Инугами

      В одной из самых богатых резиденций кугэ столицы царило обманчивое спокойствие. Слуги слонялись туда-сюда, профессионально исполняя свои прямые обязанности, в то время, как семья аристократов занималась своими, «высокими делами». Обманчивым это спокойствие и идиллию было справедливо называть хотя бы потому, что за последние полгода на одного только отца семейства было совершено три покушения. Естественно, неудачных.       Потому Исао Кибутсуджи и презирал учение буддистов, будучи верным последователем религии предков — синтоизма. Ведь, если так называемая «карма», основанная на поступках прошлого, действительно способна предопределять будущее, то почему он, человек в должной мере беспринципный и совершивший за свою долгую жизнь не мало бед другим, всё ещё жив? И не просто жив, а процветает, как и всё его семейство.       Но не одним ведь буддизмом едины. За последние столетия тесного общения и торговли с могущественной страной поднебесья, Ямато, как когда-то называли островное государство Нихон, понабралось от материковых соседей… да почти всего, что только есть сейчас у островитян. Культура, письменность, религия, философия, архитектура, мода… Всё это было когда-то взято у куда более развитой цивилизации за Японским морем.       Да… и окончательно этот процесс заимствования культур закончился не так давно, всего двадцать лет назад. Тогда Исао и ещё девять других могущественных куге, вместе с буддистскими и синтоистскими монахами, написали единый законодательный кодекс и всеобщим голосованием избрали постоянную столицу государства — Хайдзё-кё. Конечно же, для окончательного завершения процесса централизации государственной власти потребовалось время, которое пережили далеко не все авторы реформ. Спустя девять лет регулирования административного аппарата и устранения всех помех централизации государства, Микадо ступила таки на землю теперь уже постоянной столицы страны.       Несомненно, культурное приобщение некогда варварских племён островитян к Тан возвысило нынешних нихонцев над, например, айнами, но у этого процесса была и обратная сторона, а именно — хаотичность политической жизни. Несмотря на то, что формальным правителем Нихон остаётся Микадо, истинное положение дел далеко от представления простолюдинов. Нынешняя сорок четвёртая по счёту правительница страны, Хитака, прозванная Генсё, больше икона, нежели настоящая политическая фигура. Она почитается как потомок Аматэрасу и имеет всё, что только ей заблагорассудится, но настоящая власть находится в руках кланов куге и крупных религиозных деятелей.       И Исао Кибутсуджи был одним из тех, в чьих руках скопилась власть, граничащая с абсолютной. За годы подковёрных интриг и заговоров, политических договоров и соглашений, браков, он стал одним из самых могущественных людей страны, но эта же власть и была его главной головной болью. Ведь большая сила подразумевает большую ответственность — и никто не знал этой истины лучше, чем Исао. Попытки его убийства давно перестали удивлять мужчину, а стремления более молодых и амбициозных глав кланов сместить его с насиженного пьедестала были рутинными проблемами, не воспринимавшимися уже никак иначе, нежели назойливыми москитами в жаркий день.       Для таких вот «москитов» нужен был особый «веер». Такой, что при взмахе обращал проблемы в пыль. И, к счастью для Исао, такой инструмент был в его наличии. Шестнадцать лет назад — мужчина помнил эти дни, словно они были вчера — Исао, решив проверить свои владения, заехал в один рыбацкий прибрежный городок. Это должна была быть простая остановка с целью перевала, если бы не слухи, случайно подслушанные куге. Расспросив раболепных крестьян, мужчина выяснил, что в городе набрала силу бандитская группировка, называющая себя якудза. По слухам, мелкая банда стала заправлять теневой жизнью города после того, как в их рядах появился некто очень сильный.       Впоследствии, проведя небольшое расследование и стянув некоторое количество бу из личных резервов, Исао удалось истребить почти всю группировку. Когда он, вместе со своими людьми загнал в угол последние крохи некогда могучей банды, то наконец встретил того самого воина. Это оказался парень лет пятнадцати на вид с ярко выращенной мускулатурой и орлиным, жестоким взглядом тёмных очей. И, что было удивительно для мужчины, этот воин не был ни главой группировки, ни даже одним из авторитетов, вместо этого практически задаром выполняя саму грязную работу. А те, кому он подчинялся, трусливо прятались за его спиной и, казалось, парень вовсе не считал такое положение дел хоть сколько-то несправедливым. Помимо этого, он выглядел как типичный бродяга с немытыми тёмными волосами, которые, несмотря на убогий вид, были похожи на могучую гриву. Одетый тряпьё, он орудовал простой мотыгой. Тогда глава клана Кибутсуджи был в самом рассвете своих сил и достиг впечатляющих, для сидевшего почти всё время в столице аристократа, навыков фехтования. Но этот парень… тогда самоуверенный Исао лишился двадцати двух своих лучших людей и чуть было не попрощался с собственной жизнью. Лишь чудом он смог выжить.       «Не растрачивай верность на этих жалких людишек» — эти слова были произнесены Исао в порыве неравной битвы, когда ему пришлось уйти в глухую оборону. Молодой воин замер и не двигался минуту. Затем произошло то, что не ожидал никто — развернувшись, бу напал на своих господ. Расчленил их, как будто они были дичью, а он — мясником.       Мотыгой. Он расчленил их мотыгой. Жестокость парня поразила всех, особенно Исао, который, несмотря на свою силу и навыки, никогда не знал полномасштабных сражений, вместо этого отдавая приказы в отдалении от битв.       Мурашки от этих воспоминаний пробежали по спине сухонького, но всё ещё крепкого на вид старика. Исао Кибутсуджи наслаждался законными минутами покоя в окружении трёх наложниц и одной мастерицы иглоукалывания — медицинской практики, пришедшей на острова из всё той же поднебесной. И, стоило сказать, что эффективность этого метода лечения практически любых болезней просто поражает. Вот уже пять лет глава клана лечится с помощью этой, казалось бы, странной практики, и словно не стареет вовсе, а даже наоборот. Спина выпрямилась, бок перестало щемить, а надоевшего тремора правой руки как не бывало! А уж что говорить про внешность — мужчина словно вернулся на десять лет назад. Воистину, учёные из Тан — настоящие волшебники.       Жаль только, что сыну, наследнику рода эта практика помочь не в силах. От этой мысли прежде спокойное и умиротворённое лицо лежащего на спине мужчины словно постарело на несколько лет и скривилось в горьком разочаровании. Мастерица тут же охнула и провела своим нежным пальчиком по правой стороне лица мужчины.       — Тише, тише… Исао-сан, вы не должны думать о негативном. Расслабьтесь, — нежно прошептала женщина, параллельно вводя в бицепс левой руки клиента очередную длинную иглу. Старик на это никак не отреагировал и, следуя наставлению голоса, расслабился.       Глава дома Кибутсуджи лежал на татами в одной из множеств комнат своего дворца. Помещение было пропитано запахом благовоний, расслабляющих не меньше, чем голос женщины. Три самые любимые его наложницы сидели неподалёку в ровном ряду и играли медленную мелодию на биве. Мужчина наслаждался законным отдыхом и старался не думать о многочисленных запутанных и сложных планах, проблем с наследством и ещё много о чём. Ему нужно просто… расслабиться…       Спустя два часа, когда процедура наконец подошла к своему завершению, Исао открыл глаза. Это был живой, мудрый взор человека, которому ещё многое предстоит сделать. К сожалению, время не на его стороне, и старший Кибутсуджи, будучи тем, кому совсем скоро перевалит за шестьдесят, это прекрасно понимал.       Медленно надевая чёрное кимоно и затягивая бежевый пояс, мужчина раздумывал над самой острой и сложной проблемой, которую ему, несмотря на весь ум и мудрость, решить было не под силу — наследие. У Исао был наследник, которым он гордился и любил. Музан был умным, красивым и рассудительным. Молодой человек увлекался каллиграфией и изучал труды врачей и философов поднебесной. На самом деле, Исао любил своего сына больше, чем было необходимо для воспитания правильного наследника. Откровенно говоря, отец баловал младшего Кибутсуджи. Однако, тому была своя причина…       Музан был слаб здоровьем. Ещё только родившись, младенец не выдавал признаков жизни. Опечаленный отец поспешно отдал приказ сжечь трупик мёртвого сына, но… тот издал свой первый крик на посмертном костре. Вся жизнь его несчастного сына проходила в борьбе за свою жизнь. С каждым годом он становился всё слабее и слабее… Ох, сколько врачей побывало в доме Кибутсуджи. Какие невероятные состояния обещал Исао за спасение жизни наследника. Но, в конечном итоге, все потуги были тщетны. Врачи лишь разводили руками, даже затрудняясь ответить, какой именно недуг высасывает жизнь из молодого господина.       Исао пытался завести ещё детей и у него даже получилось, однако родившийся младенец был девочкой. С тех пор, с кем бы он не пытался зачать нового ребёнка — от всех шести жён до самой младшей наложницы —, везде мужчину ждала неудача.       Да, Музан был единственным наследником рода. Помимо него, у Исао было двенадцать дочерей, одиннадцать из которых он выгодно выдал замуж. Двенадцатая, что всего на два года младше своего брата, всё ещё живёт во дворце с семьёй и заботится о слабом телом Музане. Ацуко стала для закостеневшего сердцем старого главы клана отдушиной. Она не хотела выходить замуж, вместо этого предпочитая заботу о брате и помощь матери по мере сил. Конечно, ничто бы не помешало Исао выдать замуж и её, однако в конце концов он решил этого не делать. В любом случае, клан итак был уже крепче некуда. Так почему бы не позволить любимой дочери самостоятельно выбирать свою судьбу? В мире, где дочь безукоризненно следует воли отца, это был лучший из всех даров, что он мог ей предоставить…       Думая об этом, мужчина встал. Ему нужно было проверить голубиную почту, разобраться с поступлением налогов от его даймё… К тому же, до собрания Солнечной Девятки — глав самых влиятельных домов куге — оставался один месяц, и Исао должен был подготовиться ко всем возможным неожиданностям.       Однако, все эти планы мигом отодвинул на второй план один единственный звук, донёсшийся до ушей куге с улицы — карканье ворона. Но не простое, а характерное… выученное.       — Уходите, — властный, не предусматривающий пререканий голос старика сопровождался взмахом руки, — Скажите, чтобы в эту секцию никто не заходил. Я сказал вон отсюда, живо!       Быстро поклонившись в пояс, три наложницы и одна мастерица иглоукалывания покинули помещение, а сам Исао, сев посередине татами, закрыл глаза. Прошла минута абсолютного спокойствия под пением птиц перед тем, как на балкон, ведущий в сад, бесшумно приземлился мужчина. Старик открыл глаза.       Пёс сидел перед ним, уронив лоб на пол, полностью выражая тем самым свою покорность и верность к господину. И если подобный жест со стороны остальных слуг ощущался скорее важной, но формальностью, то этот могучий воин был абсолютно серьёзен в выражении столь важной для него Преданности. Исао никогда не понимал, почему его самому верному слуге столь жизненно необходимо так рьяно и неистово служить кому-то, но, тем не менее, пользовался этим на всю.       — Как всё прошло? — задал вопрос куге, ответ на который он, благодаря говорящим воронам, знал заранее.       — Так, как вы и велели, господин, — ровным, почти без эмоциональным голосом отчитался бу, после чего выпрямил спину, — Подданные клана Абе отправились к прапредкам.       Каса более не скрывала лицо мужчины, и Исао мог отчётливо рассмотреть почти никак не изменившегося слугу. Лицо того, кого называют Псом не было ни красивым, ни уродливым. Скорее его можно охарактеризовать, как — обыкновенное. Разве что взгляд… этот пронзительный орлиный взгляд хищника, который, впрочем, свойственен многим наёмникам и бандитам. Лик тридцатилетнего мужчины украшал — именно украшал, словно был нанесён специально — частично ровный шрам, идущий по левой части лба и продолжающийся на щеке этой же стороны лица. Непослушные волосы, когда-то походившие на гордую гриву, были туго завязанных на макушке и собраны в большой пучок, торчащий вверх. Честное слово, почему за все эти годы этот человек не догадался хотя бы немного укоротить свою шевелюру? Очевидно ведь, что в бою она вряд ли поможет, скорее даже наоборот!       — Это хорошо. Очень хорошо, — важно покивал Кибутсуджи, — Конечно, погоды этот городишко вряд ли сделает, но ворошить это гнездо нужно со всей тщательностью лисицы, идущей зайцев по зиме. Ты молодец. Хвалю тебя.       — Ваша похвала — услада для моих ушей, господин, — наклонив голову, всё так же беспристрастно ответил Пёс. Совершенно не похоже на привычные старику лобызания слуг и придворных, но это было и не нужно. Иори итак прекрасно знал об отношении этого воина к своему долгу. В этом он был похож на некоторых даймё, прошедших не одну войну.       Клан Абэ — один из старейших нихонских кланов, считающийся одним из первых аристократических родов народа Ямато. Родоначальником этого рода является принц Охико-но-микото, сын Императора Когэна. Его члены занимают высокие посты и нередко влезают в дела Кибутсуджи. На самом деле, они считали Иори и весь его клан — простыми выскочками, которых пора бы уже поставить на место. И в этом мнении они, к сожалению, не одиноки.       А всё потому, что члены клана Кибутсуджи были, по сути, вчерашними простолюдинами. История его основания пускает свои корни в эпоху Асука, точнее в самое её начало. Принятие буддизма в стране привело к войне между великими родами Ямато. Защитники традиционных верований, род Мононобэ, были разбиты родом Сога, который активно способствовал распространению зарубежного учения. Победа последних укрепила их политическое лидерство. Предок Иори, Иошито, был одним из генералов армии клана Мононобэ и отличился в нескольких значимых битвах, чем и заслужил от победителей статус куге.       С тех пор род Кибутсуджи с переменным успехом существовал двести лет. За всё это время представители клана так и не смогли поднять свой статус, так и оставшись мелким дворянским родом. И только Иори сделал свой род тем, чем он является сейчас. Поставил себя и своих потомков в один ряд с могущественными и древними родами, некоторые из которых ведут свою историю более тысячи лет. Если подумать, в их ненависти и желании скорейшего падения старшего Кибутсуджи нет ничего предосудительного.       И тут до обоняния Исао наконец дошёл запах, исходящий от тела Пса. Мужчина еле удержался от порыва скривиться, хотя и знал, что его слуге от этого будет ни горячо, ни холодно. Всё же манеры, прививаемые в высшем свете, так просто не преодолеть.       — Наградой тебе, мой верный слуга, будет хорошая комната в чайном доме и банные процедуры. Ты заслужил отдых.       — Хай, — просто согласился Пёс, ещё раз склонив голову.       — Хорошо. Теперь, раз мы обсудили твоё прошлое задание, пришла пора обсудить грядущее, — сказав это, куге с удовольствием наблюдал посерьёзневшего бу, — Оно будет необычно настолько, насколько это вообще возможно для кого-то вроде тебя. Тебе не нужно будет никого убивать…       Кибутсуджи специально сделал паузу, чтобы проследить за реакцией Пса. Не из-за какой-то практической цели — ему действительно было интересно то, как отреагирует мечник. Уже по этому небогатому описанию можно было понять, что задание действительно необычное. Можно даже сказать — экстраординарное. Пёс уже многие годы только и делал, что убивал. На самом деле, воин занимался этим и до служения клану Кибутсуджи, но именно за последние пятнадцать лет он раскрыл свой истинный потенциал. О, будет ошибкой назвать сидящего перед стариком мужчину просто воином или убийцей. Он — человек армия. Способен пробраться куда угодно, достать что или кого угодно и при этом не раскрыв даже своего присутствия. Он в равной степени хорошо сражается и ведёт подпольную деятельность. Идеальный исполнитель самых невозможных задач.       Однако, и это было ожидаемо, мечник даже бровью не повёл. Лишь внимательно слушал. Хорошо, подумал Исао и продолжил:       — Однако, я не поручил бы его выполнение тебе, не будь оно важнее… пожалуй, всего, — старик тяжело вздохнул, против воли приоткрыв маску «повелителя», обнажив простую человеческую натуру, — Мой сын… мой наследник. Остался последний шанс. Последняя соломинка, надежда на сохранение у моих потомков второго имени Кибутсуджи. До меня дошли слухи… будто в Тан, при дворе Императора Су-цзуна, появился врач. Сложно в это поверить, но он, как говорят, может исцелить любой недуг. Ты должен отправиться в поднебесную и уговорить этого врача прибыть в Нихон и… исцелить моего сына.       Маска величия окончательно спала с куге, и перед Псом предстал совершенно другой человек — отец, думающий о спасении жизни любимого сына и единственного наследника. Редко когда бу видел его таким. Похожих моментов на его памяти было не посчитать и на пальцах одной руки.       Что же касается мнения самого воина насчёт этих, откровенно говоря, призрачных надежд, то он имел большие сомнения, которые, впрочем, как обычно держал при себе. Пусть врачи из поднебесной и могли казаться кудесниками, бу знал наверняка — магией они не владеют. Если лучшие умы Нихон не смогли разгадать загадку болезни молодого господина, то и нечего ждать и лелеять чуда от заморских врачей.       Однако, холодная голова не мешала и ему в глубине души надеяться на чудо. Ведь такова природа человека — верить в чудеса. Если род Кибутсуджи прервётся, Пёс вновь останется без покровителя. Снова без достойного его Преданности… Ведь больше он не отдаст свою верность кому попало — вновь такую ошибку он не допустит. Сеппуку был куда более достойным вариантом в обозримой перспективе…       — Ты отправляешься через пять дней, — вернув себе каменное выражение лица, сказал куге, — Завтра в гавань портового города Сику-сё, что всего в дне пути отсюда, прибудет торговый корабль одного торговца из Силлы. Его зовут Хюн Шик, это толстый жизнерадостный боров с мягким даже для своей профессии характером. Уверен, ты с лёгкостью его отыщешь. Передай ему это, — положив маленький свёрток дешёвой бумаги на пол и подвинув его в сторону собеседника, Исао продолжил, — Он всё поймёт. Кроме того, я дам тебе доверенные бумаги, благодаря которым ты будешь вправе говорить от моего имени.       Свёрток из куда более дорогостоящего материала оказался у коленей бу.       — Хотя, я уверен, ты и сам это прекрасно понимаешь, для внутреннего спокойствия я всё же скажу: Ты не официальный посол. Никто, кроме врача, не должен узнать о тебе и твоей миссии. Что же касается самого задания… мне всё равно, каким именно образом ты доставишь лекаря к моему двору. А я уверен, что Император не отпустит человека такого уровня в услужение каких-то «дикарей» с островов. И пусть я бы предпочёл, чтобы врач оказался тут по своей воле… разрешаю не гнушаться любых методов. Главное, чтобы он был жив и дееспособен.       Пёс лишь вновь склонил голову. Старик позволил себе глубокий вздох. Это была последняя надежда клана. Если его слуга не преуспеет, или врач окажется очередным шарлатаном, кровь Кибутсуджи растворится в родах куге, за мужчин из которых он выдавал своих дочерей. Оставался ещё мизерный шанс, что Музан поимеет наследника, но… молодому человеку было уже девятнадцать, и он имел две жены. Пока что результатов их союза не было, что ещё сильнее печалило немолодого мужчину. Он положил жизнь на то, чтобы возвысить свой клан, а что в итоге? Его наследие будет предано забвению из-за неудачно сложившихся обстоятельств, на которые он даже повлиять не способен?!       Предаваясь мрачным думам, старик совсем позабыл про Пса. Тот не смел прерывать размышления хозяина. В таком молчании прошли долгие минуты, пока из-за раздвижных дверей не послышался тихий женский голос:       — Господин, прибыл посол от…       — Что именно непонятного в словах: «Не заходить в эту секцию»? — спокойным, но угрожающе-холодным тоном вопросил, полуобернувшись к дверям, куге.       — Прошу прощения, господин. Я совершу дзигай, если вы мне позволите, чтобы смыть позор от неповиновения. Но я посмела предположить, что посол от клана Абэ — крайне важный гость.       — Хм… да, важный, — нахмурившись, сказал мужчина, после чего позволил себе лёгкую ухмылку, — За твою сообразительность, ты отделаешься десятью плетями. А теперь иди и передай досточтимому послу, что я спущусь с минуты на минуту. Подайте ему лучший чай, что только есть в поместье.       — Хай, — судя по шелестящим звукам одежды, девушка ушла.       А тем временем вернувшийся в реальность Исао вновь обратился к своему слуге:       — Последнее, что тебе следует знать: я посвятил своего сына в тайну твоего существования.       Пёс был «призраком». У него не было ни друзей, ни родственников, даже дальних. Да что там, даже его истинное имя для Исао до сих пор остаётся загадкой. Единственное, что простой и не очень люд знал о нём, это байки, которые, впрочем, часто были и не байками вовсе. Некоторые считали его успешным разбойником, кто-то — уходя недалеко от истины — наёмником высшей лиги. Некоторые и вовсе вели теологические споры о принадлежности мужчины к духам или о’ни.       Единственный — из ныне живущих, разумеется — человек, знающий о том, кто такой Пёс, это сам Исао. До недавнего времени был им.       — Музан умён. Я всегда это знал. Возможно, что он даже умнее, чем я думал. Но вместе с этим он и высокомерен. Для того, кто почти всю жизнь провёл в оковах слабого тела, мой сын… слишком высоко оценивает себя. Свою жизнь. Его собственный ум и моя любовь взрастили в нём Великую гордыню. — взгляд старика устремлялся куда-то далеко, словно игнорируя само присутствие собеседника, — Он уверен в собственном превосходстве над остальными. Считает всех прочих людей… чем-то вроде второсортных, годящимися лишь в услужение посредственностями. Это очень коварная черта характера, мой старый друг. Я своими глазами видел, как столь же самоуверенные и ничуть не менее талантливые люди сами шли к обрыву, даже этого не замечая. Гордыня подобна слепоте, даже хуже. Ведь высокомерие лишает не только лишь возможности видеть, но и понимать. Пожалуй, есть лишь два человека, которых он ставит наравне с собой. Это я, и его младшая сестра. Хотя… иногда мне кажется, что Ацуко он воспринимает скорее как приближённую служанку, а вовсе не близкого человека.       На несколько секунд воцарилось молчание. Пёс, пусть и не подавал виду, был шокирован от неожиданной исповеди своего господина. Несмотря ни на что, между этими двумя никогда не было ничего похожего на дружбу. Лишь отношения слуга-хозяин и никаких выходов за эти рамки. В первую очередь этот вариант их взаимоотношений поддерживал сам мечник, ну а Исао не навязывался. И тут такое…       Тем временем Кибутсуджи продолжил:       — Ты наверняка задаёшься вопросом: Зачем я тебе это говорю? Дело в том, что, если Музан всё-таки будет исцелён, я хочу, чтобы ты продолжил служить ему, когда я отправлюсь к богам. А зная характер моего сына, просто объявиться и сказать, мол, прими меня, у тебя вряд ли получится. Тебе необходимо добиться его доверия или хотя бы позволить привыкнуть к себе.       Сквозь стены и пол послышался приглушённый голос. Посол клана Абэ, а это наверняка был именно он, явно был возмущён задержкой хозяина крепости. Исао, казалось, наслаждался лёгкой истерикой гостя, стараясь разобрать в искажённых от расстояния и разделяющих их стен речей что-то конкретное. Когда крики посла начали стихать, старик позволил себе прыснуть в кулак. Отсмеявшись и сняв тем самым часть напряжения, он продолжил с куда более светлым и предвкушающим тоном:       — Сейчас день… отмойся, отдохни немного и приходи за час до захода солнца. Где покои моего сына ты знаешь. Я его предупрежу. И ещё, с ним скорее всего будет Ацуко, — голос мужчины вновь приобрёл приказные ноты, — Она ни в коем случае не должна знать, кто ты. Назовись новым телохранителем Музана. А теперь ступай, у меня ещё много дел.       Вновь уронив лоб на татами, воин резво встал, быстрым шагом дошёл до балкона и исчез в листьях сакуры.

***

      Принимать банные процедуры было… волшебно. Да, именно волшебно — никакие другие слова в голову просто не лезут. Ещё бы — последние полтора года Пёс рыскал в лесах и горах, захаживая в города только по важному делу… ни или, как это было с Куё-сю. По многим причинам он не имел альтернативы речкам, озёрам или, очень редко, необжитым горячим источникам.       Кстати о горячих источниках. Одна из лучших бань Хэйдзё-кё стояла как раз на таком вот чуде природы. Или даре богов… Когда Пёс расслабленно сидел на камне, наслаждаясь тяжёлым, горячим воздухом и размеренно болтая мускулистыми ногами в почти полностью сокрытом вездесущим туманом источнике, он поистине ощутил пик блаженства. Хотелось навсегда остаться в этом волшебном месте…       Но всему, к глубокому сожалению, приходит конец. Вот и мечник был вынужден покинуть источники, когда понял, что ещё немного, и он потеряет сознание от неимоверного жара. Когда мужчина вернулся в свои временные покои, его ждал небольшой сюрприз. Там он обнаружил новое, качественно сшитое, но тем не менее выглядящее нейтрально из-за блеклых тонов, кимоно. К ней также прилагалась записка, в которой аккуратными и красивыми иероглифами было написано: «Раз уж идёшь на свидание с будущим господином, произведи на него правильное впечатление. Музан не поклонник доспехов, тем более таких убогих, как твои. Надень это кимоно».       Невольно взгляд гордого воина соскользнул с письма и уставился на сет амуниции, что был аккуратно сложен в углу комнаты. Справедливости ради, этот набор брони и доспехами можно было называть с натяжкой. Из всех деталей по настоящему существенными защитными свойствами обладали юбка и наручи. Всё остальное так, скорее простая одежда. Но всё равно бу было неприятно, когда кто-то критиковал его амуницию. Можно было бы сказать, что так проявляется его характер собственника, но это было далеко от правды. Он и сам бы с удовольствием носил что-то покачественнее да посолидней, но не мог. У него просто не было ни времени, ни средств на содержание качественной брони. Да и полноценные доспехи не очень подходят для скалолазания и недельных забегов по лесам.       Одев пришедшееся ему в самую пору кимоно и завязав кисть волос на макушке, Пёс неуверенно сжал в руках верную катану. Как отнесётся молодой господин к тому, что он придёт с оружием? Господин Исао в письме упомянул, что его сын не жалует доспехи, но вот насчёт мечей ничего не написал. В конце концов бу решил взять с собой вакидзаси — укорочённый вариант меча —, спрятав его под одеждой.       Уже через пол часа он стоял на крыше дворца Кибутсуджи. Ему бы следовало уже спускаться — время как раз пришло —, но по какой-то мистической даже для него причине мужчина задержался, залюбовавшись закатом. Контраст, создаваемый светилом и тёмной земной твердью вызывал у воина ассоциации с огромной каплей крови, что наверняка обронила сама богиня солнца Аматерасу, медленно падающей на этот мир. А может это была и слеза…       Так или иначе, бу простоял на крыше не более десяти минут. Мастерски сочетая ловкость ног и бесшумность движений, он оказался у дверей в покои сына своего господина через минуту. И остался стоять в нерешительности. Псу было непривычно то, что он сейчас делал. Тот образ жизни, что он вёл, заключался в абсолютном игнорировании правил поведения. Это не значит, что он делал то, что хотел, наоборот, зачастую воин был сдержаннее многих. Например, он не убивал косо на него смотрящих черноногих или брал первую попавшуюся девку. Да и женского тепла он не знал… Но это было обусловлено вовсе не высокими манерами, а тем жёстким воспитанием и стрежнем, что были выработаны в крепости Кисю. Он делал то, что делал, потому, что был этому обучен. Именно поэтому в мирских делах мужчина не столь многословен — ему просто нечего сказать.       И вот сейчас как раз такая ситуация. Как правило, Пёс приходил в это поместье с одной конкретной целью — получить новые указания от господина. Исао всегда знал, что он придёт. Он ждал бу. Всё было по определённому сценарию. Но не сейчас. Перед ним двери, что ведут в покои его, возможно, будущего хозяина, и Пёс попросту не знал, как войти. Постучать? Кашлянуть? Что бы сделал обыкновенный слуга…       Но его мысли были прерваны. Двери резко распахнулись, и обоняние Пса на секунду чуть не сошло с ума от того удара духов, чей запах исходил от сердито сверлящей его взглядом аметистовых глаз девушки. Девушка… она была прекрасна — пожалуй, это единственное, хоть и до невозможности банальное, точное описание её внешности. Бледная кожа, прямые волосы, мастерски заплетённые и закреплённые одной заколкой. Одета она была в бело-розовую юкату из хлопка, а пояс стягивал красный шёлковый оби.       Хмурясь, что совсем не умоляло её красоты, девушка оценивающе проскользнула взглядом по фигуре Пса. Задрав носик, она вопросила:       — Что стоишь тут, м? — и тут же, не дав ему и слова вставить, добавила, — Ты стоишь тут уже с минуту. Тебя отец послал? Так почему не представился?       Пса удивило поведение, судя по всему, Ацуко. Она совсем не боится взявшегося изниоткуда мужчину? Особенно в отсутствии охраны — стражники сейчас патрулируют этаж и вернутся с минуты на минуту.       — Госпожа Ацуко, — поклонился в пояс бу, — Я действительно был послан господином Кибутсуджи. В связи с возросшими рисками, отныне я являюсь личным стражем молодого господина.       — Братца? — удивлённо подняла бровь Ацуко, — А…       — Сестра, впусти его, — послышался откуда-то из комнаты спокойный голос.       — Да, — не стала спорить младшая дочь клана, дав Псу место для прохода.       Внутреннее убранство покоев молодого господина было богато. Куда ни посмотри, везде найдёшь что-то заморское, реликтовое. Вдоль правой стены комнаты был резной шкаф, в котором покоились свитки, содержащие в себе думы величайших мыслителей. В основном из поднебесной. Кое-где стояли изображения Будды.       Посередине же помещения стоял низкий стол, за которым сидел молодой человек с распущенными вороньего цвета волосами, достающими до лопаток. До этого дня Пёс видел этого человека лишь мельком, когда молодой господин прогуливался по садам, и только сейчас ему выдалась возможность рассмотреть его повнимательней. Музан Кибутсуджи был одет в дорогое чёрно-белое кимоно с пространными узорами на нём. Молодой мужчина был действительно красив и статен, даже несмотря на свою тяжёлую болезнь.       Казалось, наследник клана и вовсе не обратил своё внимание на вошедшего мужчину. Музан, плавно водя кисточкой по пергаменту, рисовал завитки, что складывались в эталонные иероглифы. Бумагу, с которой он работал, освещала одна единственная восковая свеча. Она же и была единичным источником света в комнате, не считая всё ещё не скрывшееся за горизонтом солнце. Медленно двигая рукой, молодой человек выглядел как некое ожившее изваяние, ведь помимо правой руки, всё остальное его тело оставалось неподвижным. Даже полуприкрытые глаза не моргнули ни разу с того момента, как Пёс ступил за порог.       В то время, как мечник просто стоял посреди комнаты, мимо него прошла Ацуко. Остановившись около него на мгновение, девушка вновь одарила мужчину оценивающим взглядом. Он же, в свою очередь, старался не обращать на неё никакого внимания. Эта девушка вызывала у него странные чувства, похожие на те, что человек испытывает при взгляде на неконтролируемый огонь. Это… страх? Нет, не похоже. Что-то… походящее скорее на чувство опасности или чего-то… необычного? Мужчина затруднялся ответить, так как никогда до этого не испытывал чего-то подобного. Этого странного желания отдалиться и вместе с этим всегда быть рядом.       Тем временем девушка, поняв, что этот взрослый мужчина подобно мальчишке избегает её взгляда, весело хмыкнула и пошла в сторону брата. Усевшись по левую сторону от младшего Кибутсуджи, она какое-то время наблюдала за плавными движениями его руки. Которые через некоторое время потеряли свой идеал. Руку художника охватил тремор. Кибутсуджи сжал челюсти, напрягаясь всем телом, силясь побороть нарастающую боль. Но всё было зря — вскоре рука отказалась выполнять приказы хозяина. Сделав рваную кляксу, Музан со злостью и гневным криком смахнул все канцелярские принадлежности со стола. Сжимая онемевшую конечность, молодой человек неровно дышал.       Нежные руки девушки сжали правую кисть Музана. Брат сделал последний, особенно громкий вздох и выпрямился. На его лице, обращённом к сестре, была лёгкая улыбка.       — Спасибо, Ацуко, — сказал молодой господин, коснувшись левой, свободной рукой, правой щеки девушки.       Та с искренней любовью во взгляде потёрлась о ладонь юноши. Спустя минуту, когда боль почти ушла, Музан обратил наконец свой взор фиалковых глаз на неподвижного мечника.       — А ты, должно быть, тот воин? — холод и пренебрежение в его голосе мог почувствовать и глухой.       Пёс молча поклонился, украдкой смотря на младшую дочь своего господина. Ацуко же на него внимание уже не обращала, вместо этого собирая с пола бумаги и кисточки своего брата.       — Отец сказал, что ты крайне верный и эффективный, — продолжал монолог Музан, — Он многое мне поведал, но всё это лишь слова. Тем не менее, это слова моего отца, который не привык разбрасываться похвалой. Так что ты меня определённо заинтересовал… как там тебя?       Пёс кинул обеспокоенный взгляд на девушку. Без слов поняв, что он хочет сказать, молодой человек улыбнулся.       — Ацуко я доверяю как никому другому. Говори прямо, — последние два слова были сказаны с определённым нажимом.       — Меня зовут Пёс, господин.       Девушка, услышав ответ мечника, чуть не выронила стопку бумаг. А затем рассмеялась, прикрывая рот ладонью. Мужчина почти незаметно нахмурился. Странно, обычно ему всё равно на мнение окружающих о нём. Так почему смех дочери его хозяина так сильно его разозлил? Хотелось заткнуть её. Заставить замолчать.       — Пёс… А я-то посчитал, что отец так шутит надо мной. Какое нелепое прозвище, — презрительно нахмурился Музан, — Ты ещё и называешь его так, словно оно и вправду является твоим именем. Ты совсем не имеешь гордости, Пёс?       Мечник молчал. Он не знал, что ответить. Да и нужно ли было что-то говорить? Молодой Кибутсуджи, поняв, что ответа он не дождётся, разочарованно вздохнул, беря услужливо протянутую ему сестрой кисточку. Задумчиво обмакивая её в чернилах, Музан сказал мечнику спустя пол минуты молчания:       — Значит, ты плывёшь по течению. Несмотря на здоровое тело и возможности, ты служишь моему отцу на почти рабских условиях. И ты доволен этим. Ведь так продолжается, со слов отца, уже полтора десятилетия. Ты как дохлая рыба, — кисточка вновь начала рисовать иероглиф, — Я же — рыба живая. Каждый день мне приходится бороться за свою жизнь. Боль, эта вездесущая боль — она никогда не покидает меня. Но я всё ещё живу. И я буду жить. Потому, что борюсь.       Иероглиф, обозначающий «ничто» или «ноль», был идеален. Даже более прекрасен, чем те, что были на бумаге, где всё ещё зияла клякса. Отложив кисточку в сторону, Кибутсуджи вновь посмотрел на воина.       — Однако ты должен знать, что ничего в этом мире я не ценю больше, чем преданность. Если будешь предан — будешь и вознаграждён… Мой отец уже рассказал, в чём заключается твоя нынешняя миссия, — левая рука юноши невольно сжала бумагу, и тут же была накрыта заботливой ладонью сестры, — Если преуспеешь… никогда не будет более благодарного хозяина, чем я.       — Я не подведу вас, Кибутсуджи-сама, — наклонил голову Пёс.       — Хорошо, если так, — сказал Музан, поглаживая руку сестры, — Теперь сядь, поговорим… хорошо. Сестра, принеси мне вон тот трактат… Да, то, что нужно. Пёс, как ты относишься к концепции перерождения души в буддизме?..       Этот вечер был, пожалуй, самым необычным на памяти Пса. До самой ночи он сначала слушал многочисленные цитаты философов о бессмертии души — очевидно, господину эта тема была крайне интересна. Затем был вынужден рассказывать Музану о своём опыте жизни, избегая по возможности неприятных ему тем о прошлом. Но молодому господину это и не было слишком интересно. Особенно сильно его интересовали те последние пятнадцать лет, что Пёс служил его отцу. Очевидно, Исао-сама заранее порекомендовал сыну узнать как можно больше подробностей о своём самом верном и эффективном слуге, дабы впоследствии исключить те проблемы, что неумолимо наступят при обоюдном непонимании.       Покидая покои молодого господина, Пёс силился взглядом поймать глаза Ацуко. Однако та не проявляла ничего, кроме безразличия. По какой-то причине это вызывало в нём еле контролируемую злость. Мечник не понимал, что с ним. Память услужливо подсказывала, напоминая мужчине о том неожиданном порыве милосердия в Куё-сю. Что-то с ним происходило, что-то, что он не мог контролировать. Он будто ломался изнутри. И это пугало.