Умение убеждать

      После ухода брата Арсению стало легче. Он покачал головой, размяв затёкшие плечи, после чего огляделся. Для него кабинет был не просто комнатой для приёмов; это был оплот власти, музей побед и напоминание о цене, которую за них заплатили.       Пространство тонуло в полумраке, нарушаемом лишь двумя источниками света: холодным голубоватым сиянием аквариума с редкими рыбами-хищниками и тёплым, живым заревом из камина, сложенного из массивных блоков чёрного мрамора. Два света боролись друг с другом, отбрасывая на стены противоречивые, накладывающиеся друг на друга тени.       Стены не были пустыми. На одной висела картина в неизвестном Попову стиле. Говоря честно, он приобрёл её лишь из-за небрежной, но гордой подписи автора. Матвиенко неоднократно шутил, что у богатых своих причуды, однако у Арсения они особенные. На другой стене — старая, выцветшая фотография в дорогой раме: группа крепких, немного неуклюжих молодых парней в спортивных майках стояли, обнявшись, на фоне стадиона. Среди них угадывались черты молодого Арсения и отца Ксюши. Это фото висело так, чтобы хозяин кабинета всегда мог на него бросить взгляд.       Молчаливые обитатели аквариума казались инородным телом в этой комнате, но их гипнотическое движение успокаивало нервы. Арсений часто смотрел на него, обдумывая сложные ходы.       Глубокие кожаные кресла, в одном из которых сидела Ирина, выглядели так, будто в них рождались судьбоносные решения. Пол был застелен толстым ковром, который приглушал любой звук, делая каждое произнесённое слово весомым и изолированным.       Давление нарастало, исходя не от стен, а от трёх пар глаз, избегающих друг друга. Арсений, Ирина и между ними — потерянная Ксюша, которая чувствовала, как сталкиваются два противоположных мира, а она зажата в самом эпицентре.       Глава мафии стоял у камина, прислонившись плечом к мраморной полке. Он медленно вращал в мощной ладони тяжелый бокал, заставляя золотистую жидкость рисовать по стенкам круги. Его взгляд был устремлен в пламя, будто он изучал в нем невидимые другим узоры. Кузнецова казалась холодной, будто вмороженной в кресло. Её атласный халат цвета старого вина струился по линиям точёной фигуры, отливая при свете огня глубоким багрянцем. Каждая прядь её уложенных волос была безупречна. Она не двигалась, лишь указательный палец медленно, с нажимом, выводил на бархатной обивке подлокотника прямые линии. Костяшки побелели от напряжения, тонкая кожа натянулась, демонстрируя, что внутри у девушки царит дискомфорт. И между этими двумя полюсами, в шаге от огромного окна, застыла Коновалова. Она буквально вжалась в подоконник, как будто холод стекла мог остудить жар стыда и страха, пылавший у неё на щеках. Её поза была одним сплошным желанием исчезнуть. Девушка скрестила руки на груди в плотном, защитном замке. Взгляд, полный вины и смятения, бегал по комнате, цепляясь за предметы обстановки — лишь бы не встретиться с ледяным взором Ирины или нечитаемым взглядом Арсения. Чувство, что она стала незваным гостем, живой миной, не покидало. Тишина в кабинете гудела, и собственное сердцебиение казалось Ксюше самым громким звуком на свете.       Арсений первым нарушил гнетущее молчание:       — Я понимаю, что ситуация вышла за рамки дозволенного. Давайте обсудим это без истерик. Ксения интересуется делом своего отца. Это естественно. Я, как человек, который был с ним знаком, помогаю ей. Ирина... высказала своё беспокойство относительно методов работы. Сегодня я расставлю все точки над i, пока вы не натворили глупостей.       Ирина не сводила с него глаз, игнорируя присутствие Ксюши. Её голос прозвучал сладко и ядовито:       — Беспокойство, милый? Я не беспокоюсь. Я недоумеваю. Обычно ты не приносишь своих... подопечных... в наш дом. И уж тем более не позволяешь им рыться в наших личных вещах, — она намеренно сделала паузу, давая словам «подопечных» и «наш дом» повиснуть в воздухе, чётко очерчивая границы. — В альбоме есть личные снимки.       Ксюша вздрогнула, будто от прикосновения чего-то раскалённого. Она посмотрела на Попова, её голос дрогнул, выдавая вину и смятение.       — Я не рылась... Я просто... увидела на полке. Там была одна интересная фотография... Ты с Матвиенко... вы выглядели такими... другими. Я не хотела нарушать границы. Простите.       Арсений на мгновение замер. Нырнув рукой в карман, он достал те самые фотографии. Ира отобрала их несколькими минутами ранее и вернула владельцу. Теперь у него был выбор: рассказать или утаить.       — Ира, хватит. Это не личный альбом. Это старые архивные фото. Ничего, что могло бы считаться секретным, — он солгал, и все трое это прекрасно понимали.       Арсений молча нашёл фото, которое заинтересовало Коновалову. Его пальцы, обычно твёрдые и уверенные, с легкой, едва заметной нежностью провели по ней, словно стирая пыль времени.       — Мы познакомились с ним до всего, — наконец начал он. Его голос потерял привычные стальные нотки, став глубже и тише, обращённым больше к самому себе, чем к слушателям. — До клана. До денег. До этой... всей этой жизни.       Попов оторвал взгляд от снимка и посмотрел куда-то мимо Ксюши, в прошлое.       — Мы учились в одном институте. На разных факультетах. Я — на юрфаке, он — на историческом. Сошлись... — Арсений чуть заметно усмехнулся уголком губ, в его глазах на миг мелькнула тень того самого, «другого» человека с фотографии. — Сошлись из-за глупой ссоры в библиотеке. Я готовился к экзамену, он сидел напротив и что-то увлечённо конспектировал из толстенной энциклопедии. Размахивал руками так активно, что смахнул мой учебник по гражданскому праву на пол, — Попов сделал паузу, снова глядя на фото, на беззаботного Серёжу. — Я был... другим. Вспыльчивым. Горячим. Готов был разнести всё к чертям. Ну, полез выяснять отношения. А он... — Арсений покачал головой, — а он посмотрел на меня своими спокойными глазами, поднял книгу, отряхнул её и сказал: «Извини». И... всё. Злость как рукой сняло. Мы разговорились. Оказалось, он жил в соседней общаге.       Арсений вдруг замолчал, стал отстранённым.       — Он был... другим. Не от мира сего. Искренним. Видел в людях и в жизни какую-то романтику, какой-то скрытый смысл, о котором я даже не задумывался. Он тащил меня в музеи, на какие-то дурацкие выставки, читал вслух стихи, которые сам же и сочинял, — голос Арсения дрогнул. — А я... я тащил его в свои авантюры. На первые мои «сделки», которые тогда казались просто приключением. Он был моей совестью. Голосом разума. Всегда пытался остановить, остудить, сказать: «Сеня, не надо. Это неправильно». Но при этом... он никогда не бросал. Если уж я влипал по уши, он был первым, кто приходил на выручку. Не с кулаками, нет. С каким-нибудь абсолютно бредовым, но гениальным планом, как выкрутиться. Как на этой фотографии. Арсений развернул снимок к девушкам.       — Это после одной такой вылазки. Я пытался «решить вопрос» с одним наглым типом, а Сергей... он просто разговорил его и пригласил выпить чаю. Конфликт был исчерпан, — Арсений тяжко вздохнул, и его взгляд снова стал твёрдым, вернувшись в настоящее. Он положил фотографию на стол.— Дружба не повлияла на статусы. Она... определила их. Я выбрал его, потому что он единственный, кому я мог доверять безгранично. Не потому что он хороший помощник. А потому что он — единственный оставшийся кусок той жизни, где я ещё не был монстром. Он до сих пор пытается меня остановить. — Арсений посмотрел прямо на Ксюшу. — Только теперь его голоса уже недостаточно.       В его последней фразе повисла вся горечь их нынешней реальности: предательства, кровь, долг и понимание, что назад пути нет, а тот парень с фото навсегда остался в прошлом.       — Он единственный, кому ты можешь доверять. А я? Я что, просто мебель в твоём кабинете? Украшение? — спросила громко Ирина.       — Не начинай, Ира. Это не про нас, — не поднимая глаз, ответил Арсений.       — Нет, это как раз про нас! Ты ей рассказываешь про институт, про чай и прошлую жизнь! А мне? Мне ты когда-нибудь рассказывал что-то подобное? — Кузнецова всплеснула руками. — Нет. Ты привёл меня в уже готовый дом. С уже готовой жизнью. С уже готовым лучшим другом. Мне достались только обрывки. Осколки. И теперь ты ей их даришь.       — Я тебя привёл в дом, чтобы ты была в безопасности. Чтобы у тебя было всё. Разве этого мало? — глава мафии наконец-то посмотрел на неё усталым и вместе с этим пустым взглядом.       — Нет! Мало! Мне нужно было не всё. Мне нужно было тебя. Всего. А ты всегда часть себя оставлял там, в том прошлом, куда мне вход был закрыт, — глаза Ирины были на мокром месте от обиды. Она ждала сожаления, но он лишь повернулся к ней спиной, устремив взор в окно.       — Ты сама захотела эту жизнь. Ты знала, какая она. Мы оба хотели забыть, кем были. Я предложил тебе способ. И ты согласилась.       — Я согласилась быть твоей женой! А стала... смотрительницей твоего молчания. И теперь, когда появилась она, ты и это у меня забираешь. Ты молчишь уже не со мной, а для меня.       — Я ничего у тебя не забираю. Всё остаётся как было, — спокойным тоном ответил Попов.       — Отлично ты расставил точки над i. И вправду всё осталось как было!       Кузнецова резко повернулась и вышла, не дав ему ответить. Дверь захлопнулась с тихим, но окончательным щелчком. Арсений не обернулся, лишь пальцы чуть сильнее сжали стакан.       Безопасность. Всё. Как было.       Какое же это всё, Арсений? Эти стены, эти деньги, эта тишина, в которой я слышу только собственное сердце? Ты дал мне клетку. Золотую, роскошную, но клетку. А сам продолжил жить снаружи.       И этот Серёжа с его глупыми стихами... Он был там, с тобой, в твоей настоящей жизни. Той, что до меня. Той, в которую ты меня так и не пустил. Ты доверяешь ему, потому что он знает, кем ты был. А я... я должна довольствоваться тем, кем ты стал. Монстром, который прячет свою человечность под семью замками.       А эта девчонка... Она хочет разбить эти замки. Вытащить на свет того парня с фотографии. И ты... ты позволяешь ей. Ты смотришь на неё и видишь кого-то, кто может понять тебя без слов. А во мне видишь напоминание о той цене, что мы заплатили за этот покой.       Я не мебель. Я твой молчаливый договор. Я твоя тихая гавань, в которой тонут все крики. Но теперь ты хочешь бури. И боишься, что я не выдержу шторма.       И я боюсь, что ты прав.

***

      Ксюша стояла, прислонившись к книжному стеллажу, стараясь дышать как можно тише. Щёки пылали от стыда и неловкости. Она была незваным свидетелем чужой боли, чужих претензий, чужой жизни, в которую вломилась со своим горем.       — Мне... пожалуй, нужно идти, — прошептала она, отталкиваясь от полок и делая неуверенный шаг к выходу.       — Подожди.       Хоть голос Попова прозвучал негромко, он заставил её замереть на месте. Он не двигался с места, всё так же стоя у окна. Коновалова нерешительно подняла на него взгляд. Он смотрел на неё. Не сквозь нее, а именно на неё. Во взгляде читались какие-то новые, нераскрытые миру эмоции.       — У тебя... остались вопросы? — спросил он ровно, словно того взрыва эмоций минуту назад и не было.       Дыхание перехватило. Да, вопросов была уйма. О нём. О них. О той пропасти, что зияла между человеком на снимке и тем, кто стоял перед ней сейчас.       — Да, — произнесла она. — Расскажи ещё что-нибудь. О... о том времени. Как ты...       — Нет, — мягко, но твёрдо прервал Арсений. Он сделал шаг вперёд, и расстояние между ними сократилось. Он не касался девушки, но его близость ощущалась физически — тёплым дуновением, запахом дорогого виски и кожи. — Это не важно. Скажи лучше, как ты. С тобой всё в порядке?       Он внимательно изучал её лицо, ища синяки, которые оставили руки Максима.       — Со мной? — Ксюша смущённо отвела взгляд, её пальцы непроизвольно потянулись к едва заметным следам на горле. — Да... я... оправилась. Спасибо.       Внезапная забота сбила с толку. Это было так неожиданно, так контрастировало с только что произошедшим.       — А... а с Ириной? — не удержалась она, кивнув в сторону двери. — Ты не пойдёшь... разве не нужно...? — она не знала, как закончить фразу.       Арсений слегка наклонил голову. Его лицо приобрело проницательные, оценивающие черты. Он отметил её замешательство, желание всё исправить, её наивную веру в то, что такие раны можно залечить одним разговором.       — Ирина... — он произнёс это имя с лёгкой, почти невесомой усталостью, но без злости. — У неё своя война. И свои демоны. Она сильная. Просто иногда... шум демонов становится громче, — он сделал небольшую паузу, позволяя Ксюше понять аллегорию. — А твоя война — другая. Ты ищешь убийцу отца. И это требует абсолютной концентрации. Любые другие эмоции — это роскошь, которую ты не можешь себе позволить. И которая тебя убьёт.       Попов посмотрел на неё прямо, его голос приобрёл убедительную, почти гипнотическую твёрдость.       — То, что происходит между мной и Ириной — это наше личное дело. И мы справимся. Поверь мне. Не трать на это свои силы. Все твои мысли, вся твоя ярость, вся твоя боль должны быть направлены на одну-единственную цель. Всё остальное — неважно. Поняла меня?       Слова мужчины были тяжёлыми и неоспоримыми. Он не защищался, не оправдывался. Он убеждал. Он переводил её внимание с чужой драмы на её собственную, заставляя снова почувствовать тот самый, знакомый жгучий голод — голод мести. И в этот момент это звучало куда логичнее, чем любое объяснение его отношений с женой.       Ксюша молча кивнула. Её собственное смятение отступало под напором его воли. Он был прав. Её цель — отец. Всё остальное — шум.       — Поняла, — тихо повторила она, больше для себя.       Ксюша, всё ещё под впечатлением от его слов о концентрации, внезапно вспомнила кое-что. Её лицо озарилось лёгким любопытством, смешанным с недоумением.       — Кстати, о странном... Меня преследовал один парень... Антон, кажется? — она посмотрела на Арсения, ища в его глазах понимание. — Сперва Артур дал мне задание, при исполнении которого я с ним познакомилась, после чего он прилип как банный лист. Он был на стройке, потом в той больнице... Он всё время спрашивал про тебя. Уточнял работаю ли я на тебя... Я не понимаю, чего он от меня хочет.       Коновалова не успела договорить. Арсений замер. Вся его поза, секунду назад расслабленная, мгновенно стала собранной, как у хищника, уловившего запах. Его глаза сузились, в них промелькнула быстрая, как молния, мысль — стройка, скорая, он был там. Он вспомнил слова своего же приказа Матвиенко. Информации всё ещё не было, а значит, признаваться Ксюше в своей осведомлённости и интересе к Шастуну было нельзя. Это могло её спугнуть или, что хуже, подтолкнуть к необдуманным действиям.       — Артур дал тебе задание? — его голос стал низким и опасным, в нём исчезли все следы предыдущей мягкости. — И ты не посчитала нужным сообщить об этом мне?       — Я... Я не подумала, что это важно, — растерялась Ксюша.       — Важно? — он резко выпрямился, и его тень накрыла её. — Я что, неясно давал тебе инструкции? Никого не посвящать в свои дела! О любых странных событиях докладывать мне. Я понятия не имею, что от тебя хотел этот парень. И советую тебе с ним не связываться.       — Но моя интуиция... — попыталась вставить она ответ.       — Твоя «интуиция»? — Арсений с силой ударил ладонью по столу, отчего упала стопка бумаг, лежащая на краю. — Твоя интуиция тебя в гроб вгонит. Антон — не тот, с кем можно играть в свои детективные игры!       Ксюша инстинктивно отпрянула, но затем сделала неожиданное для самой себя движение. Она шагнула вперёд, а не назад, и её руки стремительно сомкнулись на его запястье, всё ещё лежащем на столе после удара. Её пальцы были тёплыми и удивительно сильными для её хрупкости.       — Хорошо! — сказала она твёрдо, глядя ему прямо в глаза, — Я поняла. Я буду слушаться. Не буду ни с кем говорить. Только... — она не отпускала его руку. — У меня есть последний вопрос. Только один. И он... не про дело.       Коновалова сделала глубокий вдох, её взгляд стал бездонным и серьёзным.       — Почему ты вообще мне помогаешь? Почему ты рискуешь? Ведь это не только из-за долга перед моим отцом. И... что происходит между нами?       Арсений замер. Внутри всё сжалось. Потому что я знаю, кто убил твоего отца. И ты сама скоро узнаешь. Потому что я должен контролировать тебя, чтобы ты не разрушила всё, что я строил. Но эти слова никогда не должны были прозвучать.       Он медленно высвободил свою руку и отошёл к столу, делая паузу, чтобы собраться с мыслями и надеть маску. Когда он повернулся к ней, его выражение лица изменилось.       — Твой отец... — начал он, и голос его звучал глубже. — Был одним из немногих, кто видел во мне что-то... большее. Он верил в меня, в мои принципы, в мои планы, — это была правда, и она прозвучала убедительно. — Его смерть... это не только твоя потеря. Это напоминание о том, кем я стал. Завтра Сергей вернётся с информацией, и я скажу тебе, что делать дальше.       Ксюша молчала, переваривая его слова.       Логично. Коротко. И... слишком гладко. Словно отрепетированная речь. Он сказал всё правильно, но в его глазах, когда он говорил об отце, была какая-то тень. Какая-то тяжесть, которую он не произнес вслух. Он использует меня? Возможно. Но почему тогда его рука дрогнула, когда я к ней прикоснулась? Почему он не оттолкнул меня тогда, в больнице?       Он всегда контролирует всё. Каждое слово, каждый вздох. Он — крепость за стенами. Но что, если найти слабое место? Что, если заставить эти стены дрогнуть? Он не говорит, когда собран. Когда он — глава клана, холодный и расчётливый. Но что, если он перестанет быть главой? Хотя бы на мгновение. Если он будет просто мужчиной. Смущённым. Застигнутым врасплох. Поймать его на том, к чему он не готов. На том, от чего его железная воля может дать трещину.       Он скрывает что-то. Что-то важное. И единственный способ это узнать — заставить его потерять контроль. Сейчас. Пока мы здесь одни. Пока гнев на Ирину и это странное напряжение между нами ещё витает в воздухе.       Пусть это будет плохой идеей. Пусть это будет безумием. Но это единственный шанс. Нужно заставить его забыть, кто он. Хотя бы на секунду.       — Ты дал мне ответ... на один мой вопрос, — Коновалова начала осторожно, опустив взгляд на его губы и тут же отведя его в сторону. — Но не на все. Ты объяснил, почему помогаешь. Но не объяснил... что происходит между нами. Там, в больнице... это было... непрофессионально с моей стороны. Я нарушила субординацию.       Арсений слегка наклонил голову, изучая её. Ни одна мышца на его лице не дрогнула, но в глубине его взгляда, казалось, промелькнула искра из того самого воспоминания — внезапной близости, смеси страха и чего-то ещё, что было опаснее любого врага.       — Со мной много кто нарушает субординацию, — голос Арсения прозвучал низко и, как ей показалось, с лёгкой, едва уловимой насмешкой. — Обычно это заканчивается плохо для них. Но ты, как всегда, исключение. О чём ты на самом деле хочешь спросить, Коновалова?       Его прямой взгляд не оставлял пространства для манёвра. Она глубоко вздохнула, снова посмотрев на него, на этот раз прямо и открыто.       — Мне неудобно об этом сейчас, после... всего, — она кивнула в сторону двери, за которой ушла Ирина. — Но другого момента, наверное, не будет. Почему... — она сделала паузу, собираясь с духом, — почему ты ответил тогда? На мой... Почему тот поцелуй случился?       Арсений не ответил сразу. На мгновение ему показалось, что он снова чувствует на своих губах её внезапное, испуганное, но решительное прикосновение. Адреналин, опасность, её пальцы, впившиеся в его поясницу... Это была ошибка. Слабость. Момент, когда контроль дал трещину.       — А что, по-твоему, должно было случиться? — наконец спросил он. Сделал шаг вперёд, снова сократив дистанцию, заставляя её запрокинуть голову, чтобы встретиться с его взглядом. — Ты думала, я оттолкну тебя? Прочту нотацию о правилах поведения? Или, может, просто пристрелю за неподчинение?       Он наклонился чуть ближе, и его дыхание снова коснулось её кожи, как тогда в больнице.       — Мы оба были на взводе. Адреналин ищет выхода. Ты его нашла. Я... не стал его останавливать. Иногда нужно дать пару выпустить, чтобы котёл не разорвало.       Он замолчал, его взгляд упал на её губы, а затем снова поднялся к её глазам. Напряжение между ними стало физическим, густым, как мед.       — Это был выброс энергии, — повторил Попов, но на этот раз его голос звучал глубже, с хрипотцой. — Или ты ждала другого объяснения?       Его рука медленно поднялась, и тыльная сторона пальцев едва коснулась её щеки, провела по линии скулы. Прикосновение было обжигающе нежным в контрасте с его словами.       Ксюша замерла, не в силах пошевелиться. Её сердце бешено колотилось где-то в горле. Кажется, он обыгрывал в её же игре. Или глава мафии не играл?       — А если... — её голос сорвался на шёпот, — если я хочу, чтобы это было не только про адреналин?       Арсений застыл. Его пальцы замерли у её виска. В его глазах бушевала война — долг, контроль, брат, ложь — и та самая опасная, запретная тяга, которую он тщетно пытался подавить.       — Это... плохая идея, Коновалова, — прошептал он, но его рука не отдернулась, а, наоборот, скользнула в её волосы, сомкнулась на её затылке.       — Самые плохие идеи... обычно самые соблазнительные, — выдохнула она, сама удивляясь своей смелости.       Он наклонился ещё ближе. Их лбы почти соприкоснулись. Он дышал на её губы.       — Ты не представляешь, во что ты ввязываешься.       — Покажи мне, — бросила она вызов, последнюю искру разума гасило нарастающее влечение.       Он не заставил себя ждать. Его губы нашли её в поцелуе. Это не было нежностью. Это было признание. Мужские руки обвили её талию, прижимая к себе так сильно, что она почувствовала каждый мускул его тела. Она ответила с той же силой, впиваясь пальцами в его плечи, в его волосы, стирая границы, забывая про долг, про месть, про Ирину за дверью.       Они дышали друг другом, как единственным источником воздуха в тонущем мире. И в этом пожирающем друг друга поцелуе не было ни правды, ни лжи — только оголённые нервы и невыносимая, запретная правда, которую они больше не могли отрицать.