Острые струны

      Та же дорога, те же многоэтажки с ржавыми подтеками на крыше, та же парадная и та же табличка на двери в комнату никчёмного общежития, которую они вот-вот снимут. Мысли, подобно кислоте, разъедают живые ткани, стирают грани здравого рассудка. Нигде нет места, нигде нет смеха, нигде нет хоть щепотки надежды. Марш заперт в четырех стенах своей комнаты, ну или в её подобии, где не осталось плакатов, пустых кружек чая, вещей в тумбочках, и всё, что ему остаётся делать — это обессиленно смотреть на застеленную кровать Кайла, дожидаясь её владельца, дабы тот помог собрать вещи для предстоящего переезда. Взгляд расфокусирован, всё будто бы в смазанном тумане, нет звуков, только пищащая тишина. Шмотки разбросаны, валяются везде куски порванной бумаги с изображением их любимых групп, чемодан распахнут, но желание всё это разгребать и выбирать что-то более нужное у Стэна полностью отсутствовало. Какой смысл? Ему вряд-ли пригодится хоть одна одежда, кроме той, которая прямо сейчас на нем надета. Вид перед глазами размыт, зрачки не хотят смотреть на что-либо, тело устало, но и менять положение звучит как ещё более энергозатратная задача. Муха лихорадочно летает из угла в угол, гулко ударяется о стены, противно жужжа, будто дожидаясь, когда он подохнет, чтобы отложить там свои личинки. Тем не менее, от этого будет своя польза. Время тянется невыносимо медленно, Стэну кажется, что Кайл ушел из их общежития несколько дней назад, хотя на деле тот вышел совсем недавно: за лекарствами в аптеку, которая находится буквально за углом их дома. Наручные часы тикают громко, явно напрягая какую-то часть подсознания. Слышно, как шуршит за окном листва, как проезжают машины, как смеются люди в самом центре их культурной столицы, но всё это происходит где-то вдалеке, мысли кричат громче, пустота уничтожает всё вокруг и внутри него. Жаль, что Марш не может разделить с гуляющими эти эмоции, не может воспринимать что-либо. Он вообще ничего не может. Не может сам сходить в душ, не может собрать вещи, не может затолкать в себя готовую еду, не может спать, не может встать с кровати и сделать хотя-бы несколько шагов. Ему плевать на нужды, они полностью отсутствуют, а даже если желание сходить в тот же туалет явно даёт о себе знать, сам он точно не сможет этого сделать. Стэн чувствует себя жалким, он считает, что его организм сломался, что несмотря на внешнее здоровье и отсутствие видимых физических травм, он стал инвалидом. Марш ничего не может без Кайла. Лучший друг, вернее, парень, стянет его с кровати, проведет до душа, бережно помоет, сводит в туалет, покормит с ложечки, пригреет перед сном, зацелует и поддержит. Только вот Стэн ничего при этом не чувствует, кроме ноющей, безумно болезненной вины. Ему больше нет места в этом мире, у него больше нет смысла бежать от злой смерти с косой, больше нет смысла брать в руки гитару и играть так, будто он увидел этот музыкальный инструмент впервые. Нет больше сил учиться снова, нет больше сил пытаться построить всё заново. Его лежачая, мертвая тушка — это всё, что он из себя представляет. Он — это олицетворение проблемы, свалившейся на голову несчастному Кайлу. Он — это самое большое разочарование. Он самый слабый из всех самых слабых. Развеянные очертания комнаты резко становятся более четкими, усталые, изрезанные руки медленно тянутся вправо, вслепую ищут там пачку сигарет, которую Кайл бережно оставил до своего ухода. Пальцы осторожно, будто боясь сделать что-то не то, достают один свёрток, по пути захватывая почти закончившуюся зажигалку от Пятерочки. Смяв зубами фильтр, Стэн поджёг конец сигареты. Совершенно плевать, что в комнате курить нельзя, и желательно было бы выйти на балкон, который находился в паре метров от него. Табак тлеет, сигарета качается в его зубах, пепел случайно падает на фиолетовые от синяков колени. Какие-то остались там благодаря полу, благодаря неосторожности, но некоторые были оставлены Кайлом. Стэн смотрел на засосы, но мысли о том, что это оставил Брофловски, по какой-то причине не посещали его. Его лучший друг мог его целовать, мог оставлять засосы на всем его теле, мог касаться трусов, мог нагло вторгаться в рот, но Маршу было плевать на это, чувства дискомфорта или комфорта полностью исчезли для него. Он и так абсолютно никому не нужен. Да и Кайлу надо как-то платить за его помощь… Снова большой кусок пепла упал на ляжки, слегка обжог их. Внезапно, вместе с этим странным, довольно неприятным ощущением вернулось воспоминание из детства, или скорее юношества.       После смерти матери изменилось абсолютно всё. Даже если забыть о всех тех переживаниях, касающихся её смерти, даже если забить на тоску и безумно сильное желание вернуть всё назад, в их квартире оставался отец, оставался там убийца, который каждое утро мирно попивал кофе, будто вообще ничего не случилось. И Стэну приходилось жить с ним какое-то время, каждый день засыпая и просыпаясь в страхе. Ему не могла помочь ни мать, ни полиция, ни друзья и учителя. Никто не верил, никто не воспринимал это всерьез. Кроме Кайла, кроме единственного человека на всем белом свете, который действительно был Маршу близок. В один день, после долгой прогулки с ним, Стэнли не хотел возвращаться домой, видеть ту же скатерть, ту же грязную чашку из-под кофе, то же злое, недоверчивое лицо. Он боялся, что это последний день в его жизни, ибо Ренди буквально выходил из себя, когда тот возвращался слишком поздно, по его меркам. Марш в тот день заранее попрощался с Кайлом, заранее раздал свои самые дорогие вещи, заранее впервые попробовал алкоголь. Он был полностью готов встретиться со смертью лицом к лицу, ванильно мечтая о том, что даже если это случится, он сможет утонуть в теплых объятиях любимой мамы. Но, на искреннее удивление Стэна, отец не набросился на него с воплями и криками с самого порога, а лишь позвал на балкон, предложив закурить. Тогда подросток поначалу отказывался, ибо считал, что если поддаться на провокации, смерть его будет ещё ужаснее, но отец настаивал, буквально насильно заставил сына курить. И слова, которые он сказал ему на том, уже сгоревшевшем балконе, навсегда въелись в память давно повзрослевшего Стэна. — Стэнли, ты ничтожен. Нет, правда, ничтожен. Честно, я жалею, что не убил твою мать до твоего рождения, — стряхивая пепел в коробку из-под сметаны, Ренди сделал последнюю затяжку перед фильтром, но он не спешил тушить окурок. — Ещё я жалею, что не сделал из её черепа пепельницу. Мне кажется, он отлично бы здесь вписался. А, и да, я знаю, что я плохой отец, но пока тебе нет восемнадцати лет, я не могу тебя так просто отпустить. Я тебя не люблю, но и мне не нужны проблемы.       В этот момент на левой руке Стэн почувствовал жар, очень сильный жар, очень болезненный ожог, будто ему только что прожгли вену насквозь. Так и было, отец затушил окурок о бледную кожу сына, при этом совершенно не изменившись в лице. Глаза у отца холодные, отторгающие, внушающие ужас, только от одного своего вскрика подросток испугался, что этот бычок затолкают ему в рот, а то и накажут ещё сильнее. Но вместо этого, вместо какой-либо помощи, вместо какой-то либо реакции, отец спокойно продолжил: — Так что будь хорошим мальчиком. Ты, конечно, останешься ничтожеством, но радуйся тому, что ты вообще остался в живых.       Остался в живых…       Скрипит деревянный пол, скрипят старые доски. Шуршат где-то вдалеке пакеты. Похоже, вернулся Кайл. За приоткрытой дверью показалась рыжая макушка, и лицо, выражающее беспокойство. Беспокоился он не зря, ибо первое, что увидели зелёные очи, это корчащийся от боли Стэн, и исходящий от его запястья табачный дым. Вот чёрт, это снова происходит. Кайл, стараясь скорчить как можно более спокойную гримасу, молча выдернул из рук Марша бычок, и, приоткрыв окно на проветривание, выбросил источник зловонного запаха. Без слов он достал из пакета бинты, всякие мази, пластыри и прочее. Обработав всё зелёнкой, он терпел болезненные стоны любимого, понимая, что так для него будет лучше. Во время этого процесса он убежал себя, что совсем скоро всё это закончится, что тело любимого больше никогда не пострадает, благодаря одной штуке… — Стэнли, дорогой, ты пока посиди немного, я сейчас соберу все твои вещи, мы немного перекусим, и будем потихоньку выбираться из этого чертового места. Потерпи чуть-чуть, нас ждёт новая, прекрасная жизнь!       Марш тих. Как обычно, он лишь моргает пару раз, и через некоторое время кивает головой, будто это именно то, что от него ожидают. Он не разговаривает с Кайлом, как было прежде. Ему нечего вставить поперек слов лучшего друга, у него не осталось своего мнения, для него исчезли сразу и «да», и «нет». Брофловски улыбается, рассчитывая на то, что это скоро пройдет, а даже если нет, то так будет гораздо удобнее.       «Поставить кипятиться чайник, собрать вещи, сделать и подогреть бутерброды, заварить чай, в кружку Стэна добавить четыре ложки сахара, почистить зубы после приема пищи, переодеться, переодеть Стэна, убрать всё лишнее, полностью освободить комнату, проветрить запах, отдать ключи охраннику», — крутилось у Кайла в голове, повторялось постоянно, будто нарушать порядок этих действий будет подобно смерти. Если думать не об этом, а о чем-то личном, о Стэне, о последних выражениях лица всех его жертв, есть шанс того, что очередная истерика принесёт много проблем, причем не только ему, но и всем остальным. Это может всё сломать. Розовые очки отлично сидят на его носу. Да и зачем переживать, если всё идёт ровно так, как должно быть? Но как только пункт «поставить кипятиться чайник» был выполнен, Кайл сел за стол и, глубоко вздохнув, стал нервно перебирать свои кудри руками. Снова губы смялись, снова почувствовался вкус крови, снова задрожали конечности, лихорадочно заходили паникующие зрачки. Взгляд бегал по общажной кухне, подмечал каждый предмет, но в конечном итоге остановился на маленьких песочных часах, стоящих на столе. Он понятия не имел, откуда они взялись, кому они принадлежат, но это не то чтобы сильно волновало. Взяв в руки часы, Кайл стал переворачивать их из стороны в сторону, наблюдая за тем, как сыпется жёлтый песок, думая о том, какое примерное время они измеряют. Смотря на то, насколько медленно тёк песок, ему казалось, что проходят часы, а то и недели. И он понимал, что это не просто догадка, а вполне ощутимая реальность. Именно столько он ждёт, именно столько он рвёт себя изнутри, именно столько он пытается приблизиться к Стэнли настолько, насколько это возможно. Брофловски пытается их ускорить, стукая по пластику отросшим ногтем, но это не помогает. Часы текут медленно не просто так, песок в них иногда останавливается, ибо что-то в этом маленьком проходе сильно мешает ему течь дальше. Всегда им кто-то мешает, а даже если таких не наблюдается, всё равно все его мечты и планы идут на смарку, ведь… Стэн Марш не любит его. Стэн Марш не будет так жить. Это уже не Стэн Марш, это ходячий труп без собственного мнения, без звонкого, заразительного смеха, без искры стремлений и вдохновения в глазах, без той большой, доброй души. Абсолютно ничего не осталось, кроме тела, покорного, послушного и будто… Ненастоящего. Кайл поворачивает часы горизонтально, и тогда до него доходит, что… Время остановилось. Больше нет прошлого и будущего, есть только настоящее. И, если быть честным, его устраивает это настоящее. Он уже кому-то нужен, он уже является единственной надеждой Стэнли, и не важно, насколько тому нужна именно такая надежда. Кайл сам его создал, он будет наслаждаться своим творением, чего бы это не стоило. И плевать на эти дешёвые, пластмассовые часы. Они со Стэном будут жить вечно.

***

      Небо такое огромное, чистое, наполненное множеством интересных облаков. Хоть его и загораживают многоэтажки, особо сильно обзор из-за этого не ухудшается, не портятся впечатления. На фоне огромного неба Стэн чувствует себя ничтожно малым. Впереди река, она переливается словно золотом в свете яркого, дневного солнца. Корабли плывут по водной глади, небольшие волны будто подгоняют их вперёд. Хотел бы Стэн снова стать ребенком и прокатиться на катере, слушая экскурсию, и правда этим восхищаться, узнавать что-то новое про свой родной город. Жаль, что сейчас он знает каждый угол, и теперь подобное времяпровождение вряд-ли может его впечатлить. Жаль, что сейчас он знает, что такое время, и теперь он точно может сказать, насколько до ужаса мало длятся такие экскурсии, хотя тогда, из-за монотонности, ему казалось, что проходит чуть ли не весь день. Жаль, что он может посчитать деньги, а не просто увидеть, как кто-то из родителей протягивает несколько купюр какому-то человеку у причала. Жаль, что теперь даже небо его не впечатляет, и солнце с теплой, безветренной погодой его не радуют. Он слышит краем уха скрип рельс, и после громкой фразы Кайла «Стэн, трамвай приехал, заходи», медленно поднимается, тут же заприметив свободное место. Трамвай почти пуст, кондуктор не ходит из конца вагона в начало, дабы проверить, все ли оплатили проезд. Лишь кошка у чуть ли не единственного пассажира жалобно мяукала в переноске. Солнечные лучи лезут в окна, слепят глаза, создают ощущение жара и духоты. Стэну не повезло сесть на сторону, где во всю светит солнце, на теплое, чуть ли не обжигающее сиденье, но и пересаживаться в другую часть трамвая ему не хотелось. Слышно, как трещат камни под большими колесами. Чувствуется, как трясется пол, как транспорт качает, будто убаюкивает, будто заставляя закрыть глаза и, прислонив висок к окну, заснуть. Марш бы сделал это, ведь уже достаточно вымотался, одна лишь дорога до трамвайной остановки заставила его устать, но на физическом уровне мешал запах, который окутал весь трамвай. Или может только у него так, может от него так воняет?.. А воняет разложением. От бабушки с котом ли так пахнет, или кто-то застрял в колесах, в холодном металле внутри трамвая? Этого он никогда не узнает, да и не особо хочет. Ехать, по словам Кайла, не особо долго, и это, пожалуй, единственный удобный случай просто забыть о существовании времени, оперевшись на кого-то другого, кто полностью будет контролировать его действия, направлять и… Лишать мерзкой ответственности. Как минимум, за свою жизнь и здоровье. Что будет дальше — насрать, куда они едут — тоже. Стэну вообще ничего не нужно, куда его поведут, туда он и пойдет. Это жалко, это ничтожно, но так он продолжает существовать, это позволяет ему вспомнить о более приятных моментах жизни. Плевать на условия их будущей жизни, плевать на район и насколько далеко будет находиться университет. Не факт, что он вообще туда когда-либо вернётся.       Однако условия оказались более чем неплохими. С порога в глаза бросается пол, выложенный из белой плитки, большая арка, ведущая на просторную кухню, несколько дверей и высокий, черный шкаф с зеркалом. Кайл, спешно сняв обувь, водил Стэна по многочисленным комнатам, рассказывая что-то про опытных дизайнеров и качественный интерьер, про хорошее отопление, удобность расположения и прочее. Марш считал количество комнат, но сбился где-то на четырех, зато их общую, большую и удобную кровать, кухню, по размерам напоминающую отдельную квартиру, и балкон, похожий скорее на ресторан, чем на место для курения, вполне запомнил. Не спрашивая, Кайл протягивает Стэну сигарету, вальяжно садится на бархатное тёмно-синее кресло, и спрашивает, закуривая: — Ну как тебе? Ремонт делали лучшие люди, которых я только мог найти. Конечно, с порога промахи не видны, но если у тебя есть какие-то претензии, я прямо сейчас им позвоню и всё уясню. Марш кивает, шепотом говоря: «Всё нормально, мне нравится», и скучающе смотрит в окно, совершенно ни о чем не думая. Квартира не вызвала абсолютно никаких эмоций, излишняя роскошь и чистота не вдохновили его, не оправдали мечты и многолетние труды. Он не был счастлив. Всю жизнь Марш мечтал иметь свой дом, личное пространство, не быть отшельником и чувствовать себя комфортно именно на своей кухне, в своей пастели и на своем балконе, но это… Это было не то. Далеко не этого он ожидал. Дело даже не в интерьере, не в хорошем ремонте, всё ровно так, как он хотел, но острое, уничтожающее разочарование бьётся в мысли, хочет навернуться на глаза. Вид из их новой квартиры превосходен: Нева, широкая, и, кажется, величественная, течет под мостом, где бегают, буквально мчатся лучи света от фар проезжающих машин. Рядом есть всё, что нужно, атмосфера подобрана классно, станция метро Ломоносовская находится совсем близко, все магазины, банки и больницы так же находятся в шаговой доступности, но… Пригодится ли ему всё это? Нужна ли ему эта Нева, жёлтые фонари, освещающие многолюдные улицы по вечерам, вид на чудные закаты, удобное кресло, свой мини-бар, большой телевизор? Хочет ли он видеть всё это? Чувствует ли он себя удовлетворённым за свои заслуги? Будет ли его сон лучше на новой постели, захочет ли он больше есть, хватит ли сил помыться в более современном душе, захочет ли он когда-либо провернуть ключи и выйти на улицу? Увы. — Стэнли, любимый мой, послушай, — взяв Стэна за руки, Кайл осторожно погладил его ладони большим пальцем, трепетно заглядывая в глаза, — я понимаю, что у тебя сейчас нелёгкий момент в жизни, но ты знай, что я всегда буду рядом с тобой. Правда, не смотря ни на что. Я боюсь за тебя и твою жизнь больше, чем за свою, поэтому… — Брофловски достает из рюкзака упаковку со странным, размытым изображением. Стэну казалось, что оно размыто, но на деле там вполне четко можно было увидеть металлические наручники. — Я действительно буду с тобой всегда, и чтобы ты вдруг не покончил с собой, пока я, например, сплю, мы будем связаны с тобой этой цепью. Ты никуда не уйдешь, не причинишь себе больше вреда, и я буду делать всё, чтобы тебе стало лучше, чтобы ты чувствовал себя всецело любимым.       И снова моргание, только теперь глаза выражают небольшой страх, подсознание кричит, что это явно тревожный звоночек, но несмотря на всю странность происходящего, Стэн одобрительно кивает. Кайл тут же приступил к их распаковке, и когда Марш пытался отступить на пару шагов назад, он нагло, болезненно схватил того за запястье, таким жестом показывая, что уйти действительно невозможно. Застёгивается наручник на худощавом, бледном, ещё с не зажившими ранами запястье Стэна Марша. Кайл делает то же самое со своим, несколько раз проворачивает ключ и кладет его в заранее купленный сейф, который он так же закрывает на замок. Ключ от сейфа уже висел на его шее, на цепи, которую не только снять трудно, но и расцепить без помощи мощных плоскогубцев. Ключ звенит, ударяясь о цепь, ком страха наконец сползает внутрь, будто растворяется в желудке Кайла, в то время как у Стэна он наоборот нарастает, собирает всё больше и больше мыслей. С другой стороны, ничего криминального не произошло, ему просто хотят помочь, за него просто беспокоятся. Что с цепью, что без нее, Маршу некуда пойти. Он не сможет позаботиться о самом себе без Кайла. Если так его лучшему другу, то есть парню, будет спокойнее, то значит так надо.

***

      Детство. Пора учебных будней, ожидания праздников и летних каникул, домашки, перемены и толкучки в раздевалках. Доски, крошки от мела, строгие учителя и безвкусная, в чем-то неудобная школьная форма. Одноклассники, бубнящие и злые, активные и тихие, стремящиеся к одобрению и хорошим оценкам и те, кому всегда было плевать. Дневник, на полях которого живут различные герои, их глаза и пухлые губы. Кайл любил рисовать, но не отличался особым талантом. Хоть и были у него в этом плане какие-то цели, хоть он и хотел развиваться в этом виде творчества, с каждой новой страницей рисунков становилось всё меньше и меньше, а учительских нотаций всё больше и больше. Не оставалось на это времени. В какой-то момент, где-то в классе десятом, о данном хобби и вовсе пришлось забыть. Заляпанная различными некультурными надписями и рисунками парта, на половину сломанный стул. Казалось, совсем недавно Стэн Марш, его лучший друг на всю жизнь, самый желаемый сосед по парте, громко падал назад, отвлекая не только самого Кайла, но и всех остальных. Замечаний он не боялся, продолжая изо дня в день качаться на стуле, зевая от скуки. Это не единственное действие, которое отвлекало. Были выкрики на уроках, были игры в морской бой, дурака под партой, были записки… Хей, Кайл, пойдём в столовку? Чур ты задвигаешь стулья, а я бегу нам занимать очередь в буфете!       Или: Кайл, друг мой, умоляю, дай ответы на эту злоебучую контрольную, я из-за твоей руки нихуя не вижу!       Или: Кайл, зацени, норм текст написал?       На что Брофловски медленно писал красивым, ровным почерком на помятом листе бумаги ответ, стараясь случайно не разлить чернила из древней, очень древней, ненадежной ручки. Нет, Стэн. У тебя всё слишком херово с рифмой, да и с орфографией тоже. Попробуй ещё раз, а ещё лучше, замени эту строчку на вот эту.       И каждый раз учителя всё видели, но привыкли, от чего им оставалось только тяжело вздыхать, будучи уверенными, что этот идиот вряд ли сдаст хотя бы ОГЭ. Каким же для них удивлением было то, что уходить после девятого он и не планировал… Зато списывал в десятом и одиннадцатом у Кайла очень охотно. Благо, было видно, что отличник так же пытается подготовить к государственному экзамену своего друга-болвана, втягивая того в учебный процесс всеми правдами и неправдами. Может, это действительно помогло…       Единственный выходной, воскресенье. Забитый домами, дорогами и людьми центр небольшого городка в Ленинградской области. Час ходьбы, и вот, добрый лес, где нет никого и ничего, кроме природы, тишины и всеобъемлющего покоя. Снова их усталые задницы плюхаются на излюбленное поваленное дерево, скрипит молния, брынчит дешёвая гитара. Плачи, ругани, ссоры и откровения — всё услышал тот лес. Были и смешки, и песни, и мечтательные, ванильные планы на будущее. У всех стоял ком в горле, ибо каждый понимал, что это невообразимо, и, по большей мере, почти невозможно… Кайла заставят учиться в Москве, пока Стэн… Останется здесь, дай бог найдя хоть какое-нибудь образовательное учреждение, или же, если не повезет, сразу пойдет работать. Будущее в их глазах было мрачным, почти беспросветным, где любое важное событие точно их разлучит. Эти слова звучали там всегда, и осенью, и весной, и зимой, и даже летом. Но каждый раз они мечтали, обсуждали в мельчайших подробностях свои идеи, смеялись, вытирая выступившие слёзы. Это место было самым теплым, самым родным и самым лучшим для них обоих. Там они были собой, там они были в безопасности от взросления. Они закопали там свои бычки, пролили слезы, сломали банки дешёвого алкоголя, заставили воздух содрогаться от их песен и глупых школьных рассказов. Там они жгли листы неудачных контрольных, дневники и тетради, а иногда даже учебники. Они обнимались, держались за руку, чувствуя и понимая, что такое настоящее счастье. Эти моменты были дороже всего, они стоили больше, чем всё существующее вместе взятое. Воздух в том детстве был чист, дни тянулись длиннее, жить было приятнее.       Кайла отвлекали не только разговоры со Стэном во время уроков, не только его записки и падения со стула, но и он сам. Даже смотреть на него было отвлекающе. Не уйти в свои мысли, разглядывая его лицо, было воистину трудной задачей. Пока все смеялись над ними, называя неудачниками, они не обращали на это внимания, ибо они есть друг у друга. Не нужен никто, ничего, никогда. Стэн и Кайл вовеки лучшие друзья, самые близкие, самые родные друг для друга люди.       Помнится Брофловски, когда именно настал тот переломный момент, как Стэн из лучшего друга стал чем-то… Более особенным и важным. Тем, ради чего можно бросить учебу, ради чего можно отдать свою жизнь, предать родителей, навсегда став разочарованием. Одиннадцатый класс, тот самый момент, когда беззаботность полностью уходит из жизни каждого выпускника, ведь в ушах постоянно звенит проклятое слово: «ЕГЭ». Время, когда верить в дурные сказки о музыкальной группе уже не получается. Момент, когда родители с каждым днём давят всё сильнее и сильнее, на плечи ложится всё больше и больше обязанностей. Не осталось больше времени на лес, на музыку, на Стэна. Всё, что они могли вместе делать, это сидеть за одной партой, пока один другого пихает в бок, приговаривая: «Чёрт возьми, очнись уже, слушай материал, тебе потом пригодится». Мир тускнеет, будто горит серым пламенем. Каждое утро подушка влажна от пролитых за ночь слёз. Нервы, стресс и ненависть к себе. Ничего не осталось, взросление всё же их достало. Но в голове крутится один и тот же сюжет…       Кайл, учась в средней школе, имел особо острые отношения со сверстниками, и как-то раз, возвращаясь домой через лес, его избила толпа парней из параллели. Не помнит он, за что конкретно, но били его тогда сильно. Нос разбит, глаз пухнет в фиолетовом мешке, из раненных конечностей струится кровь. Задыхаясь, он пытался просить прощения, но хулиганы не хотели останавливаться, посчитав, что этого не достаточно. Тогда… Пришел Стэн. Раздув ноздри от злости, в одной руке он сжимал набитый чем-то пакет, пока в другой легонько подбрасывал камень. Избивающие не замечали его, харкаясь и плюясь в лежащего на земле еврея, пиная того ногами куда попало. Через минуты от этих парней послышались «ой» и маты, смешанные с искренним непониманием и недовольством. Подняв глаза и увидев Стэна, они хотели подбежать к нему и избить так же, как и Кайла, а может ещё сильнее, но Марш стоял крепко, не выражая страха или испуга, непрекращаемо закидывал говнорей камнями, коими был наполнен весь пакет. Конечно, он старался целиться в ноги или руки, в крайнем случае, в корпус, но в какой-то момент один из камней залетел одному парню в глаз и… Вороны испуганно слетели с деревьев, болезненный крик нарушил мирную тишину. Казалось, что это либо точка невозврата, либо самая настоящая победа. Кайл крехтел, пытаясь дышать, но собственное состояние его волновало в самой меньшей степени, ибо первое, что приходило на ум, это то, что сейчас может случиться со Стэнли. Срать ему было на синяки, на ноющую боль, на холод земли и мокрую от недавнего дождя траву. Важно лишь то, чтобы Стэнли был здоров, чтобы его не тронули эти ублюдки хоть кончиком пальца… Благо друзья того несчастного, кому Марш случайно прострелил глаз, испугались и трусливо убежали прочь, неся раненого под руки. Чувство облегчения, которое накрыло в ту секунду Брофловски, не сравнимо ни с чем… Это не чувство собственной гордости, не радость, не злорадство, а самый чистый покой. Он всё ещё в крови, ему всё ещё больно, но он готов плакать от того, что его лучший друг остался целым и невредимым. Первая вспышка огромной любви, осознание важности этого человека, единственного и самого нужного, самого верного и надёжного, полное исчезновение одиночества, ощущение неподдельного счастья. Никогда и ничто не вызывало в Кайле таких эмоций, никогда и ничто не могло внушить ему то чувство безопасности и любви, которое подарил ему Стэн. Позже они будут до глубокой ночи сидеть у пруда и кидать камни в воду, взглядом оценивая, у кого блинчик получился больше. Марш будет смущённо хихикать, говоря, что собирался просто покидать камни от скуки, и совершенно не планировал кого-либо дистанционно избивать. Они придумают тысячи шуток, будут кутаться в одну большую куртку, которую Стэн втихоря отнял у отца, греть друг друга, но вместо того, чтобы пойти домой и нормально согреться уже там, будут продолжать сидеть в компании друг друга до последнего, совершенно не желая вообще когда-либо уходить. Будут смеяться, строить из камней большие письки, ломать их, слушать музыку и снова слепо мечтать о светлом, просторном будущем для них обоих. Дома их не ждут, родители злы, Брофловски боится показываться им в таком удручающем виде, Стэн же просто не хочет лишний раз бывать дома. Им хорошо здесь и сейчас, они бы предпочли состариться на этом озере, чем вернуться домой, познать все проблемы взрослого мира. Только они и тихий, принимающий лес, черная гладь воды, которую они иногда беспокоят камнями. Песни будут доноситься из их уст, и никто не будет придавать значения тому, что всё рано или поздно кончается.       Юный Кайл не уснет в этот невероятно яркий, приятный день. Ему мешает уснуть не боль в конечностях, не отёк глаза, не ругань родителей за дверью, а Стэн, его улыбка и настоящая забота. Брофловски будет переворачиваться с бока на бок всю ночь, думая о том, какие чувства его съедают. Стена «правильности» рушится, больше нет никаких сомнений в том, что это влюблённость в самом естественном её виде. День за днём, Стэн да Стэн, лучший друг, самый лучший друг, лучший… Стэн Марш — лучший. Нужен только Стэн Марш. Любит он только Стэна Марша. Хочет быть только со Стэном Маршем. Никто, никогда и нигде, только он… Хоть в пустоте, хоть в лесу или в школе. Лишь Стэн Марш способен убить холод, лишь он любит, лишь он заботится, лишь он реально ценит. Только он, пожалуй, и существует. Горит всё: лес, школа, родной дом, город, страна и весь мир! Даже без кислорода, даже при отсутствии гравитации и других законов, нужны только его глаза, руки и смех, только он сам… Никто не сможет его заменить. Стэн Марш — самый лучший. Стэн Марш единственный.

***

      Стэн будто тонет в толще холодной, грязной, зацветающей травы. Он, едва ли не сходя с ума, пытается открыть глаза и руками нащупать хоть какой-то выход, но всё тщетно, мрак заползает в его очи. Вдруг где-то вдалеке появляется свет, будто кто-то светит фонариком телефона, и где-то на суше вопит во всё горло: «Ну же, плыви сюда». Марш тянется руками к этому свету, гребёт ногами, но свет не становится ближе, а словно наоборот отдаляется от него. Всё, что он может увидеть, так это как редкие лучи подчёркивают его ладонь золотой обводкой. Он моргает, кричит, рвётся к свету, но расстояние между ними с каждым толчком увеличивается, не оставляя никакой надежды на то, что достигнуть этой встречи вообще возможно. В какой-то момент воздуха не хватает, плыть становится гораздо сложнее, и тогда Стэн срывается на крик, последний крик, крик о помощи и отчаянии. Глаза жмурятся в страхе, сознание вопит о том, что это последний момент в его жизни, но света становится больше, нарастает надежда, и вот, когда это ярко-желтое сияние становится ярче, уже ощущается лёгкое тепло… Всё заканчивается. Звонок предвещал то, что ему пора просыпаться.       Свет был иллюзией, свет был искусственным, он абсолютно ничего не означал, и служил лишь для того, чтобы освещать комнату. Под закрытыми веками Марш видел его, потому ему в голову тут же закрался вопрос: «Какого черта? Неужели я проспал весь день?». Эта мысль не то чтобы сильно расстраивала, но заставляла слегла напрячься. На удивление Стэна, за окном во всю светило солнце, а время на часах даже не близилось к обеду. Тогда странно, почему свет включен… Может Кайл забыл выключить, или может он случайно задел выключатель, пока уходил в университет. Хотя, стоп, какой университет… Брофловски лежит рядом, спит в позе эмбриона, их руки по прежнему в наручниках… Тогда вот почему рука так ноет… Марш, искренне удивившись, даже слегка приподнялся, будто чтобы ещё раз проверить, что всё это происходит взаправду. И нет, протерев глаза, ничего не изменилось. Свет горит, за окном солнце, он лежит на большой, неизвестной кровати, скованный наручниками со своим лучшим другом. Не важно, что согласие на это он давал вчера, за время сна Стэн успел всё забыть. Мурашки страха пробежали по коже. Он почувствовал себя запертой в золотой клетке птицей, лишённой воли и хоть какого-то намека на свободу. Новые стены отторгали, казались чуждыми, совершенно дискомфортными. Стэнли пришлось напрячь свои мозги ещё раз, подумав о том, как они успели придти к этому. Тут всё и встало на свои места. Именно так всё и должно быть. Нет, он не вернулся в прошлое, он внезапно не переместился в будущее. Это реально, это происходит в настоящем. Доволен ли он таким настоящим? Мозг разрывается, кричат множество голосов, кто-то просит всё это остановить, кто-то просит что-то с этим сделать, кто-то просит вернуться к тому, что важно, при том, что все остальные голоса понимают, что важного не осталось. Внезапная мотивация жить закончилась быстро, на вопрос «Чем себя занять?» отовсюду слышалась тишина. В какой-то момент тело обессиленно рухнуло обратно, и всё, что оставалось делать, всё, на что хватало сил, это разглядывание серого, незнакомого потолка и лампы, что так противно выжигала глаза. Новые стены не помогают, новые стены будто сдавливают его хлюпкое тело, медленно, мучительно. Вид из окна на Неву не вдохновляет, ремонт и все удобства для жизни кажутся странными, будто это не его дом, будто это никогда не сможет стать его домом. Даже проснувшись, он не может дотянуться до света, не может дотянуться даже до этой чертовой люстры. Даже проснувшись, при всем желании он не может встать с кровати, он не может хоть чуть-чуть приблизиться к тому, что было в прошлом. Может, когда Кайл проснётся, ему всё же придется встать, придётся принимать душ, придётся есть под пристальный взгляд своего парня, придётся просто жить. Может, желание появится, может, свет всё-таки коснется своим теплом его продрогших плечей, но всё это звучит как нечто далёкое, невозможное, как встреча с инопланетянами или развитие человеческой цивилизации на других планетах. Это возможно, но не факт, что человечество не успеет убить само себя до этого момента. Точно так же, как и Стэн Марш.       На тумбочке звенит телефон, буквально разрывается от сообщений. Пишут, скорее всего, фанаты Падальщиков. Пишут слезливые комментарии к старым постам в группе ВК, присылают фан-арты, делятся на различных форумах своими чувствами, после того, как группа безвозвратно распалась… Пишут о том, как скорбят о Кенни… Пишут о том, как любили его и всю группу в целом… Пишут о том, что будут вспоминать их как легенд… В непрочитанных до сих пор висит сообщение от Эрика Картмана, написанное явно без каких-либо эмоций, без тоски, но зато с добротной долей разочарования. Вы уебки. Даже не думайте обращаться ко мне за помощью, гребанные наркоманы.       Звенит телефон от уведомлений, кричат новостные каналы, где везде и все обсуждают ту злополучную ночь, где все плюются желчью, осуждают молодые группы, гребя всех под одну гребёнку, презирая и порицая, извергая из себя огромные комки лицемерия.       Падальщиков больше не существует, их больше никогда не будет существовать, ибо из такой огромной задницы выбраться почти невозможно, серьезная дорога к сцене для них навсегда перекрыта. На этом всё. Безнадежность. Лишь Кайл со своим сраным дипломом и знаниями сможет их вытянуть, в то время, когда Стэна возьмут максимум на завод или дворником, если тот вдруг не решит получать достойное образование путем невероятных усилий и большой подготовки. Всё бы хорошо, но для него не осталось места в этом мире. Всё, что он может — это жить за счёт Кайла и, скрипя зубами, пытаться найти ту работу, на которую он будет ходить с огромным нежеланием и отвращением. Всё сломано. Навсегда.       День этот пройдет как вчерашний, как завтрашний, как любой другой в их никчёмной жизни падших звёзд. Риск суицида для Стэна не спадает, накопленные деньги кончаются, конец лета близится с каждым новым часом, близится университет, близится время, когда кому-то из них точно нужно будет работать. И наручники не спасут. Ничто не может вытянуть их обоих из этого состояния, никто не сможет помочь им, никто не сможет внушить им, что жизнь имеет смысл.       Стэн и Кайл, в душе как лучшие друзья или люди, чьи тела плотно сшили красной нитью, лежат в обнимку на большой, дорогой кровати, в хорошем районе, в своем «настоящем доме», который целиком и полностью принадлежит им, который выкуплен до последней копейки. Ночной дождь, шум Петербурга, черные фигуры с зонтами бродят по дворам, под фонарями ночуют бомжи, в подвалах спят коты, и мир крутится, сверкает, излучает всё самое прекрасное, но в то же время во истину ужасное. Все внутренние рассуждения, все внутренние крики остались неуслышанными. Всё понятно без слов, это чувствуется каждым миллиметром кожи, каждым вдохом и выдохом, каждой капелькой слёз, стекающей с усталых глаз. Брофловски чувствует это острее всего, ибо старается контролировать свой язык тела, изображать из себя опору.       Кайл, слепо убежденный в том, что Стэн расцветёт как Феникс, не отрекается от своего плана, и продолжает наивно верить в то, что их счастливая любовь возможна в этом злобном мире. Он, подобно голодному хищнику, пытается подтвердить свои мысли, уничтожить голод, поэтому резко, болезненно хватает Стэнли за подбородок, и нагло, буквально смакуя каждый момент, вторгается ему в рот. Марш пытался негодующие или удивлённо промычать, но его парень не слышал этого, ну или просто не хотел слышать. Худощавые ладони скользят по груди, забираются под футболку, очерчивают пальцами торс, игриво щекочут кожу, почти норовят залезть под резинку трусов и почувствовать что-то более привлекательное, ещё более желанное. Стэн не выражает недовольства, но по лицу видно, что ему страшно, что ему противно. На этом моменте всё, что было внутри Кайла, треснуло, громко и противно, больно и… Безнадежно.       Брофловски остановился, решив просто обнять любимого, как обычно погладить по голове, дабы тот заснул. Но сам ложиться спать он даже не планировал… А даже если бы и хотел, вряд ли смог бы это сделать. Когда со стороны любимого послышался храп, Кайл, обхватив колени, наконец-то смог заплакать. Отовсюду веяло безысходностью. Отовсюду на него вновь посмотрели сотни глаз, и те, осуждающе прищуриваясь, впервые пожалели о том, что не могут физически засмеяться. Им это и не было нужно, Брофловски и без этого слышал смех. Смех, похожий на белый шум, на помехи, на что-то едкое, сводящее с ума. Дыхания любимого не слышно, собственные мысли заглушили его, они перекрыли абсолютно всё. Неужели я ничего не могу сделать? Что нам делать дальше? Правильно ли я поступил? Было бы всё иначе, если бы мне не пришлось убивать тех несчастных людей? Был бы в таком случае со мной тот Стэн, которого я полюбил? Возможен ли вообще хороший исход? Зачем я стал чудовищем?       Разочарование. То, что пришлось заглушить, вернулось. Совесть орёт во всё горло, моральные принципы становятся чётче, осознание того, насколько ужасные поступки он совершил, постепенно приходит. И всё это абсолютно ничего не значило. Абсолютно ничего не стоило. Абсолютно ничего не принесло. Всё это было бессмысленно. Всё это было зря. Стэн Марш никогда не любил, не любит, и не будет любить его так, как хочет он. Стэна Марша больше нет, он собственноручно его уничтожил, стёр в пыль, подменил на разлагающееся мясо, на которое нацепили красивую кожу. Кроме кожи не осталось ничего. Ничего из того, за что Кайл его так любил. Но это он сделал его таким. И нет больше пути обратно, все те крыши, на которых они сидели, перекрыты, группы больше нет, гараж больше никогда не понадобится, лесная опушка забыта, она впитала в себя их голоса и тут же исчезла из их жизни. Больше нет той крепкой дружбы и светлого взгляда на будущее. Нет больше ни Кайла Брофловски, ни Стэна Марша.       Кайл со скрипом отстёгивает наручники. Он снова один, всегда им был и навсегда им останется. Эгоизм пора убить, пришло время уничтожить лицемерие, распять ревность, сжечь завистливость, устранить боль. Марш будет свободен, он должен быть свободен, он обязан встать на ноги и жить дальше, жить с мечтой, жить с теплом и добротой в сердце. Стэн будет тем, кем был всегда. Так было, есть и будет. Это именно то, что должно оставаться неизменным. И не будет больше смерти, не будет больше страданий, не будет больше… Кайла.       Брофловски, схватив кожанку с вешалки, быстрым шагом выходит из дома. Спускаясь по лестнице иногда падает, кричит, кусает до мяса губы, пытается руками достать из черепа собственный мозг. Ноги перебираются быстро, торопясь, будто их владелец сильно опаздывает. Уже опоздал. За пазухой у него пистолет, и он не уверен, что готов на все сто, зато полностью убежден в том, что это нужно сделать. Главное просто выстрелить в эту ебучую голову, лишить её всех тех мыслей, которые так сильно мешают жить окружающим, которые так сильно мешают жить Стэнли.       Пищит парадная дверь, открывается со стуком, разносящимся по всему двору. Зрачки панически ищут сторону, в которую стоит бежать, и Кайл бежит, бежит так, будто за его спиной происходит апокалипсис, и он тщетно пытается избежать его, хотя заведомо знает, что настал тот давно и давно овладел всем. Его тень следует за ним, она наблюдает, хихикает, осуждает, но никогда не оторвётся от него. Спотыкаясь об асфальт, Брофловски заворачивает за угол неизвестного ему дома, где наверху светиться красный крест. Подождал бы он ещё чуть-чуть, обязательно бы зашёл в эту аптеку… Незнакомые дома сменяют друг друга с бешеной скоростью, Кайл путается в них, в ужасе пытается спрятаться хоть где-нибудь, чтобы его труп случайно не увидели дворовые детишки. Казалось бы, плевать он на это хотел, но лучше уйти так, чем сделать этот мир ещё более злым, чем сделать ещё одно подобие себя же. Наконец, найдя укромный угол, Кайл забился там. Облокотившись о стену, тот медленно сполз на колени, присаживаясь на груду каких-то досок с занозами, рыдая, вырывая себе волосы, постепенно собираясь с мыслями, чтобы раз и навсегда закончить всё. Проверив, есть ли пули в пистолете, Кайл вздохнул с облегчением, ибо пули были, и в таком случае ему не придется бежать по тому же пути домой за ними. Брофловски крепко сжимает оружие несмотря на дрожащие руки и очень боится уронить, сломать, ведь такого рода оружие он держит впервые. Повезло ему случайно познакомиться на вечеринке в честь новоселья Кенни с каким-то мутным типом, который почти за бесценок продал ему этот пистолет. Решение то было спонтанное, но принимать товар явно нужно было, ибо применение ему Кайл нашел бы в любом случае. И ведь не ошибся, черт рыжий…       Вдох, выдох, ещё один вдох, и ещё один выдох… Он слишком слаб. Он не может сделать этого. Он не хочет делать этого. Очередной поток слез пропитывает ворот черной футболки, одетой наспех, грязной, воняющей потом от недавней пробежки. Кайл ненавидит чувствовать себя грязным. Печально то, что грязь крылась далеко не в футболке, а в нём самом. Где-то под кожей собрался гной, он горел, будто съедал живую плоть. Крики крошат череп в труху, мысли переполняют его, не влезают. Кайл задыхается в этих эмоциях, трясётся, неосознанно пытается расчесать свои запястья до костей, дабы хоть как-то обрести долгожданный покой. Хрип застревает в горле, слёзы ручьем стекают из испуганных глаз. Не нужно было это делать… Не надо было совершать все эти убийства, не стоило так глупо бросать учебу, нельзя было так душить буквально единственного человека во вселенной, который был ему дорог. Нельзя было его насильно целовать, нельзя прямо сейчас держать его взаперти, нельзя было так сильно травмировать ту и без того сломанную душу в угоду своим отвратительным желаниям… Стэн сейчас лежит непонятно где и непонятно зачем, и он несчастлив, ужасно несчастлив. Кайл его таким создал. Именно Кайл заставил любимого так себя чувствовать, он создал эти условия, и он же этим упивается… Омерзительно, сука, так ничтожно. И ничего нельзя вернуть, абсолютно ничего не создаст ту иллюзию беззаботного прошлого. Школьные записки потеряны, гитары разбиты, ничего общего, ничего важного для них не осталось. Нет их дружбы, нет тех отношений, нет того звонкого смеха, нет того трепета и доверия, нет их самих… Палец зажимает курок…       Мимо укромного места прошла девушка, на высоких каблуках, с вьющимися за спиной черными волосами, в развратной, чересчур короткой юбке, с топом, который едва ли прикрывал её природную красоту. Она повернулась в сторону Кайла, искренне поражённая тем, что он пытается сделать. — Нет, стойте! Не надо! — неловко, с нотками нервозности проговорила девушка. Ноги её дрожат от страха, на глазах норовят навернуться слёзы от ужаса. Она могла бы просто уйти, но человек, сидящий в тени с пистолетом в руках, заставил её внезапно проявить сострадание. В принципе неизвестно, кто она, зачем решила «помочь», с чего взяла, что вообще имеет право во всё это вмешиваться.       Кайл неожиданно для самого себя ухмыльнулся, вставая с пыльных досок. Разглядывая её чудное лицо, он представил, сколькими бы поцелуями от Стэна оно было бы покрыто, сколько бы было на нем прикосновений его нежных рук, сколько бы раз он утопал в этих голубых, чарующих глазах. Брофловски смотрел на тело, думая о том, как бы Марш его трогал, как обнимал бы, как на ухо шептал бы самые милые, самые приятные слова на свете. Эта сука больно напоминала ему Еву, больно напоминала Дашу, больно напоминала всех тех, кого бы Стэн хотел трогать, хотел любить и защищать, про кого бы он прожужжал все уши. Она была идеалом для Стэна Марша, она была бы его будущей женой, с кем бы он был вместе всю свою золотую, счастливую жизнь, с кем бы завёл детей, на кого бы примерил белое платье, кого бы баловал, кого бы возил на круизы, кого бы трахал и кого бы безмерно ценил.       Руки больше не дорожат, лишь зависть как яд расплывается в нём, подступает к горлу, жжётся, но это жжение давно стало привычным, давно стало неотъемлемой частью его самого. Такие как она этого никогда не будут достойны. Насрать, что они со Стэном лишь друзья. Такие девушки, как она, не могут быть рядом с его лучшим другом. Другие люди не смогут вторгнуться в то, что было когда-то у них. Эта свадьба, дети, круизы, замечательный секс, ипотека и прочие хлопоты никогда не будут стоить всего того, что они когда-то прошли. Единственный, кто нужен Стэну Маршу — это Кайл, а Кайлу нужен он. Всегда, везде и всюду, они должны быть вместе. Это предначертано судьбой, так сложилась их жизнь, и они не смеют отрекаться от их общего счастья, не имеют права предать общее прошлое. И нет, ничто не сможет пойти наперекор судьбы. Этот лес будет вечен, смех будет звучать без конца, и тепло наконец-то настигнет их души, во чтобы то ни стало, вопреки любой жертве, во имя настоящей любви.       Хлопок, затем ещё один, и ещё. Поднялся дым, почуялся запах, показалась лужа крови. Тело расплывается в ней. В свете ночного фонаря это выглядит особенно прекрасно. Грань между лужей и асфальтом светится золотым, отражается, будто эстетически благодарит Кайла за то, что он сделал. И нет, убивать себя он не смеет. Именно он должен быть на месте этих красавец, именно его должен любить Стэн Марш, только его он может целовать, обнимать, трахать, возить по круизам, баловать и ценить. Только так и никак иначе. За это можно отдать все деньги, за это можно уехать в другую страну, да хоть на другую планету, пахать как не в себя, платить деньги за лечение любимого ровно до того момента, пока это не станет взаимным, пока эта мечта не станет реальной. Кайл пойдет по головам хоть тысячи, хоть миллионов людей. Никого, кроме них со Стэном, не останется. Никто и никогда не сломает их будущее, никто и никогда не разрушит их вечную любовь.       Насрать на тело, насрать на кровь и многочисленное количество улик. Кайл, в случае чего, готов отсидеть, готов общаться с любимым только через решетку, ибо сейчас он полностью уверен, что от этой самой решетки Стэн не отойдет ни на шаг. Марш будет ждать его, будет писать письма ежедневно, будет умолять о встрече, будет всеми силами доказывать всему свету, что это убийство произошло по нелепой случайности. Конечно, новый Стэн будет мечтать об их совместной жизни. Он будет мечтать о близости, будет мечтать о домике на берегу моря, будет думать о поцелуях каждую гребанную ночь, ибо всё, что у него осталось — это Кайл. Это единственный верный исход, это их истинная судьба.       Матерясь на всю улицу, Брофловски тащит тяжёлое тело девушки к Неве, периодически пиная её ногами от злости. Следы крови размазываются по асфальту, проводят дорогу от места преступления до места утилизации тела. Может, Кайлу повезет, может, никто этого не заметит или же не заметит тогда, когда он непосредственно тащит труп. К сожалению или к счастью, ему действительно везёт, ибо на улице нет ни души. Странно, что даже машин нет, ведь в такое время все, кто работают далеко, стремятся на работу именно по этой дороге. Решив не задумываться об этом, Кайл тащит девушку дальше, и почти близится к ограде, за которой течет река — символ его родного города. Жаль, что Нева грязна и там нельзя покупаться, но зато течение у неё быстрое, труп утонет и уплывёт куда-нибудь подальше, где с этим уже будут разбираться другие, ничего не знающие люди. Там уже сами как-нибудь будут собирать улики, там будут вычислять, откуда приплыло тело, там уже будут проверять камеры по всему городу. Тогда, когда они со Стэнли давно успеют свалить. И руки его будут чисты ровно до того момента, пока не придется устранить новую проблему. Всё будет хорошо, они справятся, они обойдут закон, карму и смерть, они всегда будут вместе. Осталось совсем чуть-чуть… Осталось только схватить за ногу эту шваль и выкинуть в толщу грязной, глубокой, очень темной воды… Кайл вернёт прошлое, вернёт их чудную юность, воскресит группу, создаст тепло. Он сломает время, остановит эти сраные песочные часы. Ещё немного и… — Кайл? Треск. Голос невозможно ни с чем спутать, его владелец такой на свете один. И имя ему… Стэнли Марш.

***

      Об потолок билась муха. Часы слишком громко тикали. Рассвет всё никак не наступал. Света как не было, так и нет. Внимание концентрируется на собственном дыхании. Лёгкие постепенно умирают, но организм сильно, очень сильно хочет курить. Тумбочка, на которой Кайл всегда оставлял ему пачку сигарет, когда куда-то уходил, была пуста. Наручники натирают запястье, вторая часть расстёгнута, пуста. Он снова один. И нет, почему-то навязчивое желание убить себя не возникает. Или же мысль «умирать без сигареты» казалась чересчур грустной. Ничто не держит его, никто не запрещает ему встать с кровати и сходить в магазин. Не важно, что одежда домашняя, можно выйти прям так, ибо сейчас ему срать на общественное мнение, срать на гигиену и количество микробов на улице. Всё, что нужно сделать, так это встать, открыть дверь, спуститься вниз, дойти до магазина, купить ебучие сигареты и по тому же пути вернуться домой. Не важно, что Стэн понятия не имеет, где в этих краях есть ближайший круглосуточный магазин. Он справится, он должен справиться. Ему нужен никотин, нужен этот оплот ложного спасения гниющей души. Лениво встав, Марш уже успел похвалить себя за то, что сделал хоть это. Внезапно эти задачи превратились в челлендж, и при каждой маленькой «победе» Стэн чувствовал себя чуточку лучше, считая, что встать на ноги всё-таки возможно, а значит есть и свет, значит есть смысл жить дальше. Настроенный на удачный поход в магазин, с приподнятым настроением, он через какое-то время захлопывает дверь. В кармане нет ключей от этого дома, ибо Кайл посчитал, что это сейчас не нужно, поэтому Маршу оставалось надеяться лишь на то, что за всё то время, пока он учится ходить, никто не зайдет в их дом и не ограбит его. Другой вопрос, как зайти в подъезд… Стэн решил подумать об этом позже, полностью отдавшись неожиданному приливу энергии. Пропищала дверь, фонарный столб засветил зашуганные очи. Вот он… Свет… Улица, запах, вой ветра. Всё то, по чему он так скучал, о чем грезил в воспоминаниях о прошлом. Ничего больше не вернуть. Разочарование собирается комом в грудине, вызывает слёзы, тошноту. Стэн хочет развернуться и пойти обратно, но мысль о сигаретах всё же вынуждает его идти дальше. К тому же, дверь подъезда успела захлопнуться, а ключей в кармане как не было, так и нет. При всем желании вернуться, такая возможность отсутствует, и это пугает, но в то же время заставляет идти дальше, преодолевать себя. Блуждая по незнакомым дворам, он чувствовал себя так, будто попал в лабиринт, и уже всерьез начал беспокоиться, что неожиданно для самого себя резко станет бомжом. Хотя, Кайл же будет его искать. Если не сейчас, то утром. А где Кайл? Куда он вышел? Почему позволил ему остаться одному, почему не оставил пачку? Всё ли с ним хорошо, или появились проблемы из-за их неудавшегося прошлого, и он пошёл решать их в одиночку, не желая тревожить этим Стэнли? Марш идёт поникший, думая обо всем, что на секунду забылось, сверлит взглядом грязный асфальт. Мелкие камни переливаются золотым светом, будто бы вся земля усеяна звездами. Где-то цвет бетона более темный, будто недавно кто-то что-то разлил, но это не мешает асфальту блестеть. Где-то потрескался бордюр, но это не выглядело удручающе, скорее наоборот дополняло картину. Стэн будто бы ходил по вселенной, и его это завораживало. Приятное дополнение к его серой жизни, осталось только купить сигарет, сесть где-нибудь на лавочке, и пуская облака дыма наблюдать за тем, что через какие-то жалкие минуты вновь убьет в нем весь интерес. Внезапно звёзды исчезли, свет фонаря остался где-то за спиной. Темно, но увидеть что-то возможно. Краем глаза Стэн вновь видит более темные следы на асфальте, и приглядываясь, осознает, что это следы крови, плавно ведущие к мосту. На секунду пропал дар речи, мысли замолкли, но через мгновение они закричали громче. Почему здесь кровь? Почему именно кровь? Что могло случиться, и может ли он как-то помочь? Ни о чем больше не думая, Марш срывается с места и бежит к мосту по жутким следам, в надежде увидеть хоть кого-то из своих мертвых близких. Странная мысль, но он пытается дотянуться до света, пытается вновь обрести ложную надежду, ну или спасти кому-то жизнь, не смотря на полное отсутствие каких-либо шансов на победу в неравной драке с кем бы то ни было. Шаги сбавляются, взгляд с земных звёзд поднимается выше. Блестит золотая ограда, шуршит жуткая Нева. Шум, мухи, крики, ветер, холод, страх. Снова ему тринадцать, снова он пришел домой, снова напялил на себя розовые очки, обнадежил, и увидел что-то поистине… Ужасное. Отвратительное.       Его лучший друг, его луч света, его надежда и опора, его отец и его мать, его парень и его басист полностью измазан кровью, в глазах безумие, в руках тело девушки, на лице блестит пугающая, злорадствующая улыбка… Высокая фигура стоит твердо, даже не шатается, будто не дышит. Человек ли это? Девушка красива, черные волосы пропитаны кровью, волочатся во земле, с прядей, гонимых ветром, стекают капли… Веки открыты, тусклые, голубые глаза смотрят в пустоту, рот приоткрыт. Как у Кенни… Черный топ и черная юбка, татуировка на руке… В виде ангела. Ева… Его любимая обожала ангелов, верила в бога, мифологию и карты таро… Это… Она?       Дрожат ноги, дрожат руки, рассудок потерян, на лице застыл шок, а в мыслях хаос, догадка Кенни оправдалась, и все пазлы сошлись… Слёзы, капающие ручьем, смешались с кровью, заставили лужу качаться и расплываться дальше. Ступор. Неверие и… Попытка побега, попытка отвлечения внимания, попытка прийти к чему угодно, но только не к правде.       Кайл смотрит на Стэна молча, не дрогнув, продолжая держать за ногу труп, похожий на Еву. Губы то смыкаются, то размыкаются, пытаясь подобрать хоть какие-то слова, пытаясь не сломать всё окончательно и в мгновения ока починить. Мыслей нет, оправдания ничтожны. Но всё будет хорошо, всё будет хорошо… Стэн сошёл с ума, его возможно запереть в подвале, его возможно убедить в том, что всё то, что он сейчас увидел, оказалось неправдой. Может, он поймет его?       Марш вопит на всю улицу, хватаясь за голову. И никто не пугается, нет взмаха птичьих крыльев, нет полицейских сирен или чужих шокированных воплей. Полная тишина, лишь журчание Невы, звон падающих в лужу капель человеческой крови. Они будто падают на макушку в обличии пуль, заставляют всё больше и больше сходить с ума от отчаяния. Медленно отступая назад, Стэн не отрывает взгляд от Кайла, следит за каждым его вдохом, вновь и вновь анализирует ситуацию. Всё, к чему ему удалось прийти, что казалось единственным верным и правильным — это бежать. — Постой, любимый, куда же ты? — крик Кайла разносится эхом по всей улице. — Послушай, я всё могу объяснить!       Спотыкаясь, Стэн побежал туда, куда глаза глядят, рыдая, виня Кайла во всем, что случилось, проклиная и ненавидя его всем своим нутром. Именно он убил Еву и Дашу, именно он убил Кенни, именно он сломал ему жизнь. Его никогда не должно было случиться, такой, как он, никогда не должен был рождаться! Кайл Брофловски уничтожил всё, он всегда, абсолютно всегда был для него предателем! Одержимым маньяком! Он своими руками сотворил такие зверства с теми, кто был Маршу так дорог. Именно Кайл всегда являлся для него тем сгнившем болотом, из которого он не мог выбраться, где он не мог увидеть свет. Именно эти руки душили его по ночам и внушали кошмары, именно этот лик отнял свободу, именно это ебанное животное отняло у него и всех остальных жизнь. Его лучший друг… Его Кайл Брофловски, зануда и ботаник, его ворчун и вечный скептик… Его опора и поддержка, его счастье и покой, самый важный в мире человек… Номер один в школе, в лесу, лучший товарищ в группе, сосед по комнате, помощник в учебе и личных проблемах… Кайл, тот Кайл, с кем он дрался ещё в детском саду за какую-то херню, с кем он был всю жизнь вместе, с кем всегда хотел быть рядом, кому бы он доверял не смотря ни на что. Поступил вот так?.. Дыхание сбивается, бежать дальше становится тяжелее. Стэн слышит шаги позади себя, слышит, как бьётся резина об асфальт, как дышит Кайл, приближающийся к нему с каждой секундой. Брофловски выносливее, он точно сможет его достать, но Марш не останавливается, бежит так, будто от этого зависит его жизнь. По сути, наверное, так и есть, но видеть человека, который причинил ему столько боли, хоть и не похоже на смерть, но явно ей подобно.       Ветер воет в ушах, шелестит листва, скрипит резина конверсов. Глаза разбегаются, деваться некуда, район неизвестный, запутанный, почти рассчитанный на то, что из него невозможно выйти. Стэн кричит, просит о помощи, хватается за бешено бьющееся сердце, пытается вытирать капли пота, и бежать, бежать не останавливаясь, бежать подальше от этого столь близкого, некогда дорогого ублюдка. Кто-то смеётся, что-то жужжит, пищит, орёт до боли в ушах. Стэн не сбавляет шаг, не думает, куда ему лучше пойти, поэтому… Забегает в тупик.       Всё блекнет, растворяется. Сердце уходит в пятки, кружится голова, когда позади слышны шаги, слышно тяжёлое дыхание, и шепот, столь нежный, столь знакомый… — Стэнли, любимый, зачем ты убежал от меня? — плача, спрашивает Кайл, измазанный кровью с головы до ног, облокачиваясь о холодный бетон. Брофловски готов поклясться, что никогда не испытывал настолько сильного беспокойства и страха, и он готов убеждать себя до последнего, что все те ночные кошмары с подобным сюжетом ни за что не станут реальными.       Марш медленно шагает назад, вплотную прижимаясь к стене, стараясь ухватиться за неё так, будто она может спасти, сломаться или даже… Исчезнуть? Что угодно. Пальцы сжимаются, кости хрустят, горло болит, хрипит. Рыдание невозможно прекратить. Невозможно уйти от Кайла. Вся жизнь исчезла, растворилась, воспоминания гниют в черепной коробке, обрастают мерзкой плесенью. Стэн не верит, не хочет верить и явно очень сильно боится того монстра, который престал перед ним, боится своего лучшего друга, которого любил всю свою жизнь, боится своего самого худшего кошмара, в чьих руках откуда-то появился пистолет… Крик отчаяния, гнева, боли, разочарования, безысходности и ужаса заполнил всё тело, но не может выйти. Казалось, он вот-вот перекроет дыхательные пути, вот-вот мозг отключится, и тело упадет в обморок. Каждое движение Кайла, каждый его вздох и выдох, каждый его взгляд, воспринимался так, будто его ударили сильнейшим разрядом тока. — Не подходи ко мне! Прошу, просто оставь меня в покое… Навсегда, — заикаясь, говорит испуганный Стэн, совершенно не подбирая слова, стараясь вообще не думать, чтобы не потерять сознание. К сожалению, выходит это крайне плохо, и новый поток слез разливается по щекам, новая дрожь кутает тело, и вновь и вновь, снова и снова, приходит осознание всего того, что глаза увидели, что уши услышали, какой непоправимый урон почувствовала душа. Нет ни Евы, ни Даши, ни Кенни, ни самого Стэна. Есть только лицемерный ублюдок Кайл, который… Всегда был рядом, который всегда давал списывать, слушал нытье и вытирал слёзы, ругал, но умел смеяться, который был для него самым дорогим человеком в этом мире. Без Кайла Стэн просто не может представить себя, но и с ним… Клубок мыслей затягивается сильнее, нитки вот-вот лопнут, вместе со всеми оставшимися нервами. Боль заполняет всё вокруг, шум повсюду, сковывает не только тело, но и нутро, а мозг кипит, словно вот-вот испарится. Нет, ничего нет, Марш этого не вывезет. Что угодно, лишь бы рядом не было Кайла. — Блять, навсегда уйди из моей жизни!       Снова треск. Сердце разливается кровью, пульсирует от боли. Это конец. Разбились те песочные часы, всё сгорело, все проиграли. Кайл резко, не давая Маршу времени, прижимает его к стене, и целует жадно, упорно, до крови кусает обомлевшие губы. — Стэнли… — на выдохе произносит Кайл, глотая слезы. Он улыбается, наигранно, но… В этой улыбке читается как благодарность, так и злоба, и отчаяние, и… Вообще все человеческие эмоции. — Я тебя люблю.       Снова влажные губы соприкасаются, снова Стэн пытается выбраться, пытается кусаться, бить, что-то противное мычать. Живые движения холодны, они отторгают. Звонкий смех всплывает в воспоминаниях, все те сверкающие концерты, их комната, их последняя парта, все ночёвки, электрички и полные вагоны метро, гараж и добродушный старый лес, светофоры и дома, их город и открытые крыши, их ссоры и примирения, их слезы и их счастье, их победы и провалы. Вся жизнь, всё то горелое прошлое. Все те черви вьются, извиваются на сковородке, и смерть хихикает над ухом, подгоняя, растворяя все те моменты жизненного счастья, уничтожая само понятие дальнейшего существования.       Щелчок. Нет больше сопротивления, нет больше теплого дыхания, тело больше не стоит… Не смеётся, не творит, не существует. Закрытые веки Кайла залила кровь любимого, она измазала его лицо и… Душу. Нет больше ничего. Этот мир теперь действительно пуст. Хлопок, затем ещё один… И тишина, привычная для улиц. Машины с людьми разгоняют ветер, кто-то сажает дерево, кто-то пьёт и танцует, кто-то только что был зачат. Планета продолжает вертеться, люди продолжают слушать музыку, рождаться и умирать, ругаться и платить, драться и бухать, смеяться и плакать, ходить на концерты, работу, в школу и детские сады, продолжают жить и любить. Пропитался кровью лист бумаги, вырванный из тетради по алгебре, с текстом их последней песни. Мы вновь заблудились в Петербургских дворах, Упрямо, криво, и прямо в твой страх. Везде свой код — поступков, мыслей, фраз Там пустота такая, что режет слух. А вагон всё тряс, Рельсы наши скрипели, И сколько бы мы не пели, Нас не услышат, нас не поймут. Память сгорела, прощай, мой дорогой друг…