punctum caecum

      Подчини. Возьми. Ослабь хватку. Отымей. Будь мягче или жёстче. Сколько всего Олег обычно контролирует? Дима задаётся этим вопросом, но не вслух, иначе бы полученный ответ застал его врасплох. — Руки назад, ладони к согнутым локтям, — Дима диктует правила, которым Олег следует беспрекословно. После того, как он опустился на колени, он не произнёс ни слова. Дима смотрит на него и неожиданно понимает, что в таком положении не может погладить его по спине. — Нет. Давай иначе. Скрести руки на груди. Олег меняет своё положение. Одно запястье поверх другого. И снова смотрит. Снова ждёт. — Говори со мной в процессе, — просит Дима. Он опускается рядом с ним, чтобы обвязать руки. Чтобы начать с плеч и постепенно подцепить сначала одно запястье, потом другое с помощью узлов. — Сильнее? — Если только запястья. Олег опускает взгляд вниз и он упирается в широкий джут между грудными мышцами, узлами связанный так, что он напоминает толстую косу. Дима не забывает об эстетичной составляющей происходящего. Для него это всё — догадывается Волков— искусство. Для Олега же это всё — возможность дышать полной, пусть и обвязанной, грудью. Если бы все новости передавали, как гороскоп, девушка с первого канала бы сказала: сегодня буквальное переносится проще абстрактного. Олег прикрывает глаза. Дима возится ещё немного с его запястьями, не забывая при возможности пальцами гладить его руки. Он ждёт, когда джут протянется ниже, переходя от рук к животу и ногам, но Дима неожиданно отстраняется от него. — Что-то не так? — Олег открывает глаза и смотрит трезвее, чем можно было бы ожидать. Военная выдержка или просто привычка, Дима даже не пытается гадать, но улыбается чуть мягче и целует вместо прямого ответа. Олег податливо размыкает губы, старается пошире, чтобы чужой язык как можно глубже оказался у него во рту, влажно вылизывая и заставляя затаить дыхание. Олег только сейчас обращает внимание на то, что руки у Димы широкие и горячие. Их приятно чувствовать на обнажённой коже, когда он забирается ему под футболку, поглаживая. — Как ощущения? — Дима продолжает ладонью скользить по его напряжённому животу. — От твоей-то руки? — Олег пытается усмехнуться, выходит паршиво. — От неё в том числе, — Дубин остаётся спокойным. Олегу жаль, что он не может чувствовать его руки везде. — Я слушаю. — Всё нормально. Давай продолжим? Олег судорожно облизывает свои губы. Дима обнимает его и целует в шею. Тыльная сторона ладони упирается Дубину прямо в грудь. Олег пытается его погладить, но это так незначительно, что остаётся, кажется, незамеченным. Хотя по диминому взгляду ничего точно не прочтёшь. — Продолжим, — выдыхает он после поцелуя, и прежде чем взяться за другую верёвку, он стягивает с Олега штаны. Сначала до колен, потом помогает ему приподняться и стягивает до щиколоток. Пара рывков, и штаны оказываются на полу. Теперь только легкая ткань нижнего белья прикрывает его полувставший член, но совсем не скрывает этого факта. Дима делает вид, что ничего не замечает. Он берётся за джут, давая понять, что обвязки будут две и разные, и между собой они не будут соединены. — Тебе всё ещё стоит со мной говорить, — напоминает Дима.       Олег фыркает. — Непривычные ощущения. Но пока нормально. — Руки не затекли? — Нормально, — повторяет Олег. И мягче добавляет: — я скажу, если будет что-то не так. Я в здравом уме. И я знаю всё про безопасность. На слово поверить оказывается на удивление легко. Дима перекидывает сложенный вдвое джут за его спину, и Волков оказывается в импровизированных объятиях. Они время от времени так и пересекаются взглядами, хотя Дубин точно сосредоточен на его теле. Он опоясывает Волкова верёвкой на два обхвата. Концы пересекаются спереди. — Дыши, — говорит тихо. Олег даже не сразу понимает: «что?» — Ты задерживаешь дыхание. Не нужно этого делать. Просто дыши. Олег дышит. В атласе человеческой анатомии есть такая структура — linea alba. Белая линия живота. И в том месте, в самом низу, где она подходит к концу, Дима делает крепкий узел. Олег продолжает дышать. Верёвка идет к внешней стороне бедра. Дима свою руку просовывает ему между ног, раздвигая их шире. Предплечье точно трется о его член. Олег не уверен, это это движение случайно, но как и сказано — просто продолжает дышать, пусть и шумно, пусть и с трудом. Веревка точно обхватывает его ногу чуть ниже паха, снова на два оборота, крест на крест. Дима поддевает пальцами джут чуть ниже подвздошной кости, делает узел. Фиксирует для надёжности. И только после этого его ладонь проходится по всему бедру. От верёвок к колену и обратно. По обнажённой коже, что теперь как оголённый нерв. И Олег, мать его, продолжает дышать. Дима смотрит на его лицо, только чтобы убедиться в том, что веревка не натирает и не делает больно. Но его совсем не заботит тот факт, что член у Олега твердеет окончательно и на ткани нижнего белья образуется небольшое пятно. — Сейчас я переберусь тебе за спину. Меня не будет видно, но ты будешь меня чувствовать. Хорошо? Олег кивает, и Дима действительно обходит его. Теперь он может полагаться только на тактильные ощущения. На то, что пальцы Димы оттягивают слегка джут на его пояснице и проталкивают за этот пояс края, отводят в сторону, образовывая петлю. И Олегу почему-то вспоминается, что у людей есть такое развлечение: глотать живых осьминогов. В Корее этот деликатес называют саннакчи. Осьминога разрезают на части, и пока его щупальца извиваются, человек должен успеть правильно их проглотить, чтобы животное не вцепилось присосками в язык или дыхательные пути. Губительное кажется интересным. Кого в этом мире не привлекает опасность? Люди прыгают с парашютом. Олег позволяет себя связать. Ещё одна петля проходит левее. Олег чувствует, как зеркально вторую ногу обвязывают под пахом. Всё идёт снизу вверх, будто кто-то нажал на пульте кнопку перемотать назад. Те же движения, только в обратном порядке. И уже другая рука несколько раз трется о его член. Олег напоминает себе: дыши. Дима останавливается перед ним. Вяжет узлы, возвращаясь к самому первому, проходящему внизу живота. Внизу той линии, образованной коллагеном соединительной ткани — на занятиях по оказанию первой помощи, они смотрели на то, как выглядит человеческое тело без кожи. На то, как пролегают сухожилия и мышцы и из чего они состоят. Обвязка идёт по второму кругу, повторяя все прошлые линии, добавляя лишь больше петель и узлов. Ровно до того момента, пока Дима снова не оказывается за спиной. Новые линии проходят под ягодицами и между, и Дима вяжет узлы ему рядом с яйцами, то и дело задевая их и поглаживая ладонью. Жёсткая веревка впивается между двух половинок сильнее, стоит Диме затянуть верёвку потуже. Член у Олега тут же возбужденно дергается. Из-за белья он не чувствует жёсткости джута, только то, как плотно он обхватывает тело. Ноги свести при желании Олег сможет ещё, но раздвинуть шире — нет.       — Как ты себя чувствуешь? — Дима гладит его поясницу. — Ничего не натирает?       — Нет, всё в порядке.       — Потуже?       — Тоже нет. Пальцы надавливают на ложбинку, по которой Дима обычно любит скользить влажными пальцами вниз, чтобы постепенно протиснуться внутрь, но сейчас на этом месте он делает узел и веревку ведёт к петлям на поясе поочередно, выделяя контур округлой задницы. Большие ягодичные мышцы. Натуральное искусство, которое нужно либо созерцать, либо трахать. Дима предпочёл бы второе. — Я могу сделать снимки? — спрашивает негромко. И Олег кивает. Его будто выводят из транса. Он пытается обернуться, но Дима руку укладывает ему на плечо, останавливая. — Уверен, я запомню все детали и смогу их перенести в блокнот. Но лучше будет сфотографировать. — При одном условии. Дима целует его шею. Он выдаёт тихое и заинтересованное «мм». — Отправь фотографии Серёже. — Как скажешь, — Дима гладит его тело всего одной рукой, пока во второй удерживает верёвки. — Но это потом. Как себя чувствуешь? Дима обычно многое понимает по выражению лица, но, сидя за спиной, только по напряжённым плечам, ничего не выяснишь. А Олег почти только и делает, что молчит и тяжело дышит. — Я в порядке, правда, — Олег смотрит в пол, на свои ноги. Столько стоять на коленях без движения ему ещё не приходилось. Но, он уверен, всё действительно нормально. — Кажется, хорошо представляю обвязку по ощущениям сзади. Дима хмыкает. Его пальцы обводят джут. То, как поясницу красиво выделяет пятиугольник. Или как чётко проходит линия вдоль поясницы. Дима возвращается по пройденным этапам к другой ноге спереди. Обвяз замыкается на том месте, на котором и начался — внизу живота, где пролегал первый узел. Дима отстраняется и смотрит на Олега, пытаясь взглядом зацепиться за каждую деталь. Он любуется им, как собственным творением и касается с такой осторожностью, что щемит в районе груди. — Я думал, что совсем не смогу пошевелиться, — Олег улыбается, набок склоняя голову. Он шевелит всем корпусом. И более того — с чужой помощью он будет в состоянии встать на ноги, он в этом уверен полностью. Только Дима качает ему головой с улыбкой: ему нравится, что первой мыслью Волкова становится мысль о том, что он остается в свободе и безопасности, а не о том, что в этом положении, даже с возможностью пошевелиться, он остаётся полностью беззащитен. Правда такова, какой её готовы видеть.

***

      Дима делает несколько снимков с разных ракурсов и убирает телефон. Он смотрит на аптечку, внутри которой лежат специальные ножницы, и думает о том, насколько далеко они могут — или им стоит — зайти. Олег, будто читая его мысли, выдаёт спокойное: — Что дальше? Дима опускается перед ним на колени, тянет руки к лицу и гладит: щеки, скулы, линию челюсти. Спускается к шее, переходит на плечи. Пальцы гладят верёвку. — Хочешь ощутить больше? Олег кивает уверенно, пусть и не сразу. Дима устраивается сбоку от него и ладонь укладывает на спину: между лопаток. Одно уверенное движение с нажимом, и Олег медленно всем корпусом наклоняется вперёд. Точкой опоры становятся лишь колени, и если бы не руки Димы, он бы, скорее всего, пошатнулся и упал, но Дима держит его, давая думать не о равновесии, а о собственных ощущениях. Удерживающая рука пролегает точно под рёбрами. Обвязка на ногах натягивается сильнее. И Дима второй — направляющей — рукой скользит по всей открытой области спины. Через футболку, но с нажимом, чтобы каждое движение было ясным. В расслабляющем массаже есть техника, по которой руки мастера скользят беспорядочно, с разным нажимом, по разным областям, с разными техниками, чтобы мозг массажируемого не мог предугадать последовательность действий и то, что будет дальше. Дима же действует от обратного: сначала он даёт Волкову полную возможность понимания происходящего. Все его движения сильные и медленные. И их легко предугадать наперед на пару действий. Конечно, Дима гладит и сжимает его ягодицы. Верёвка в таком положении чуть сильнее впивается в кожу. Давит на поясницу. Руку Дима просовывает ему между ног, чтобы слегка надавить под яйцами. Первый стон выходит слишком вымученным, полусдержанным. Дима крепче его держит и интенсивнее ласкает. Олег хочет развести ноги для удобства, но не может. Шумно выдыхает, и Дима останавливается. Теплая ладонь скользит по внутренней стороне бедра. Дима тянет его наверх, заставляя выпрямиться и сесть на собственные голени задницей. Олег ведь считал, что тело затечёт и потеряет нужную чувствительность, но на деле выходит, что каждое незначительное касание заставляет его дрожать. Дима ждёт от него каких-то комментариев, а Олег просто-напросто не может заставить себя открыть рот. У него в голове пусто ровно с того момента, как Дима завязал на нём первый узел. Это доверие Олег себе никак не объясняет — он с трудом его понимает, если уж совсем быть откровенным с собой. Дима снова его наклоняет. Положение ощущается по-новому. Он складывается пополам. И крепкий джут давит в тех местах, в которых одновременно двумя руками не коснуться. Давит так, что Олег захлёбывается протяжным стоном. — Боже мой, — выдыхает хриплым шёпотом. Дима гладит его по спине, будто успокаивает, но говорит жёстко: — Соберись. Дыши. Ты выдержишь больше. Олег не уверен, что продержится ещё хоть немного. Дима надавливает ему на спину сильнее. И блять. Блять. Блять. Олег спускает себе в бельё, дрожит, пока уверенные руки тянут его к себе. Олег чисто машинально жмётся ближе и ластится к рукам, оглаживающим его тело. И он не решается открыть глаза, чтобы не спугнуть это наваждение. В теле горячо до безумия. И постепенно этот жар стихает. Дима тем временем помогает ему подняться. Ноги ведь совсем не держат, но Олег пытается совладать с собой. Дима опускается на пол у дивана, упирается в него спиной и тянет снова вниз. Он ослабляет какие-то узлы, и, о чудо, Олег может раздвинуть ноги. Поэтому он опускается ему на колени, чувствуя что весь прошлый жар сосредотачивается на лице. Дима жёстко сжимает его бёдра. — Посмотри на меня, — диктует властно. Олег открывает глаза и смотрит: Дима и сам раскрасневшийся. И дыхание у него лишь немного ровнее. — Всё хорошо? Я не думал, что тебе хватит такой стимуляции, чтобы кончить. Это было неожиданно и для меня. — Это было хорошо. Дима улыбается. Вот теперь он выглядит вполне привычно. Как тот Дима, что сидел напротив него в клубе. — Я рад, — Дима снова касается лица. Олег трется щекой о его теплую ладонь. Этот собачий жест ни в одном из них не вызывает смущения. Только одно «но» чувствует Дима — слишком приторное тепло, которое тянет разбавить грязью. Олег так дезориентирован, что не замечает его возбуждения. Не чувствует его эрекции в штанах. — Продолжаем? — мягко интересуется, не настаивая на третьем этапе. Многих едва хватает на два. — Можем остановиться на этом. Я тебя поцелую и развяжу. — Лучше поцелуй и продолжи. Олегу любопытно, что будет дальше. У него остаётся всё меньше понимания того, чего стоит ожидать от чужих рук и собственного тела. Ощущения явно подводят, а мозг с какой-то странной заторможённостью обрабатывает информацию, но хотя бы неплохо выполняет поручения. Дима его за задницу притягивает к себе поближе, упирается пахом в пах и едва уловимо ведёт бедрами, потираясь. И всё же целует. Мокро, пошло, ласкаясь языками, то проталкивая свой в рот Олега, то втягивая его язык себе. Руки шарят по телу, будто нет никаких вещей. Дима щиплет его соски, поцелуями спускается к шее. Олег чувствует, что его начинает повторно накрывать, а он и пошевелиться не может, пусть и обвязка не сковывает всё тело, но ощущение, что теперь без одобрительного взгляда, без прямого указания он сам себе не принадлежит. От этой мысли и горячо, страшно, потому что происходящее воспринимается как необходимость. Как организм, который не спал многое время, а теперь свалился от усталости, и ничего с этим не сделаешь. Дима всё чаще пытается толкнуться бедрами для большего трения. И стонет достаточно громко, когда Олег начинает тереться в ответ. — Ты такой молодец, ты всё правильно делаешь, — Дима дышит по-настоящему тяжело. — Что ты хочешь за это получить? Какое поощрение будет достаточным? Олег облизывает губы, и Дима тянется, чтобы его поцеловать, но тот в последний момент голову вбок поворачивает, и влажные губы просто мажут ему по линии челюсти. — Я хочу, чтобы ты говорил, — Олег хмурится на свою же просьбу. — Говорил о том, что чувствуешь. И о том, чего хочешь. Дима смотрит на него молча. Он снимает очки. Олег не ожидает увидеть улыбку. — Ты хочешь, — Дима облизывает губы. — Если я правильно понимаю. Ты хочешь, чтобы я говорил тебе, как именно хочу тебя выебать, пока ты трешься о мой член через одежду? Не прекращай. Двигай бедрами, я же не зря дал тебе свободу действий. Свобода — интересное слово. И очень относительное. Олег свободен в пределах верёвок и цепкого взгляда. Дима гладит его лицо, большим и безымянным пальцами хватается за линию челюсти, а указательный и средний проталкивает ему в рот. Олег с готовностью принимает, и за это получает ещё один стон. — Я ещё когда тебя связывал, подумал, как хорошо было бы занять твой сладкий рот пальцами. Ты всё равно молчал, а так был бы занят делом. Как сейчас. Возбуждение накатывает постепенно, волнами. Член снова начинает твердеть, а бельё натягиваться под его давлением. Олег активнее двигает бёдрами, влажным пятном проходясь по ширинке. — Если бы не твои вещи… боже, Олег, если бы только не они, — Димин голос звучит приятно и тепло. Он будто продолжает его хвалить, а не говорить развратные вещи, за которые может быть стыдно. Впрочем, стыда у Дубина явно нет. Он продолжает: — Я бы поставил тебя на четвереньки, верёвки бы натирали кожу, а я бы прижал тебя плотно к себе, чтобы чувствовать то же, что и ты. Тебе бы понравилось это, да? Я бы взял тебя сзади, Олег. Трахал бы, пока ты весь ни изошёл на стоны, а после бы не кончил, залив мне весь пол. Дима видит, как тяжело Олегу обсасывать его пальцы и тереться о член, пока руки строго фиксируются на груди. Дима облегчает ему задачу, освобождая рот, и собственные руки укладывая ему на бедра, где обвязка уже расхлябанная. Диму ведёт, потому что мозг безостановочно думает о том, что расхлябанным мог бы быть под ним Олег. — Я не смогу так кончить, — Олег дышит через открытый рот. Его влажные губы привлекают внимание. — Сможешь, — Дима тянет его за бедра, цепляясь до побелевших костяшек. Он имитирует толчок, будто насаживает Олега на себя. Интенсивнее трётся, добиваясь всхлипов. Одну руку он так и оставляет на бедре, зато вторую укладывает на шею, несильно сжимая и чуть отталкивая Олега от себя, чтобы тот был более открыт для фрикций. Дима изначально о таком даже не думал, но по размытому бездумному взгляду Олега понимает, что не прогадал — тот сейчас вряд ли вообще осознаёт, что повторно спустит себе в белье. Что напрямую его члена никто не касается, а он всё равно ловит один оргазм за другим. И его накрывает первым. И трясёт сильнее, чем тогда. Дима хватку на шее смещает хваткой на плечо, чтобы Олег не упал на него сверху, а опустился плавно. И Олег опускается, вжимаясь всем телом, пах к паху, надавливая так, что хочется стиснуть зубы. И этого оказывается достаточно, чтобы Дима кончил с небольшим отрывом. Волков, кажется, отключается. Дима выжидает, когда его самого перестанет трясти, и только потом Олега устраивает на диване. Сам же идет к аптечке, чтобы избавиться от верёвок. Олег приходит в себя развязанным и счастливым. Дима гладит его руки от плеча к запястью. — Почему ты на полу? — только и спрашивает Олег. Дима пожимает плечами. Олег хмыкает и утягивает его к себе на диван: всё возвращается на свои места.

***

      С непоколебимостью, на которую только способен, Игорь опускается на кровать, поодаль от Серёжи, удерживающего планшет. — Где Олег? — Игорь укладывает руки за голову. Вывернутым наизнанку, он всё равно кажется железным, даже если в основном проржавел насквозь. — Это была его идея, привезти меня сюда. — Тебе больше нравится спать на своём диване? — Серёжа скептически хмыкает. — Наслаждайся удобством. А у нашего Олега, видимо, поменялись планы. Будем сегодня вдвоём. — Тоже неплохо, — Игорь равнодушно пожимает плечами. Порой, когда он думает о том, где именно находится, ему кажется, что это совсем не его место. Не то, где он должен чувствовать себя, как дома. Но всё здесь будто бы создано для удобства. Его — в частности. То, что могло казаться неприемлемым ещё пару лет назад, или даже пару месяцев, теперь кажется обыденным. Ещё одно доказательство изменчивости мира и того, что цепляться за прошлое не стоит, ведь будущее — с огромной вероятностью — соответствовать ему не будет.       Игорь на своих ошибках, как полагается, учится. — Тебе спокойнее, когда рядом кто-то есть? Серёжа согласно мычит. За своей работой он мог бы и не заметить того, один он в спальне или не один. Но за истину его ответ принять приходится: кому как не ему самому знать о собственных нуждах. Игорь думает о своих и не находит ничего стоящего. Как говорится. Иди, иди своим путем, ходи по театрам и концертам, пусть твоим мужем станет офицер запаса, директор банка или инфляционный герой*. — Скажи мне, Игорь, — Серёжа планшет блокирует и кладёт себе на живот. — Что нас всех связывает? Игорь честно пытается обдумать этот вопрос. И он честно выдыхает: «не знаю». — Это какая-то задачка на логику? — Нет. Я вижу, что тебя связывает с Димой много больше, чем работа. Но я не могу понять, какую проблему ты в этом видишь, — Серёжа переворачивается на бок, и планшет падает на кровать. Он как маленькая пропасть, что их разделяет. — Проблему? — Игорь приподнимает бровь. — Не проблему. Я просто вижу, что так быть не должно. Я бы не хотел в эту неоднозначность впутывать своих друзей. Всё становится сложнее. Чем больше тебя в моей жизни, тем непонятнее для меня она становится. — Я ни разу не сделал то, чего бы ты сам не хотел. Игорь согласно кивает: всё так. — Мне кажется, — планшет на кровати вибрирует, но Серёжа не берёт его в руки, — что тебе тяжело признаться в том, что у тебя есть определённые потребности и определённые чувства к некоторым людям. Ты думаешь, что твои желания причинят окружающим боль, но боль причиняет не это. Боль причиняет твоё отрицание, из-за которого ты отталкиваешь тех, кто тебя любит. — Ты сейчас о Диме? — Игорь хмурится. Он видит, как Серёжа растерянно моргает: — Да. О нём тоже. Я бы понял, если бы ты ревновал и поэтому был против наших встреч. Но ты против, потому что считаешь меня опасным? Ведь так? Игорю сложно произнести «да», оно застревает в горле, вместе с осознанием того, что есть вещи, которые не должны происходить. Заземлившись в понятиях нормы, Гром не представляет, как можно спокойно жить вне её пределов. И он выбирается глотнуть свежий воздух в те моменты, когда оказывается здесь. — Не отвечай, если не хочешь. Просто подумай о том, что на самом деле всё может быть проще. Ага, сложности в голове. Игорь такое уже где-то слышал. Люди почему-то решают, что за пределы своей среды выйти легко, как выйти из дома или выйти из магазина. Но они не представляют, что это соразмерно террористическому акту — в его голове выстраиваются маленькие механизмы защиты и отрицания. И Игорь ступает по ним, как по лестнице.       Это тяжело. — Почему ты так за него зацепился? — Он из тех немногих, кто тебе нравится по-настоящему, — Серёжа поднимает планшет. Экран блокировки уведомляет о входящем сообщении. — А ещё я тебе говорил, что я вижу в нём больше, чем видишь ты. Он читает сообщение — он нисколько не ошибается. На экране загораются снимки. Серёжа с улыбкой поворачивает планшет к Игорю. На его лице играет улыбка из ряда «я же говорил». Игорь хмурится. Снимки отправлены с номера Димы, а на самих снимках — Олег. — Теперь ты видишь? Он куда интереснее, чем кажется. И теперь Олег убедился в этом лично. Когда же убедишься ты?

***

      Дождь. Игорь раздумывает о том, что какие-то древнегреческие боги ожили и сговорились против него. Тот редкий тихий день, который можно провести дома, он проводит в участке и при возможности его покинуть, смотрит в окно и вздыхает. Грёбаный дождь. Внутренний голос противно ему напоминает, что он, в общем-то не сахарный и растаять не должен, но проверять на практике не хочется. Он у самого себя в единственном экземпляре. Да и тихо так. — Ты не собираешься домой? — Дима проходит мимо его стола с чистой кружкой: хоть кто-то сразу после выпитого кофе наводит порядок. Игорь смотрит на грязную кружку на своём столе и вздыхает. Скоро там появится новая жизнь. — Думаю пока. — Думаешь над тем, идти домой или не идти? Или думаешь над делом? — уточняет Дима. За последние дни этот разговор, наверное, можно будет посчитать самым длинным и информативным. — Если насчет первого, то идти не раздумывая. Когда ещё будет шанс хорошо отдохнуть? — Знаю, просто, — Игорь передёргивает плечами. — Не знаю. Дима ставит на его стол кружку, капли воды с которой стекают вниз. Игорь следит. Игорь читает на кружке надпись: «из этой кружки пью только я и мои будущие жертвы». Игорь улыбается. — По-дружески тебе скажу, если всё раздражает, то это может говорить об усталости или о голоде. Так что поезжай, хорошо поешь и поспи. — Я выгляжу уставшим? — Игорь приподнимает бровь. — Ты правда хочешь знать ответ? Игорь повторно не спрашивает. Дима забирает свою кружку. — Слушай, Дим, — Игорь не даёт ему и два шага ступить в сторону. — А что тебе нравится? — Ты о чём именно? — Обо всём. Что ты любишь? Дима смотрит так, будто говорит: Игорь Гром, ты в порядке? Игорь Гром, нет ничего, чего бы ты обо мне не знал. — Я люблю зарубежную прозу, теплую погоду и странных людей. Игорь шутку не оценивает даже на пять баллов из десяти, Дима примирительно кладёт руку ему на плечо. — Сложных людей тоже люблю, так что тебе переживать не о чем, дружище. Они пришли сюда, каждый занял своё место, и за годы работы, не изменилось ничего, кроме званий и количества раскрытых дел. Этот спектакль продолжается, подыгрывая колесу сансары. Игорь со вздохом поднимается и надевает кожанку. Пока поправляет её, говорит: — В список входит связывать людей? Или это твоё самое нелюбимое хобби? Дима заметно напрягается, но отвечает ровно: — Игорь, если тебя интересует то, что я люблю в сексе, то именно так и стоит поставить вопрос, — он поправляет свои очки, разворачивается и уходит к своему столу. Лицо, которым Игорь его провожает, стоит запечатлеть во всех красках. Но, к сожалению, Дима берётся за работу, а не за карандаш. И нет ничего удивительного в том, что подъезжая к своему дому после, он видит Игоря у подъезда. Серьёзного, задумчивого. Ничего не говорящего. Дима молча его пускает к себе в квартиру, мысленно готовясь к ещё одному серьёзному разговору, но Гром вместо болтовни толкает его к стене и целует. — Не отталкивай, — шепчет тихо, и Дима, который, вообще-то, ни разу не собирался так поступать, кивает. Чужая уязвимость — это важно. Это говорит об Игоре куда больше, чем те вопросы, которые он неуместно задаёт на работе. — Я пришёл кое-что проверить, — шепчет Игорь, и его руки забираются по одежду Димы. Гладят кожу. — Думал долго, решался… Видимо, не зря. — Что проверить, Игорь? Гром усмехается, снова сминает его губы. Верхняя одежда горой остается валяться на полу в прихожей. Игорь что-то продолжает проверять, с жадностью руками касаясь его тела. Всех тех мест, касания к которым друзья должны избегать. — Самая дерьмовая из этого всего мысль, — она по счету одна, прикидывает Игорь. Остальные очень даже приятны. Кожа у Димы светлая, и Игорь кусает его шею, вырывая первый стон. И первое сопротивление, звучащее, как полное непонимание того, что у Игоря творится в голове. Он и сам с трудом понимает. Но. — Просто знай: Разумовский не так уж и часто бывает прав. Но в людях разбирается. Знаешь? Разбирается хорошо. И в этом случае он прав. Дима ничего не понимает. Дима хмурится, когда с него стягивают очки. Он и с ними нихрена не видит сейчас в этой ситуации, а без них он не видит даже то, что творится перед собственным носом. И вот Игорь прижимается к его лбу своим. Игорь говорит: — Я вот порой думаю. А ведь традиционный, самый такой обычный секс… его очень сильно недооценивают. Я покажу тебе, как может быть хорошо и без всех этих… — Без чего, Игорь? — Поймёшь потом. И он повторяет: ты только не отталкивай, ладно? И говорит он, кажется, совсем не о том.

***

      Губы сушит от тяжелого дыхания, когда он с особой жадностью хватает воздух через рот, а Игорь пальцами его голову отводит в сторону, чтобы оставить ещё один поцелуй на шее. — Мы так до спальни не дойдём, — Дима руки устраивает на бёдрах Игоря, сжимая и пытаясь от себя отстранить, но тот лишь рычит и зубами цепляет плечо. Дима не привык быть прижатым к стене. А Игорь совсем не похож на того, кто сейчас будет думать головой. Но даже это не мешает ему смотреть с таким восхищением, что, в общем-то, плевать — у стены, на полу или на кровати, лишь бы продолжал. Был ноябрь, когда Блок писал своей жене: «будет говорить страсть, не будет преград. Вели — и я выдумаю скалу, чтобы броситься с нее в пропасть». В пропасть. Сейчас глубокая весна, когда Игорь выдыхает: «идём», и понимает, что его падение напоминает полёт: ему совсем не страшно. По пути он скидывает с себя часть вещей — пара носков, футболка и штаны. Дима смотрит на его тело с желанием запомнить детали, и слышит, как хмыкает Гром, замечающий этот взгляд. — Нравится? — Ты-то? Даже не знаю. Игорь улыбается вдруг. — Не похоже на флирт. — А ты сейчас со мной флиртуешь? — Дима приподнимает бровь. — Я буквально собираюсь тебя трахнуть. Это ли не флирт? Дима пожимает плечами, к счастью, ему не приходится думать над этим всерьёз. Игорь стягивает с него одежду. Целует без напора, пока не чувствует, что Дима расслаблен достаточно. — Не хотел так на тебя наступать, — они опускаются на кровать, пока Игорь ищет достаточное для этого оправдание. — Пока стоял на улице, думал, что скажу тебе вообще. — Я не требую от тебя объяснений, Игорь. Я слишком хорошо тебя знаю, чтобы не задаваться вопросами. — Ты не… — договорить Игорь не успевает, Дима руку прижимает к его губам. — Я знаю то, что для тебя важно и то, что могу тебе доверять. А всё остальное, какие-то детали, мелочи, они изменчивы: что-то приобретается, что-то теряет ценность. Мне не так уж и важно, что я могу знать не о всех твоих привычках и не обо всём, что тебе нравится. Дело ведь не в том, насколько мы друг друга знаем или не знаем, а в том, насколько готовы это принять.       Кто-то говорил, что любовь — это не чувство, а выбор. Дима руку убирает, чтобы Игорь заговорил, но тот вместо ответа целует его. Оторвавшись от губ, Гром незамедлительно переключается на шею. Дима чувствует, как покусывают и влажно лижут кожу прямо над ключицей, после чего ласково прикасаются пальцами к покрасневшим участкам. Дима свободно руками скользит по телу Игоря, ниже и ниже, запускает их в чужое бельё. Сжать, погладить, услышать тихий стон — Дима только и ждёт, когда Игорь снова станет жадно прижимать его к себе. Или к кровати. — Есть кое-что, чего я всё же не понимаю, — Дима говорит и тихое «мм» служит ему сигналом о том, что Игорь его слушает. — С чего ты взял, что мне не нравится или что я недооцениваю самый обычный секс? — Ну… — Мне нравится многое, Игорь. В том числе и лицом к лицу, с прелюдиями в виде поцелуев. — Вот как? — Игорь приподнимается, заглядывая ему в глаза. Вся эта педантичность, которую Игорь привык видеть в Диме, настойчиво заставляет его воображать, что Дубин из тех, кто любит нечто определённое с таким усердием, что хоть тресни: если связывать, то основательно. Если любить что-то, то в ограниченном количестве, чтобы проще систематизировать и изучать. Дима гладит его шею. Он говорит: я не только расскажу, но и покажу тебе то, что мне нравится. — Нам, — исправляет Игорь. Дима кивает. В этот вечер его растягивают особенно долго, и за все последние годы он не припоминает такого случая, чтобы кончал на пальцах, а заводился от одних лишь влажных поцелуев, на которые Игорь оказывается совсем не скуп. В километрах от них, много дальше Летнего сада, в это же время, Серёжа запускает пальцы в волосы Олега, а второй, свободной рукой, очерчивает воображаемые верёвки на его теле, по памяти, с того самого снимка. — Может быть, мне тоже стоится взяться за карандаш? Олег пожимает плечами. — Два художника в семье, — философски резюмирует он, — наверное, к удаче? — Куда уж больше удачи, чем есть у нас теперь? Олег снова пожимает плечами. Серёжа мягко перебирает пряди темных волос, пока Волков не засыпает головой у него на коленях.