Острые струны

      Солнце подсвечивает асфальт, крыша прикрывает макушки от жарких лучей. Машин на улице не так много, но взгляд Марша падает на каждую. Он осматривается, подходит ближе к бордюру и смотрит вдаль, выглядывая на дороге белый, потрепанный временем фургон, на котором Падальщики когда-то выезжали в лес. Рядом мнётся Кайл, явно нервный, явно недовольный тем, что ожидает их сегодня вечером. С минуты на минуту на этом фургоне должен подъехать Кенни с несколькими совершенно незнакомыми людьми и кучей ящиков алкоголя. И обоим от этого, мягко говоря, было не по себе…       На днях Маккормик забегал к ним в общагу, до посинения довольный и импульсивный, эмоционально рассказывал им о том, что, оказывается, у него от бабки с дедкой остался загородный дом, причем в довольно хорошем состоянии. Дабы отметить неожиданное появление новой недвижимости, Кенни устраивает там огромную тусовку, куда собирается позвать чуть ли не весь Санкт-Петербург. Естественно, Кайл и Стэн были в числе приглашенных. И, без сомнений, Маккормик не станет мелочиться, и устроит из этого уютного дома настоящую треп хату, где, как он надеется, будет происходить всё. Благо в телефонной книжке номера знакомых переваливают за несколько сотен, и от каждого можно дождаться своих плюшек. Казалось бы, впервые за множество лет они могут посетить подобную тусовку, насладиться потерей трезвости и знатно повеселиться, накопить больше забавных, с какой-то стороны страшных историй в свою копилку жизни. Однако Марш не чувствовал себя спокойно, а наоборот, трясся от одной только мысли о том, что может произойти на этой неконтролируемой вписке. Он бы не переживал так сильно, может, даже в полной мере присоединился бы к этому угару, если бы Маккормик никогда в жизни не пугал его своим влечением к наркотикам. Шанс того, что Кенни вновь захочет упороться — очень велик, поэтому Стэн и Кайл едут туда скорее как наблюдающие, нежели как непосредственные участники. Конечно, возможно, кто-то из них не сможет устоять перед соблазном, но, в любом случае, эта ночь готовит для них многое, начиная с безудержного веселья, заканчивая натуральным пиздецом. Волнение растекается по жилам, заставляет тяжелее дышать, гонять в своей голове не самые хорошие мысли. Ситуацию ухудшает то, что они до сих пор не отошли от того концерта. Нет, разговоры были, вроде примирение их настигло, но на душе остался неприятный осадок. Они молчали, старались не смотреть друг на друга. В воздухе витала напряженность. От былых отношений не осталось и следа, но каждый верил, что в какой-то мере сегодняшняя ночь поможет им наконец-то расслабиться, вновь привыкнуть к компании друг друга. Всё-таки с этой ссоры прошло не так много времени и, хоть каждый сделал определенные выводы для себя, толком почти ничего не изменилось. Пока Марш представляет себе самые ужасные картины конфликтов с Маккормиком, в голове Кайла витает едкая ревность, начиная от чересчур сильной озабоченности Стэнли на счёт былого наркомана, заканчивая другими фигурами, которые могут приглянуться Стэну на этой вечеринке. Может, опять найдётся какая-нибудь Ева, или любой другой человек, который сможет вызвать интерес у его любимого… Как бы то ни было, если у Стэна ещё есть шанс расслабиться, Кайл себе такую привилегию позволить не может. От этого переживания нарастали, мысли уходили в абсурд, конкретную панику. Юноши мысленно кричали, молча дожидаясь транспорт, который увёз бы их в этот страшный день. Когда фургон, из которого очень громко орёт музыка, подъезжает, Стэн успевает лишь прошептать Кайлу на ухо: — Умоляю, никому и слова не говори про наши отношения.       Всё, что успевает сделать Брофловски, это кивнуть. Кайл хотел возразить, но ровно в тот момент, когда он неуверенно открыл рот, грязное окно опустилось вниз, и оттуда вылез Кенни, прокричав на всю улицу: — Чувакиии! — Маккормик выглядел взбудораженным, до жути позитивным. Его конечности тряслись от предвкушения, сердце замирало от одной только мысли, что все мечты теперь исполнены, что теперь наконец именно он будет хозяином этой вечеринки. — Залезайте скорее, пупсы, ещё надо алкашку разгрести, — нетерпеливо продолжил Кенни, кусая губы.       Махая рукой, таким жестом подгоняя, Кенни с кем-то очень бурно разговаривал, явно о чём-то спорил. Его слова наверняка услышала бы вся улица… Но в словах не чувствовалась злоба, скорее стёб и… Лёгкая раздражённость от того, что собираются они слишком долго. — Нет, мы не будем пить самогон твоего грёбанного деда. Мне говорили, что в прошлый раз ты нассал туда!       Стэн и Кайл, хоть и засмущавшись, не обратили на это внимание и, открыв дверь фургона, молча залезли внутрь. Разговоры незнакомых людей заполнили всё вокруг. Кто-то смеялся, кто-то рассказывал какие-то истории из жизни. Людей было немного, около десяти, ровно столько, сколько могла в себя уместить эта машина. Незнакомая девушка, на вид лет тридцати, была единственной персоной, тихо сидевшей в телефоне. Остальные же создавали какофонию из звуков. С одной стороны, это предвещало веселье, создавало определенную атмосферу, с другой — доставляло дискомфорт, не давало забыть о переживаниях. За заляпанным окном проносились стволы деревьев. Листья завораживающе переливались на солнце, гонимые ветром. Иногда проезжали чужие машины. Стэн с детства любил заглядывать им в окна, видеть там людей, особенное оформление салонов. Ему нравились машины, где было много хлама. Кто-то был более опрятен, и зачастую ехал один. Бывали машины, похожие на их фургон, где находилась компания людей. Если присмотреться, иногда можно было прочитать по губам, что они говорят. Кто-то курил, приоткрыв окно, кто-то глушил пиво на заднем сиденье. В некоторых машинах были дети, которые так же смотрели в окно, от чего взгляды пересекались. Более старшие чаще всего пялили в экран телефона. Людей было много, каждого не запомнить, но Маршу нравилось складывать те мелкие детали, которые он мог увидеть лишь на мгновение. По этим незначительным деталям можно было сразу создать у себя в голове образ тех людей. Стэн улыбался, пока в его наушниках играло что-то позитивное, отдаляющее от печальной реальности. Он снова сам себя убеждал в том, что эта ночь пройдёт нормально для всех. Марш верил, что Кенни будет в порядке. Да и к тому же, он ему не мамка, чтобы переживать за каждый шаг. Все сомнения должны исчезнуть, ибо жизнь одна, он не должен сваливать абсолютно всё на себя. Евы нет, но это не его вина. Кайл и Кенни рядом, всё так, как он хотел. Приятный, желанный запах свободной, беззаботной юности окутал разум. Всё, что ему нужно — это петь и веселиться. Ему надо забыть обо всем. Ему надо по-настоящему насладиться этой ночью, забить абсолютно на всё и на всех. И всё правда способствовало этому. Ближе к так называемой «даче» Стэн даже разобщался с каким-то парнем, написал тому автограф на лбу и, хихикая, болтал о чем-то отдаленном, почти забытом, искренне наслаждаясь, предвкушая то, что ночь эта будет чудесной. На фоне где-то трепыхалась тревога, но он успешно затыкал её, воображаемо избивал все пугающие мысли ногами.       Под колесами затрещали камни. Вид из окна от беспроглядного леса и макушек деревьев сменился множеством маленьких домов. Это место было похоже на деревню или какой-то дачный посёлок. Стэн был уверен, что не будь здесь Кенни и всей этой шумихи, было бы очень и очень тихо. Людей он не видел, большинство домов были довольно скудными, почти разваленными. Ожидание того, что и дом Кенни мало чем отличается от общей картины, развеялось, когда он вылез наружу. Огромный, трехэтажный, выложенный из красного кирпича дом стоял перед ним. Стэн скривил в отвращении лицо, осознавая, какой контраст имеется даже в малозаселенных местах, и, дабы не начать думать о классовом неравенстве, отвёл взгляд в сторону. Вокруг припарковано множество машин, их хозяева крутились у входа, раздраженно смотря на часы. Как только те увидели Кенни, послышалось множество визгов, которые слились в одно громкое: «Уууу».       Маккормик вальяжно прошел к двери, вертя ключи на пальце. Открыв дверь, эта куча народа метнулась за ним, сразу же заполняя дом. Стэн и Кайл стояли у фургона, задаваясь вопросами, как все эти люди туда поместятся, комфортно ли там будет и у всех ли будет место для сна, пока незнакомцы активно перетаскивали ящики с алкоголем, смеясь и пританцовывая. От Кенни чувствовался пафос, почти невидимое высокомерие, и эти резкие изменения сильно настораживали Кайла, заставляли всё больше и больше сомневаться в том, насколько всё пройдёт безопасно, насколько глубоко они сегодня потонут в дерьме. — Послушай, Стэнли, ты уверен, что хочешь здесь остаться? Мне кажется, все эти люди какие-то мутные… — неуверенно промямлил Брофловски, задумчиво пиная камни. — Кайл, твою мать, только не говори мне о том, что ты хочешь поехать обратно, — Стэнли раздражённо потирает глаза, понимая, что сейчас у него точно нет сил расхлёбывать их с Кайлом гнилую кашу. — Хватит, прошу тебя. Дай нам хотя бы один день заслуженного отдыха. Потом будет, что вспомнить, — грубо проговорил Стэн, уходя в дом. Он планировал помочь людям с устройством предстоящей вечеринки, дабы таким образом как можно больше снизить шанс того, что им с Кайлом снова придется выяснять отношения. Марш устал от этой рыжей бошки, и, по большей мере, он хотел отдохнуть именно от неё. Конечно, тоска была, где-то в глубине души всё-таки хотелось всё выяснить, но пока у них есть шанс пополнить это лето хотя бы одним насыщенным днём, он будет хвататься за него всеми руками и ногами, заодно как можно дольше избегая того самого «серьезного разговора».       Только Кайл не был готовым к этому. Его ноги тряслись, пока на глазах собирались слёзы, и в мыслях из раза в раз повторялось: «Всё кончено, всё точно потеряно». Он смотрел в спину Стэна, не желая терять его в толпе, не желая оставаться здесь и, в первую очередь, оставлять любимого здесь, где соблазна будет слишком много, где на фоне ущербного Кайла-урода Марш может выбрать любое живое существо. Предпосылок к этому не было, но Брофловски физически ощущает, как его лучший друг постепенно начинает пропитываться ненавистью. Кайл осознает, что все беды произошли из-за его нетерпеливых рук, но по-другому он никогда не сможет победить. Он не может привлечь внимание Стэна, когда рядом есть другие люди. Они слишком много времени проводят вместе, и, естественно, Маршу иногда необходим социум. Это нормально, это хорошо, если думать здраво, но… Брофловски не может это терпеть. И ведь дело даже не в нем, а в том, что другие варианты вообще существуют. Только наедине с ним Стэнли становится собой, только наедине друг с другом им может быть хорошо. То, что произошло, было не по его вине, а по вине общества, по вине всеобщего осуждения. Стэн же его любит, так ведь? Он же не сможет оставить его одного на этой вечеринке, зная, что Брофловски этого не выдержит? Он же будет рядом, так же, как было всю их жизнь? Он всегда будет единственным, ради кого Кайл живёт, так ведь? Да. И нет смысла в этом мусоре, нет никаких безликих фигур и их шёпота, нет тараканов и жужжащих мух. Только он и Стэн. Никакого Кенни, общества, новых людей. Всегда, только вдвоем, только стабильность и вечная надёжность… Ради этого он продолжит ходить по головам, будет душить любимого, но всё это будет во благо. А значит, эта ссора — мелочь. Значит, нет причин плакать. Брофловски решительно сжимает кулаки, и, обиженно хлюпнув носом, уверенным шагом направляется в дом, где, при острой необходимости, он точно будет готов дойти до крайностей.       Сам дом ощущался как одна большая «крайность», и это даже не было преувеличением. Коробок с различным алкоголем столько, что его количество без правильного подхода может убить каждого присутствующего. Кто-то в туалете сходу начал мастерить водники и хихикать, кто-то украшал дом различными абстрактными декорациями, а кто-то зашуганно стоял в углу, думая, стоит ли заказывать такси до дома. Людей было настолько много, что в самом доме им приходилось толкаться, направляясь в разные стороны. Везде была суета, чьи-то голоса, музыка и визги, огни диско шара, бегающие по стенам, смех и звон стеклянных стаканов. Каждый занимался своим делом или же уже наслаждался вечеринкой, пока Стэн, ещё не привыкший, неуверенно мялся на кухне, изучая, какой алкоголь есть в ассортименте, размышляя, идти ли ему на повышение или понижение. Ранее он сделал всё, что было в его силах, успел даже подумать, стоит ли ему присоединиться к компании наркоманов, сидящих в туалете, дабы не воспринимать встречу с Кайлом серьезно, если она, конечно, состоится… Марш всё ещё размышлял на счёт этой идеи, стараясь как можно больше отгонять себя от таких намерений, но как только перед глазами начинала маячить рыжая макушка, он нервно перебирал пачку сигарет в своих руках, уже переходя на другую сторону. Однако здравый рассудок оставался, Стэн был в состоянии отвлечься любым другим способом. Здесь ходит много людей, и со стороны они выглядят довольно неплохо… Здесь есть Кенни, за которым, скорее всего, нужно будет иногда приглядывать. И вот чёрт, одни мысли снова накладываются на другие, сомнения вновь рвут его изнутри, будто он гребаный канат из одной нитки, который тянут в разные стороны сразу несколько факторов. А визги и крики не прекращаются, музыка становится громче, всё больше и больше людей выходят из затворов и начинают веселиться. Стэн один среди непонятных личностей без лиц и своих историй, которые, не спрашивая разрешения, уже разливают себе в стаканы различные напитки. Они громкие, шумные, и впрямь настораживающие. Только в этот момент до Марша доходит смысл слов Кайла, и он уже специально высматривает в толпе знакомые рожи, желая либо обговорить побег, либо потусить вместе. Слишком уж давно Стэн не выходил в социум, слишком ему здесь дискомфортно… Казалось, что эти странные существа нереальны, либо что он сам стал привидением, которое никто и никогда не заметит, что странно, ибо он, между прочим, популярный исполнитель! Знали бы его слушатели, насколько на самом деле он неловок и стыдлив… Снова утопая в своих мыслях, Стэн присел на корточки, отчаянно схватившись за голову, не желая слушать музыку, чужое веселье и треск разрушенной мебели. Руки дрожали, проверяя, не украли ли эти незнакомцы что-нибудь из его карманов. И как бы он не пытался себя успокоить, что всё на месте, что возможно ещё поднять настроение и расслабиться, надежда и позитивное отношение ко всей этой вечеринке тускли с каждым нервным выдохом. Время будто замерло, тянулось медленно, словно это именно тот эффект, которого пытаются добиться все присутствующие здесь. Казалось, прошли часы перед тем, как кухню наконец посетил Кенни. Стэн, увидев в знакомом лице спасение, тут же встал, надеясь на то, что Маккормик не оставит его в одиночестве. Хозяин вечеринки, увидев резко вставшего, испуганного Марша, положил руку тому на плечо, таким жестом говоря: «Я рядом». Это успокоило, но внедряло больше переживаний на счёт состояния самого Кенни. Разглядывая лицо своего барабанщика, Стэн видел, что тот давно ужрался, и дай бог, что ничем запрещённым. Ком страха застрял в горле. Он не готов снова его терять. Забив на себя и своё подавленное состояние, Стэн грубо хватает ничего не подозревающего Маккормика за плечи, громко проговаривая ему в лицо: — Кенни, дружище, посмотри на меня, — дрожащим голосом сказал Стэн, пристально смотря тому в глаза. — Обещай мне, что в этом угаре ты не прикоснёшься к наркотикам. Я хочу тебе верить, и мне было бы плевать, если бы я как минимум сидел вместе с тобой, или от этого не зависела бы судьба нашей группы и твоего здоровья. — Да без б, босс, — подмигнув, ответил Кенни. — Успокойся, расслабься, выпей, — Маккормик в спешке достает пластиковый стакан из пакета и, хватая новую бутылку ликера, продолжает: — Этот ликёр стоит кучу бабок, ты обязан его попробовать, — жидкость медленно наполняет стакан почти до краев. Кенни улыбается, здоровается с проходящими мимо людьми, называет кучу имён, затем протягивает Стэну этот стакан. Тот, выгнув бровь, принимает угощение, озадаченно смотрит на переливающуюся жидкость. — Всё будет заебись. Я имею голову на плечах. Она, конечно, иногда шатается, но я справляюсь с управлением, — прохихикав, Кенни хлопает Марша по плечу и, прокричав «Веселись!», уходит в другую комнату, тут же начиная с кем-то разговаривать, закинув руку на плечо собеседника.       Марш смотрел на его уходящую спину, пока та не скрылась в толпе. С минуту покрутив стакан с алкоголем в дрожащих от страха ладонях, он выпивает всё залпом. Поморщившись от горечи, он тут же хватает первую газировку, которая бросается на глаза, и запивает. Противное ощущение остается в горле, оседает на языке. Кенни прав, нет причин беспокоиться, нет абсолютно никаких аргументов того, почему Стэн не может веселиться наравне со всеми. За этим стаканом в его рот совсем скоро полетит второй, ибо «между первой и второй — перерывчик не большой», но за ним и третий, и четвертый, и пятый. Кухня давно сменилась комнатой, где проходило всё основное веселье. Он подходил к рандомным людям, общался с ними, веселился, расслаблялся. Стэну постепенно начинает нравиться атмосфера, по которой он периодически скучал. Это напоминает о прошлой свободной юности, о времени, когда не беспокоило будущее, и он имел право быть где угодно и когда угодно, где не было дел и обязанностей, не существовало ответственности и, из-за типичного подросткового максимализма, отсутствовал страх смерти и прочих опасностей. Язык развязывался, и от того, что Марш становился увереннее, к нему тянулось всё больше и больше людей. Он не спрашивал их имён, когда они наоборот знали всё о нем, просто стеснялись подойти раньше. Теперь время забежало, вечер стал напоминать слайд-шоу из разных событий, которые на утро вряд ли вспомнятся. То он сидит в комнате на большом диване, разглядывая на стене шкуру убитого волка, окружённый различными девушками, то ему кто-то держит волосы над унитазом, то он резко оказывается на улице, где за один раз выкуривает всю пачку сигарет на пару с каким-то парнем, который, вроде как, затирал про свои проблемы с девушкой. Были и странные, пугающие события. Один укуренный парень, вроде как, пытался продать ему камень, и Стэн его действительно купил, считая, что это достаточно забавное событие в его жизни. Позже, другие избили того шутника и вернули деньги, пока Марш, уставший и невероятно пьяный, валялся в газоне, ища похожий камень для обмена. Были отрывки того, как какие-то девушки лапали его за грудь, шепча на ухо комплименты. И чёрт возьми, будь Стэн хоть чуть-чуть трезвее, точно бы обратил на это внимание, но в том состоянии те девушки не могли ничего добиться, и всё, что выпадало на их долю, это придерживание его шатающейся головы и побег за очередным тазиком. Неизвестно, сколько времени всё это заняло. Казалось, прошло минут десять, однако часы подсказывали, что вся ночь почти закончилась. Постепенно Марш трезвел, и в какой-то момент, вспомнив о Кайле, пошел искать его по всему дому, надеясь на то, что сейчас они вместе заснут в обнимку, и та ссора сама собой забудется. Хотел было Стэн подумать о том, где находился его парень всё это время, как не справившись с управлением собственных ног, свалился под стол, и буквально через пару секунд захрапел, неспособный размышлять и даже двигаться. Что приятно, тошнота ушла, и сон его действительно был спокойным. Может, он правда в этом нуждался, может, позже ему удастся найти контакты тех людей, которые этой ночью приняли его в свою уютную, веселую компанию. Как бы то ни было, к каким бы отношениям они не пришли, Стэн искренне благодарен всем за эту ночь. И не волнует его ни Кайл, ни Кенни, ни что-либо ещё. Похоже, он нашел свое временное спасение, смог наконец отдохнуть и на короткий промежуток забыть абсолютно обо всем, вернувшись в подростковый период бунта с запахом настоящей, искренней свободы. Насрать на возможное появление зависимости, ибо завтра все будет иначе, и Марш уверен, что точно сможет справиться со всеми приколами, которые ему подкидывает жизнь. Одна ночь ничего не изменит, всё обязательно будет так, как было раньше. Ничто не сможет сломать этот баланс, ничто не помешает ему сделать свою жизнь идеальной. Стэн спит сладко, видит насыщенные сны, и это уже является тем чувством, которое можно назвать счастьем. Он знает, что ничто и никогда не помешает ему спать, что черного и белого не существует, а значит всё не так уж и плохо. Ему искренне нравится жить, даже если через свой отруб он не может прокрутить эти слова у себя в голове. Это чувствуется теплом, разливающимся по телу, и не важно, что это лишь остатки выпитого алкоголя. Так даже приятнее. Единственный враг, который может стоять на пути его личного счастья — это разум и жуткие насекомые, навязчиво жужжащие там.

***

      Тишина периодически прерывается чьими-то вскриками, звуками того, как кого-то тошнит. Музыка стихла, основная масса людей давно валялась где попало, все спали в максимально неудобных, странных позах, но это никому не мешало. Перешагивая через спящие тела натурального сброда, а не людей, Брофловски держал себя в руках, чтобы от злости не пнуть кого-нибудь. Он не видел в них что-то живое, что-то стоящее жизни. Он словно перешагивал через мерзкие, вонючие пакеты с мусором, чувствуя при этом невероятное отвращение. Поднимаясь наверх, Кайл случайно задевал кого-то ногами, но те в ответ лишь недовольно мычали и затем снова замолкали, морщась от сильного головокружения. За одной скрипучей ступенькой другая, затем следующая, ещё несколько, и он оказывается на втором этаже, где, по его догадкам, должен был находиться Кенни. В кармане Брофловски нервно сжимал небольшого размера баночку, скреб ногтями по толстому стеклу. Пол по прежнему скрипит под его ногами. Будь он вором, его шаги давно бы услышали нормальные люди, но на этом этаже не осталось ни одной трезвой, живой души. Дверь, ведущая в спальню, открылась с таким же приглушенным скрипом. Рассвет позволял увидеть интерьер комнаты, разглядеть кровать, на которой, шатаясь, сидел никто иной, как Кенни Маккормик. Улыбаясь во весь рот, он дергал руками, откидывал голову назад, иногда хохотал, как не в себя, будто увидел на потолке новый шедевр комедии. Брофловски осторожно подошел к нему и, схватив за плечо, тихо спросил: — Чувак, ты как?       Сказанные слова доходили до Кенни долго, он вообще не замечал присутствия Кайла, явно находясь в своем мире. Позже, когда пара карих глаз случайно посмотрела в сторону, Маккормик понял, что не один. Посидел так ещё несколько минут, после чего резким, чересчур шумным голосом произнёс: — О, дорогуша моя, как давно я тебя не видел! — Кенни медленно протянул к Кайлу свои руки, но, потеряв равновесие, чуть не упал лицом в пол. Брофловски вовремя схватил ватное тело, осторожно пересадил того на пол. Когда казалось, что на этом всё и закончится, и Кенни заснет, тот, прикрыв глаза, продолжил говорить, причем так, будто набрал себе грязи полные щеки: — Ща, ща, ща… Одну… Одну… Нет, блять… Две!       Кенни шатало так, что казалось вот-вот треснут его кости, но, что удивительно, в таком состоянии он даже пытался что-то найти в кармане своих порванных джинс. Глаза Кайла нездорово блеснули, появился интерес. Может, всё сложится гораздо более удобно? Маккормик копошился долго, около нескольких минут, и это знатно раздражало. Не выдержав, Кайл хватает лежачее рядом махровое полотенце, и обмотав им руку, самостоятельно тянется в дырявый карман. Худощавые пальцы ловко, но осторожно достают оттуда пустой шприц и заклеенную скотчем небольшую баночку. Через минуту поняв, что в кармане ничего нет, Кенни хотел было наорать на Кайла, но, улыбнувшись, посмотрел ему прямо в глаза, ехидно говоря: — Моя ты умничка! Пожалуйста, помоги мне по вене погонять.       Брофловски нездорово, безумно улыбнулся, сладко отвечая: — Конечно, милый.       Насрать на то, за кого он там принял Кайла, наоборот, обстоятельства сложились слишком удачно в пользу рыжеволосого, что любое неловкое движение хоть и не испортило бы всю картину, но явно доставило бы неудобство. Отпустив Кенни, Брофловски встал, отошёл в противоположный угол, безотрывно наблюдая за тем, что творится с бывшим барабанщиком их группы. Маккормик упал сразу, как только ушел Кайл, но вроде оставался в сознании, продолжал хихикать со всего вокруг, неестественно дрыгать конечностями, и, похоже, наслаждаться своими невообразимыми галлюцинациями. С остервенением, с огромным желанием и восхищением, Кайл нетерпеливо распаковывал новый набор медицинских перчаток. Здесь нельзя оставить улики, даже малейшее прикосновение к шприцу приведет к ужасным последствиям. Далее в ход идут баночки, одна из которых его, принесенная из дома. Химия пригодилась в жизни, неожиданные связи с друзьями Кенни во время этой ущербной вечеринки принесли свою пользу. В его руках, в лучах утреннего солнца блестела баночка с ядом, причем не абы каким, а очень хорошо подходящим к наркотикам, который выявить невероятно сложно, почти невозможно. «Лекарство смерти» лежало в кармане юноши давно, но такой шанс убийства Кенни выпал впервые, поэтому Кайлу не терпелось как можно быстрее испытать свой эликсир на нём. Другая ладонь держит вторую баночку, где, вероятнее всего, находится раствор героина. Маленький шприц не запакован, иголка слегка мокрая, что совершенно не удивительно. Впечатляет только то, что Кенни не укололся ею, пока ходил по коттеджу. Возможно, он тогда уже успел что-то употребить… Жалкое зрелище, однако Кайл получает огромное удовольствие, превозвышая себя над подобным животным, осознавая и вкушая свою власть над такой важной вещью, как человеческая жизнь. В его глазах она ничего не стоила, не имела смысла и пользы, зато смерть очень даже поможет не только миру, который давно нужно очистить от сброда, но и самому Кайлу. Только одна, ничтожная человеческая жизнь мешает чему-то светлому, искреннему и настоящему. Любовь Стэна дороже всего и всех, его тело и внимание не измеряется ни в цифрах, ни в деньгах, ни в количестве убитых душ. Его яркие, такие родные и любимые глаза будут пронизывать кожу, мясо и кости Брофловски только тогда, когда других не будет, когда всё то, что так сильно мешает им обоим жить, навсегда исчезнет. И нет никакого смысла в безвкусной музыке, в людских чувствах и эмоциях, ибо они со Стэнли — это единственные живые, настоящие существа в этом грязном мире. И нет сожалений, сомнений и страха. Отвращение застилает взгляд, разум остаётся трезвым, до жути расчётливым и жестоким. Однако цель благостна, она стои́т выше всех человеческих и нечеловеческих потребностей. Брофловски задыхается, начиная безудержно смеяться, раз за разом представляя себе разрушенный мир, где кроме него со Стэнли не осталось никого и ничего. Они бы бродили по руинам мертвых городов, целовались бы на обломках старого бетона, который некогда был чьим-то домом, воровали бы еду из заброшенных магазинов, и сами исследовали мир, навсегда оставшись наедине. Всё человечество, все животные и растения, всё то, что существует или планирует существовать, сгинет, исчезнет из их идеального, общего и бесконечного мира, наполненного любовью и самой свободной свободой, которую только можно себе представить. Незачем мелочиться, незачем чувствовать горечь, ибо всё, что нужно, лежит в кровавых ладонях Кайла, и он готов уничтожить планету, лишь бы наконец добиться желанного счастья. Открыв две банки сразу, Кайл сначала втянул добротную долю яда, а затем добавил еще больше раствора Кенни. Он не был уверен, будет ли этой дозы много или мало, но шанс того, что яд точно убьет молодого наркомана, был огромен. Подойдя к Кенни, у которого полностью нарушена координация, сильно замедлено время, почти невозможная для человеческого организма расслабленность, которая, казалось бы, давно достигла своего пика, он медленно сел на корточки рядом с ним, внимательно смотря за каждым его движением. Убрав рукав толстовки, перед взором предстало много, очень много следов от уколов, некоторые из которых казались совсем свежими. Посмотрев на Маккормика еще раз, Кайл широко улыбнулся, безумно радуясь тому, что больше этот черт никогда не откроет свои тупые глаза, никогда не скажет что-то глупое, никогда не будет мешать их со Стэнли отношениям и группе. И во всём этом он не виноват, так ведь? Маккормик сам вогнал себя в зависимость, сам притянул к себе Стэнли, и сам же сделал бы ему больно своей наглой ложью. Без него будет лучше всем, и Кайл уверен в этом настолько, что вообще теряет какой-либо страх, считая, что его поступок более чем оправданный. В любом случае, только он и может знать истину. Без труда найдя вену, Брофловски воткнул иглу в кожу, и медленно, буквально смакуя каждую секунду, давил на шприц, пуская по вене столь ненавистного Кенни настоящий раствор смерти. Выпустив всё до последней капли, Кайл осторожно положил шприц в его руки, и шепотом сказав на прощание: «Сдохни, грязный урод», ушел из комнаты, погружаясь во мрак неосвещенного, теперь уже полностью мертвого коридора. Руки его чисты, убийства не заметят даже судмедэксперты, но зато мир был избавлен от лишнего человека, зато на утро поднимается солнце, и Стэн точно, навсегда и безвозвратно вернётся в крепкие объятия дорогого, самого любимого и самого нужного Кайла Брофловски. Из комнаты будут слышны мычания умирающего, испуганного Кенни Маккормика, хозяина вечеринки, но никто их не услышит, никто не заметит и не поймёт в чём дело. Всё встало на свои места, баланс восстановлен, и те, кто скалил зубы насчёт всей этой тусовки, наконец смогут злорадствующе сказать: «Я же говорил»…

***

      Опустошение. Нет, даже не опустошение. В его голове орут сразу несколько голосов, что-то пищит, что-то в агонии ноет, ужасающе стонет в нём. В груди что-то болезненно колит, будто застрявший в проходах кусок острого бетона. Оно двигается в ритм сердца, нарастает, будто стремится подняться к горлу. Оно ощущается всё сильнее и сильнее. Слова не вязались, слова не нужны были вовсе. Марш чувствовал себя так, будто разучился говорить. Всё тело замерло в оцепенении. Не было слёз, не было желания сорваться с места и бежать за врачами, которые, не выражая абсолютно никаких эмоций, относили холодный труп Кенни к машине скорой помощи. Не такая уж она и скорая, не такая уж она и помощь. У Стэна не было сил даже думать об этом, как-либо возмущаться. Чувство несправедливости, отчаяния, искреннего непонимания и ложное неверие полностью захлестнули его. Все посторонние голоса слились в один, еле слышный, глухой шум. Все прикосновения Кайла к его дрожащим плечам не были замечены. В мыслях варилась горькая, кровавая каша. Казалось, что дальше нет времени, все существующие плоскости стёрлись в пух и прах, не существует больше осязания, обоняния и прочих чувств. Только боль: пульсирующая, мучительная, нарастающая с каждым новым вдохом. Марш не замечает, как дрожит, как по щекам беспрерывно текут слёзы. Его зрачки прикованы к отделяющейся машине, где из небольшого окна наверняка махал бы живой Кенни, просто случайно упав на лестнице и сломав себе пару оставшихся зубов. Если бы у него осталась та нелепая щербинка, он бы и свистел вслед, хвастаясь тем, что сражался с лестницей честно и отважно, но, к сожалению, без шансов на победу. Всё гораздо серьезнее. Из окна никто не машет, нет свиста, нет смеха незнакомых людей за спиной. Стэн вспоминает лицо Кенни, вспоминает ямочки на его щеках, вспоминает… Вспоминает последнюю его гримасу. Карие, такие счастливые, такие живые и понимающие глаза задрались наверх, словно намереваясь сделать несколько кругов вокруг глазного яблока. Вспоминает его приоткрытый рот, из которого текла пена, прокол губ под названием «симметрия», который Кенни проколол за пару сотен рублей на какой-то помойке, и так же этим выпендривался. Марш помнит, как из-под губы с красивым, модным проколом, вылезла муха. Она, вылетев из рта Маккормика, до сих пор жужжит в той комнате, где нашли его труп. Марш помнит руки, выставленные по бокам неестественным образом, помнит фиолетовые пятна по всему его телу. Он помнил тот отвратный запах гниющей плоти. Стэн видел это в своей голове нескончаемо, он запомнил всё это слишком, слишком детально. Хоть он уже и видел труп близкого человека, но это целиком и полностью стёрло все грани здравого рассудка. Никогда и ничего более ужасного Марш не видел. Он не верил, что это тот Кенни, который смеялся во весь голос, грыз барабанные палочки, был главным озорником среди всех озорников, которых он когда-либо знал. Стэнли не верил, что застал смертельный конец такого человека, как Кенни. Маккормик должен был их всех пережить десятикратно! По крайней мере, из-за своей большой, доброй души. Разочарование. Кенни сам пошел на это, он сам принял наркотики, он сам довел себя до передоза. Этот дуралей подверг опасности всех вокруг, он врал им всем в лицо, он предал всех тех, кому он правда был дорог. С другой стороны… Разве кто-то пытался понять его? Кто-то пытался смотреть чуть глубже? Кто-то пытался заткнуть свой рот, прекратить ныть и спросить, как чувствует себя тот, кто идеально подходит всем на свете? Как чувствует себя тот мальчишка из бедной семьи, у которого вдруг не стало ни сестры, ни матери? Кто-то пытался помочь ему, вытащить из этого дерьма более существенно, чем вечно твердить: «Это плохо, это не надо»? Кто-то пытался просто быть с ним рядом, не из-за собственной выгоды? Кто-то вообще знал Кенни Маккормика настоящего? Он там, в пятнах, задыхается в густой, белой пене, пока вы, повеселившись за его счёт, думаете исключительно о своем похмелье. Он там, мёртвый, с биркой на большом пальце правой ноги, качается из стороны в сторону в старой машине, где нет достойного оборудования хотя бы для того, чтобы спасти живого человека. Многое невозможно, и первое в этом списке то, что человек по природе своей — скот.       Стэн Марш смотрит на небосклон, на тучи, душащие чистое небо, пока на фоне, где-то совсем далеко, совсем незначимо, свидетелей забирают в полицейский участок и допрашивают. У кого-то находят наркотики, от чего подобных счастливчиков тут же заламывают и увозят как подозреваемых в преступлении. Брофловски кричит в телефон, оправдываясь перед Картманом, кусает ногти и пытается хоть как-то успокоить рассерженного, очень жестокого продюсера. Скоро дело дойдет и до Стэна, скоро все последствия этой ночи придется разбирать, склеивать и рассматривать. Позже, Кайл будет крутиться перед ним, крича, топая ногами, чуть ли не плача, что ему необходимо поехать в полицию прямо сейчас, а не стоять на месте, что ему необходимо не зацикливаться и просто… Улыбнуться. Ради него.

***

      Холодное, бетонное надгробие. Силуэты в черном одеянии расплываются в заплаканных, синих глазах. Погода не предвещает ничего печального, июльское солнце просвечивает листья деревьев, редкими лучами ложится на железные ограды, искусственные цветы, испортившиеся конфеты. Это раздражает, создает особый контраст. Кто-то прямо сейчас гуляет, наслаждаясь хорошей погодой, смёется и веселится. Здесь тишину прерывают только многочисленные всхлипы, и это всё, что можно было услышать. Ветер не залезает в уши, нет хаоса и беспорядка, но души ноют, они хотят вопить, избавиться от этой давящей пустоты. У этих людей нет лиц, Марш их видел впервые, и то, не особо хотел разглядывать. Он видит только надгробие, он видит только щербинку в зубах, он видит только морщинки радости под карими глазами. Маккормик смотрит на него в ответ, он, в отличие от Стэна, выглядит чертовски счастливо. Снизу, под фотографией, расплывается имя, важное имя, расплывается дата, свидетельствующая о том, что её обладатель умер крайне рано. В сухую землю воткнуты цветы, какие-то лежат рядом. Стоит там бутылка водки, две пачки любимых сигарет Кенни марки «LD», с красной кнопкой… Позже столь важный реквизит заберут подростки, бомжи или, может, случайные прохожие. Всё это давно не нужно тому, кто лежит там, под землей, в деревянном гробу, чьи руки сложены, а глаза вовек закрыты. Слезы набираются в усталых веках, блестят на ресницах. Стэнли моргает, стряхивает соленые потоки, но никак не может обрести покой. Дыхание затруднено, конечности дрожат, голова тяжелеет с каждой секундой. Отчаяние. Ужасно больно. Ужасно несправедливо. Опустошение. Лямки чехла от гитары неприятно сдавливали плечи, сползали с них, угрожая грохнуться на пол. Внимание не может фокусироваться на этом, да и по ощущениям старая акустическая гитара всё ещё держится за его спиной. Марш моргает, моргает ещё раз и ещё, пока всё перед глазами расплывается, чернеет, окутывается тьмой. Время тянулось медленно, мучительно. Казалось, он стоял у могилы своего лучшего друга годами и уже успел состариться, но на деле время ограничивалось лишь парой часов. Не успел Стэн заметить, как других посетителей, желающих попрощаться с Кенни, становилось всё меньше и меньше. Он молчал, смиренно опустив тяжёлую голову вниз, сдерживал крики, сдерживал свою истерику как мог, считая, что эти эмоции необходимо заглушить. Ему было плевать, сколько людей на него смотрит в данный момент. Подсознательно Стэн не хотел, чтобы сам Кенни видел его слёзы. Маккормик в любом случае не увидит его слёз, но зато все остальные явно видят, насколько ему плохо. Ему не удается это скрыть, ему не удается оставаться сильным. Марш нервно сжимает кулаки, перебирает старую зажигалку, которую одолжил у Кенни на той злосчастной вечеринке, кусает до крови губы, еле как стоя на ногах. Тиканье циферблата на его наручных часах эхом звенело в ушах. А люди всё уходили и уходили, всхлипы отдалялись от надгробия, до того момента, пока Марш не остался совсем один. Он не чувствовал этого, ему это было не важно, потому вспомнив, что за пазухой у него лежит бутылек водки, Стэн ещё раз прикусил губу, и упал на колени, намереваясь напиться. Тянущаяся рука дрожит, ею тяжело управлять. Зубы стучат, ещё один соленый поток слез заполз в приоткрытый в отчаянии рот. Шуршит кожанка, купленная на Удельном рынке за копейки, скрипит пробка от водки, со звоном прыгает по асфальту где-то вдалеке. Рядом не слышны людские слёзы, Марш остался здесь один, с тихим, холодным ветром и Кенни, который даже моргнуть не может. Маккормик продолжает прожигать разум Стэна одним только своим взглядом, своей улыбкой. Вспоминается его голос, их первая встреча в каком-то задрищенном клубе на Думской, его первая проба игры на барабанах, то есть кастрюлях. Слёзы смешались с водкой, она противно обжигает язык, заставляет ещё сильнее зажмурить измученные глаза. — Кенни… Какой же ты ублюдок, — шепотом говорит Марш, захлебывясь в слезах.       А Кенни все улыбается, продолжает пристально на него смотреть, все ещё показывает два пальца. На нем всё ещё остался тот прокол губ, те же морщинки, те же синяки под глазами, та же укладка волос и та нелепая, грязная, ярко-оранжевая толстовка из секонда.       Глоток, ещё глоток. Стэн глубоко дышит, плюется, лишь бы избавиться от горечи. Ему неприятно пить такой алкоголь, но это единственное, что помогает слегка затуманить его внутренние крики. В какой-то момент он считает, что Маккормик с надгробия вполне живой, он может его слышать, он точно бродит где-то рядом, и вот-вот выпрыгнет из кустов, прокричав: «Это был пранк! Ты действительно на это повелся?» и рассмеется во весь голос. Марш искренне хотел верить, он хотел углубиться в эти мысли, полностью убедив себя в том, что всё это нереально. Водка помогла ему в этом плане, поэтому через какое-то время он смог слегка расслабиться, и просто поговорить с Кенни, как раньше, как это было всегда. Внезапно Стэн вспомнил, что брал с собой свою любимую гитару, на которой он играл ещё будучи совсем юным, в парадной своего прошлого дома, в лесу вместе с лучшим другом. Он брал её везде, и, к сожалению или к счастью, не смог обойтись без нее и в этот раз. Недолго думая, Марш стянул чехол со спины. Послышался скрежет молнии, зазвенела собачка. Пальцы случайно дотронулись до потрёпанных струн, те издали короткую, довольно неприятную мелодию. Скотч на гитаре собрал под собой грязь, стикеры выцвели, на некоторых были видны царапины, и только выжженная фраза: «Здесь был Кайл» не потерпела никаких изменений. Смотреть на столь драгоценную вещь было приятно, поэтому Марш слегка повеселел, вслух громко произнес: — Дружище, можно я тебе сыграю? Не переживай, я исполню твою любимую песню. Я знаю, что тебе нравились непопулярные песни Егора Летова, мне пришлось заучить парочку, надеюсь, ты не разочаруешься в моей игре. Конечно, легенду не переплюну, но мне просто хочется тебя порадовать…       Мелодия разносилась по тихому кладбищу, она заглушила ветер и плач у чужих могил. Прокуренный, охрипший голос распевал песни, пугая птиц, заставляя других постелей этого печального места сильно возмущаться. Марш реально чувствовал, что Кенни бы это понравилось, он старался, рвал себя изнутри, лишь бы поскорее избавиться от удушающего опустошения и поверить в сказку. Но через каждое слово мысли его кричали всё больше и больше, убежать от реальности не выходило, Стэн знал, что его никто не слышит, а даже если слышит, то примет за психически больного, ибо того, кому адресованы те слова, давно нет в этом мире. Они больше никогда не увидятся, они больше никогда не поговорят, раскуривая сигареты на балконе, никогда не устроят репетиции в том гараже на окраине какой-то деревни, никогда не выступят на сцене, никогда не… Марш не сдерживается, терпеть всё это невыносимо, уйти от реальности невозможно, ему абсолютно никто не может помочь. Крик разрывает горло, пугает птиц ещё сильнее, сильнее злит чужих родственников. Крик одной, очень продолжительной ноты заставляет его череп трескаться. Крик, который он держал в себе огромное количество времени, сводит его с ума. Смешиваясь со страхом, отвращением, в нём слышна неистовая боль. Стэн хочет задушить себя прямо здесь и сейчас, он хочет затолкать пустое стекло из-под водки к себе в горло, лишь бы боль закончилась, лишь бы всё это закончилось. Он рвет на себе волосы, бьётся головой об бетонное надгробие, и кричит, кричит так, будто это все звуки, которые он может издать. Под закрытыми веками мелькают моменты, связанные с Кенни, с криком смешивается его смех, его громкий храп, где-то на подсознании ощущается его живое тепло. Всё это точно не может быть взаправду. Всё это просто невозможно. Струя крови с разбитого лба течет на портрет улыбающегося, молодого блондина, полностью скрывая, размазывая его лицо, его счастливый взгляд и чёртову оранжевую толстовку. Гитара, оставленная где-то позади, не издает никаких звуков. Больше нет песен, нет покоя, нет воя ветра и пения птиц. Есть только боль, есть только тоска, есть только ничтожные воспоминания, которые невозможно вернуть. Дрожащие руки хватают гриф старого, безумно важного, безумно дорогого музыкального инструмента. В лёгких не хватает воздуха, капли крови стекают по скулам, глаза не в состоянии что-либо видеть, кроме испорченного портрета лучшего друга, мозг не может здраво анализировать происходящее. Снова крик, только за ним следует громкий хруст, за ним во все стороны от надгробия летят щепки, со скрежетом рвутся струны, гулко падая на землю. — КЕННИ, БЛЯТЬ, ЗА ЧТО ТЫ ПОКИНУЛ МЕНЯ? СКАЖИ МНЕ, ЗАЧЕМ? УМОЛЯЮ, ОТВЕТЬ!       Тишина. Никто и ничего не сможет ответить. Марш обессиленно падает на землю, закрывая лицо руками, не может поверить в то, что это произошло. Снова всхлипы, как у большинства, стоявших здесь. Снова запели птицы, снова появились посторонние шумы. Всё ноет, опустошение сжирает его с костями. В глазах рябит, чувствуется вонь, мухи жужжат, слетаясь на капающие с бетона капли свежей крови. Нет сил больше кричать, нет сил больше смотреть на тот злосчастный портрет, нет сил больше глушить все свои эмоции в алкоголе и петь. Ничего больше нет. Кусочки от гитары разбросаны повсюду, но, к счастью, с самим надгробием всё нормально, несмотря на кровавые подтёки. Позже с этим разберётся кто-нибудь другой. Точно не Стэн. Он больше ни с чем не сможет справиться. Слезы ручьем катятся до висков, создают влажность на ушах, впитываются в его грязные волосы. Холодный ветер дует на следы от его слез, пронизывает каждую его вену, заставляет вновь дрожать. Марш не прекращает тихо плакать. Это были похороны не Кенни Маккормика, а Стэна Марша. Его больше не существует, больше никогда не будет так, как было прежде.       Кайл смотрит на своего любимого издалека, выпуская дым, иногда наблюдая за тем, как тлеет сигарета. Он смиренно ждёт, когда Стэн успокоится, когда сможет собрать все оставшиеся силы и дойти до дома. А даже если на такое его парень не будет способен, Брофловски готов потащить его на руках. Больше Кайл грезит именно о втором варианте, ибо тогда он сможет вдоволь насладиться его теплом, он сможет рассматривать его заплаканное, измученное лицо максимально близко, без вреда для самого Марша. Да, в этот день Стэн Марш умер, но это подходящий момент, чтобы создать нового. Брофловски улыбается, разглядывая, как красиво шевелятся конечности любимого, как кровь с обратной стороны бетона медленно капает вниз. Будь его воля, он бы обязательно слизнул капельку. Но за всё то время, пока он любит Стэнли, пришлось научиться, что самое главное слово на пути к его сердцу это «терпение». Кайл будет терпеть, будет выкуривать сигарету за сигаретой, мечтая о том, как совсем скоро ему будет позволено абсолютно всё. И нет больше преград на его пути. Стэн Марш целиком и полностью принадлежит ему, и не важно, насколько тому от этого плохо, ибо только на руинах прошлого мира у них появится место для нового.