресла. Они сыграли пять раундов в "камень-ножницы-бумага", из которых она проиграла четыре и выиграла один. Вопрос, который она задала ему, не был сложным – просто то, чем он любил заниматься в свободное время, и он ответил ей, не задумываясь. Люмин, с другой стороны, была на удивление молчалива. Единственный ответ, который она дала, когда он спросил, какая у нее любимая еда – «У меня нет предпочтений, – сказала она, – я просто ем то, что удобно приготовить». Что касается всего остального, то она предпочла выпить и раздеться, чем ответить. Пока что она сняла ботинки и носок; ему интересно, что она начнет снимать, как только исчезнет второй носок. – «Еще раз, – требует она, и они смотрят друг на друга, пока она отсчитывает время до следующего раунда. – Камень, ножницы, бумага!» И он уже чувствует, что она покажет, его слух прислушивается к едва уловимым движениям окружающего воздуха, когда она протягивает открытую ладонь, у него уже наготове ножницы, и она ошарашенно моргает, глядя на их руки. – «Моя победа», – говорит он, и она стонет, откидываясь на спинку кресла. – «Я знаю, что ты жульничаешь, – обвиняет она. – Ты должен жульничать. Никому так не везет!» – «Ну, мне везет. – Он ухмыляется, и она испускает вздох поражения. –Хм, на этот раз я хочу знать...» – Он делает паузу, глядя на нее, по-настоящему пристально с тех пор, как они впервые начали эту игру. Она наклоняет голову, приоткрывая губы, и его охватывает внезапное желание наклониться и... – «Ты встретила много людей на своем пути. Кто-нибудь заинтересовал тебя?» – спрашивает он. Ее реакция мгновенна — глаза расширяются, и она начинает кашлять, прикрывая рот рукой. Он замечает, что ее румянец усилился. – «Н-ну! Что это за вопрос такой? – Она явно тянет время, ее взгляд метается между ним и фляжкой на столе. – Ты мог спросить, все, что угодно, и решился задать этот вопрос?» – «А что? Есть что-то неправильное в том, чтобы хотеть знать такое? – Он не пьян, может быть, просто немного навеселе, но саке сделало его смелым. Или, во всяком случае, смелее, чем обычно. – Если ты не хочешь делиться со мной своими секретами, по крайней мере, избавь меня от сплетен». – «Я...» – Она обрывает себя, отводя взгляд, и его любопытство усиливается. Это первый раз, когда его вопросы вызвали такую реакцию. – «Ты? – подсказывает он. – Или ты предпочтешь раздеться?» Она прищуривается, глядя на стол, но в конце концов принимает решение и пододвигает к нему свою рюмку. Он берет фляжку и наклоняет ее, наблюдая, как льется прозрачное саке. Фляжка наполовину пуста — замечает он — скоро ему понадобится пополнение. – «Ты всегда можешь просто ответить, ты же знаешь. Я не уверен, стоит ли тебе все еще пить», – добавляет он, сохраняя свой голос мягким и обеспокоенным — возможно, он не знаком с предысторией Люмин, как и остальные ее друзья, но он видел ее в бою достаточно раз, чтобы понять, что она никогда не отступает перед вызовом. Этот раз ничем не отличается. Возмущенная его подстрекательством, она глотает саке и стягивает носок, скомкав его и бросив на ботинки. – «Ты недооцениваешь меня, Каэдэхара Кадзуха». Его губы безмятежно изгибаются. – «И не посмел бы», – говорит он, и она фыркает, покачиваясь, вцепившись свободной рукой в подлокотник кресла. Он был бы удивлен, если бы она все еще могла пить после этого – его саке ферментируется по особому рецепту, который передавался из поколения в поколение его семьи, и содержание алкоголя в нем не вызывало насмешек. – «Давай продолжим», – говорит она, подчеркивая в каждом слове вызов. Он кивает.

***

Еще несколько раундов, и он, наконец, решил сжалиться над ней. Верхняя часть его тела обнажена — шарф лежит у него на коленях, хаори и кимоно небрежно оставлены позади. Воздух прохладный, но ему все равно; он сталкивался с гораздо худшими зимами в Инадзуме, и, кроме того, сейчас он слишком рассеян, чтобы обращать внимание на какой-либо физический дискомфорт. Люмин пристально смотрит на свои колени, и то, что она раздета... это заставляет его что-то чувствовать, даже если он не совсем уверен, что именно. – «Тебе холодно?» – спрашивает он, замечая, как она проводит ладонями по рукам. – «Нет, я... я в порядке. – Она запинается в своих словах, и Кадзуха на мгновение подумывает о том, чтобы прекратить игру, но в ее глазах упрямый блеск, и он знает, что все, что он попытается сказать на этот счет, будет проигнорировано. – Я, гм. Я не сдамся без, гм, боя!» – «Ты едва можешь держать себя в руках», – замечает он, отчаянно отводя взгляд от ее груди. Два раунда назад она наконец сняла платье, а сразу после этого подкладку под платьем. Осталось только два лоскутка ткани, жалкая попытка сохранить ее скромность — он, вероятно, мог бы снять с нее сорочку и нижнее белье в следующих двух раундах, если бы пожелал, но даже он не настолько жесток. Ее взгляд переносится с рюмки, только что наполненной до краев саке, на его лицо. – «Н-не сомневайся во мне!» – «Хорошо-хорошо. Я в тебе не сомневаюсь». – Он качает головой, пытаясь не обращать внимания на легкий гул в висках. Он заядлый любитель выпить, как и остальные представители рода Каэдэхара, но даже у него есть свои пределы. – «Еще один раунд», – говорит она. Он уже видит кулак, который она готовится показать, сжатый рядом с ней, и он должен признать, что это нечестно. У нее не достаточно ясная голова, чтобы осознавать, что она делает; к настоящему моменту игра превратилась в нечто большее, чем то, что он воспользовался ее опьянением. Это все равно что украсть конфету у ребенка. Не то чтобы он когда-либо делал это, конечно. – «Ладно. Камень, ножницы, бумага». – Когда она выбрасывает кулак, он решает пощадить ее, вместо этого показывая ей ножницы. Она ликует, запрокидывая голову и смеясь с небрежной самозабвенностью. Ее руки опускаются, и он не может оторвать взгляда, отвлекаясь на выступающие горошины ее сосков под этой смехотворно тонкой сорочкой. – «У меня... у меня есть идея!» – объявляет она, и он быстро поднимает глаза, встречаясь с ней взглядом, слегка встревоженный ее дьявольской ухмылкой. Пьяная Люмин существенно отличается от трезвой Люмин. Путешественница, которую он знает, спокойна и чутка; она, прежде всего, хороший слушатель, хотя она также осторожна и скрытна, предпочитая держать свои карты при себе. Эта девушка, с другой стороны, открытая и бесстыжая; каждый ее жест настолько дикий и бессознательный, что он задается вопросом, один и тот же ли это вообще человек. – «Вместо, гм, вопросов, я все равно не могу придумать ни одного, – Она хихикает, ее плечи трясутся, и он переводит дыхание. – Мы можем выполнять желания! Разве это... разве это не было бы веселее?» – «Какие желания ты имеешь в виду?» – Он будет потакать ей, продолжать играть в ее игру до тех пор, пока она не напьется достаточно, чтобы заснуть, надеется он. – «Иди сюда». – Он приподнимает бровь, но готовится выполнить ее просьбу — когда он встает, его ноги подгибаются, а рука инстинктивно вытягивается, хватаясь за спинку стула для поддержки. Он и не подозревал, насколько был пьян. Она наблюдает, как он, спотыкаясь, подходит к ней, блеск в ее золотистых глазах никогда не угасает. Ее щеки румяные, мягкие и спелые, как яблоки, и он мимолетно думает, что это делает ее очаровательной. Хотя это также явный признак того, что игра должна закончиться, и как можно скорее. Пока он обдумывает это, она поднимает руку, хватая его за запястье без предупреждения — он моргает, пораженный ее скоростью, действительно ли она пьяна, как она двигается так быстро, — прежде чем она притягивает его. Следующее, что он замечает — это бархатное прикосновение ее губ на своих, приправленное легкой сладостью саке, и в его мозгу происходит короткое замыкание. Он не может сказать, как долго длится поцелуй. Все, о чем он может думать, это о том, какая она мягкая, — словно лепестки на его губах, и следующее, что он осознает — это то, как он берет ее подбородок пальцами, удерживая на месте, наклоняясь, чтобы углубить поцелуй. Какая-то часть его осознает, что он не должен этого делать. Из них двоих он более трезвый, поэтому на него ложится ответственность за то, чтобы они не сделали ничего такого, о чем могли бы пожалеть. Но она податлива и желает большего, и когда он зажимает ее нижнюю губу зубами, прося войти, она раздвигает их для него, нежная и готовая – он едва может вспомнить свое имя, не говоря уже о том, что они не должны этого делать. Он не думает ни о чем, кроме как целовать ее, а затем, возможно, о чём-то большем, чем поцелуи, жар ее кожи резко контрастирует с холодом окружающего воздуха. А потом Люмин всхлипывает, и он резко приходит в себя, отстраняясь от нее, его грудь вздымается, легкие горят. Что-то скручивается у него в животе, остро и болезненно; она снова всхлипывает, ее взгляд прикован к нему, и он не сопротивляется, когда она цепляет пальцами пояс его брюк, притягивая его ближе. – «Ты пьяна. – Слова падают, скорее инстинктивно, чем осознанно, но они слабые, неубедительные. Он не может заставить себя поверить в то, что говорит. – Тебе нужно немного отдохнуть». – «Кадзуха, – говорит она с придыханием. Она прижимается щекой к его животу, и он подпрыгивает, не готовый к ее теплу — она почти горит, ее кожа порозовела, и, не раздумывая, он тянется к ней, запуская руку в ее волосы. Она ощущается как шелк между его пальцами. – Хочу тебя». От этих слов у него в животе разгорается жар, неуловимое возбуждение, которого он не испытывал уже... так давно? Ему не чужды похоть и физическое удовольствие. Как странник, часто полагающийся на любезность других, он оказал свою изрядную долю... услуг. Пока его вежливо просят, он не откажет, секс — это просто секс, и, по его мнению, это вполне разумный обмен на еду и ночлег во время грозовой ночи. Для него также нормально держать себя в руках в таких ситуациях. Люди хотят его. Он традиционно привлекателен, и этот факт он часто использует в своих интересах; но прямо сейчас он не находит слов. Не потому, что она настолько дерзко приставала к нему — в Инадзуме есть и другие, такие же дерзкие, хотя они малочисленны и редки, — а скорее потому, что он не знает, что делать. Он знаком с физическим удовольствием и влечением. Но эта мучительная потребность, которая овладевает им, которая заставляет его пальцы сжиматься в распущенных спутанных волосах — он понятия не имеет, что с этим делать. – «Люмин, – это все, что он может сказать, и его голос звучит низко, напряженно. Это на него не похоже. – Ты плохо соображаешь. Мы не можем, пока ты в таком состоянии». Похоже, он больше пытается убедить себя, чем ее. Она тихо вздыхает, сонная, но довольная, и трется лицом о его живот. – «К-Казуха, – говорит она, запинаясь на словах. – Мм... Ты мне нравишься... сильно...» У него перехватывает дыхание, его рука скользит вниз от ее волос к щеке. Затем он хватает ее за подбородок, заставляя посмотреть на него снизу вверх. – «Ты уверена? – спрашивает он. В его словах есть тяжесть, которую даже он не понимает; ее глаза — расплавленное золото, и ему кажется, что он тонет. – Ты уверена в этом?» Она пьяна. Это его последний шанс уйти. Бросить все и бежать, потрясенным, но относительно невредимым. Он уже чувствует, как он теряет самообладание, единственная оставшаяся нить невозмутимости вот-вот порвется. Он не уверен, что будет делать, если позволит последнему шансу ускользнуть от него. Если он останется там, где стоит, любуясь ее раскрасневшимися щеками, ее красивыми золотистыми глазами и бархатным ртом, этими полными губами, двигающимися, говорящими: "Кадзуха, я хочу тебя". Люмин вскакивает, обхватывая его лицо руками. Он пораженно моргает, но прежде чем он успевает отреагировать, она снова целует его, и в этот момент он наконец перестает думать. В конце концов, если и есть что-то, в чем он хорош, так это плыть по течению. На этот раз не должно быть иначе.

***

Он все еще немного встревожен, но Люмин настойчиво притягивает его к себе в кровать, целуя в губы каждый раз, когда он пытается протестовать. Через некоторое время он полностью сдается, целуя ее в ответ, в то время как ее руки тянут его штаны, пытаясь снять их. У нее достаточно ясный разум, чтобы, по крайней мере, знать, кто он — Кадзуха, бормочет она, и его имя обжигает его кожу. Кадзуха. Его грудь снова сжимает эта острая боль, боль желания, из-за которой трудно думать о чем-либо, кроме нее. Он запускает пальцы в ее волосы, осыпая поцелуями плечо, пока она смеется под ним, обхватывая ногами его бедра. Она и так почти голая, одетая только в сорочку и трусики — его взгляд падает на тонкую полоску между ее ног, и на мгновение он останавливается на мысли о том, чтобы снять ее зубами. – «Люмин, – говорит он. Он сам на себя не похож — его голос низкий и хриплый, гораздо более требовательный, чем ему хотелось бы. – Что, если ты... ты пожалеешь об этом завтра?» Глупо задавать такой вопрос кому-то, кто явно пьян. Но он должен как-то успокоить себя; мысль о том, что он проснется и увидит ее предательский взгляд вызывает у него беспокойство. – «Может быть, нам стоит подождать...» Он забывает, что хотел сказать, когда она хватает край своей сорочки, задирает ее и стягивает через голову. Ее груди высвобождаются, кожа мягкая и эластичная — соски затвердели, и ему уже хочется наклониться, чтобы вызвать у нее стоны и всхлипы, когда он засасывает один из них в рот. – «Ты слишком много болтаешь». – Бормочет она, и это первое связное предложение, которое он услышал от нее с тех пор, как они ворвались в ее спальню. Следующее, что он осознает, это то, что она тянет его вниз, ее ноги прижимают его к себе, и он стонет, когда ее рот находит его шею, а ее язык облизывает длинную полосу вдоль его челюсти. Может быть, с кем-то другим он мог бы смутиться себя из-за того, с какой готовностью партнер отвечает, но она так откровенно нуждается в нем, что ему становится просто все равно на эту спешку. То, как она целует его, то, как она так обнимает его так крепко, что он забывает, как дышать, — то, как она прижимается все ближе и ближе, как будто пытается слить их двоих воедино. Он не уверен, как долго он не двигается, наслаждаясь ее мягкостью, легким горьковато-сладким привкусом алкоголя, оставшимся у нее во рту, но, наконец, он отстраняется, пристально глядя на нее. На нее приятно смотреть — ее грудь вздымается, губы слегка припухли, глаза остекленели, когда она проводит пальцами по его волосам. Внезапно он больше не хочет ждать. Не может заставить себя ждать, не сейчас, когда она так на него смотрит. Его рука скользит вниз, следуя изгибу ее талии, и она вздрагивает, когда его пальцы скользят под ее трусики. – «Все нормально?» – спрашивает он с дрожью в голосе; она не отвечает, и он останавливается, слегка нервничая. Но затем она снова пытается стащить его штаны, шепча "сними их" ему на ухо, и он думает, что больше не может сдерживаться (во всяком случае, не хочет), поэтому он тянет вниз, пытаясь стянуть ее трусики. Требуются небольшие усилия, учитывая то, как она цепляется за него, но, в конце концов, она получает желаемое и опускает ноги на кровать. Он находит минутку, чтобы полюбоваться ее обнаженной фигурой. Она красива — ее кожа светлая и шелковистая, хотя он может видеть бледные остатки шрамов, покрывающих ее конечности и туловище. Ее щеки розовые, губы полные и манящие; Кадзуха наклоняется, легко целуя в губы, и она мычит, когда он отстраняется. – «Войди в меня», – шепчет она, и он вздрагивает, когда она тянется вниз, обхватывая доказательство его желания. Ее взгляд тяжелый, из-под полуприкрытых век, и внутри него разгорается огонь; секунды спустя он раздевается догола, и она снова под ним, ее пальцы скользят по его спине. Он устраивается между ее бедер, сглатывая, когда проводит руками по ее рукам, инстинктивно пытаясь успокоиться. Это не будет похоже на секс с незнакомцами в дикой местности Инадзумы; Люмин — его друг, и как только они пересекут эту границу, пути назад не будет. Кончик его члена скользит по ее складкам, она уже мокрая и ждет его. Он снова сглатывает, глядя на нее — она смотрит вниз между ними, ее глаза полуоткрыты, и он касается ее щеки, чтобы привлечь ее внимание к себе. – «Люмин, – бормочет он, и что-то сжимается в его груди. – Ты восхитительна». Она хихикает, тихо и сладко, прежде чем обвить руками его шею и притянуть к себе для еще одного поцелуя. Он охотно отвечает, прижимаясь к ней бедрами, когда ее язык пробегает по его нижней губе; он тонет в ее вкусе, на грани того, чтобы потерять себя, когда она внезапно падает обратно на кровать, и он останавливается, задыхающийся и сбитый с толку, держась руками по обе стороны от ее головы. – «Люмин?» – он зовет её. Она не отвечает, глаза закрыты, и он начинает паниковать, когда слышит самое тихое, самое милое храпение. Кадзуха замолкает, гадая, не ослышался ли он, но когда она снова издает храп, он убежден: она наконец-то заснула, и он счастлив, что она получает заслуженный отдых... Он смотрит на себя сверху вниз, на свой все ещё стоящий член, и вздыхает. Что ж, он не собирается брать ее во сне. Это кажется сомнительным, и в любом случае, он бы предпочел, чтобы они оба проснулись в первый раз. Поэтому он откатывается в сторону и обнимает ее, уткнувшись носом в ее волосы, пока она что-то неразборчиво бормочет — когда он целует ее в плечо, она расслабляется на нем, прислоняясь к его груди, и он позволяет себе закрыть глаза. Все хорошо, думает он. Будут и другие возможности.

***

Люмин просыпается с ужасным похмельем. Такое ощущение, что племя хиличуров атакует ее голову изнутри, и она стонет, медленно открывая глаза. Первое, что она видит — это солнечный свет, льющийся через открытое окно, и хотя обычно она наслаждается таким приятным утром, сейчас для нее это слишком. С очередным стоном она поворачивает голову, пытаясь спрятать лицо в подушке. У нее раскалывается голова, и архонты, ее рот на ощупь как наждачная бумага. Что она делала вчера? Все расплывается. Она закрывает глаза, пытаясь собраться с мыслями, и смутно вспоминает хриплый шепот на ухо, теплые губы, скользящие по ее шее, когда она проводит пальцами по серебристым волосам, но затем ее виски пульсируют, и она отпускает воспоминание. Принуждение себя помнить не принесет ей никакой пользы. Решив выпить, она пытается подняться с кровати, но затем замирает, когда что-то сжимается вокруг ее талии. Она замечает, что это рука, и, охваченная паникой, поворачивается, чтобы посмотреть и... ...Просто встретиться лицом к лицу с Кадзухой, мирно спящим рядом с ней, так близко, что, если бы она наклонилась еще немного, их губы соприкоснулись бы. Она замирает, на мгновение забывая о ее головной боли, когда она упивается его видом — его несправедливо длинными ресницами, мягко надутыми губами, тем, как он выглядит таким открытым и расслабленным… Она не может удержаться от улыбки, протягивая руку, чтобы провести пальцами по его щеке. Он бормочет ее имя при ее прикосновении, и ее сердце замирает, трепеща в грудной клетке. Он так близко. Погодите. Почему он так близко? И вообще, почему он вообще в ее постели? Здравая мысль настигает ее, и она смотрит на себя сверху вниз, внезапно замечая, что они оба совершенно голые. Осознание приходит к ней, и она тут же в ужасе отворачивается. Эти вспышки воспоминаний, теплые пальцы, танцующие по ее коже, хриплый голос, зовущий ее, низкий и соблазнительный — внезапно ей кажется, что она точно знает, что произошло между ними прошлой ночью. – «Кадзуха!» – шипит она, тряся его за плечо. Он мгновенно откликается, протягивая руку, чтобы схватить ее за запястье, и ей приходится еще несколько раз позвать его по имени, прежде чем он наконец просыпается, его взгляд фокусируется на ее лице. – «Ах, Люмин», – бормочет он, немного невнятно. – Прости». – «Что мы делали прошлой ночью?» – Она хочет знать, хотя из-за страха или волнения она не уверена в своем желании. Она чувствует себя так, словно в ее животе поселился рой бабочек. – «Прошлой ночью?» – Узнавание мелькает в его глазах, и его хватка, все еще крепко сжимающая ее запястье, немного ослабевает. – Что ты хочешь, чтобы я сказал?» – спрашивает он, и его голос становится мягким, дразнящим. Бабочки порхают в ее животе. – «Будь честен!» – Она колеблется, надеясь, что он не заметит. Вместо ответа он двигается — в одно мгновение они лежат бок о бок, а в следующее он уже оказывается на ней сверху, прижимая ее к себе, серебристые волосы обрамляют его лицо, как ореол. Она слишком шокирована, чтобы реагировать. – «Или я мог бы показать тебе», – предлагает он, страстно и соблазнительно, и она обнаруживает, что кивает, захваченная обещанием в его словах. Он улыбается, обхватывая ее щеку, его большой палец скользит по ее нижней губе. У нее похмелье, и на самом деле ей не следовало бы этого делать, но он прямо здесь, и трудно сказать "нет", когда он так смотрит на нее, поэтому она не беспокоится. – «Покажи мне», – эхом повторяет она, и когда он наклоняет голову, томно целуя ее в плечо, она обещает себе поговорить с ним о них, как только они закончат. Что же. Во всяком случае, при условии, что она не забудет об этом. Ведь она быстро обнаруживает, что у Кадзухи очень убедительный рот.