Киното Луны

      Холодно. Обдувающий всё тело неистовый ветер, давал понять, что тело было испачкано. Мирай лежала в чем-то липком, мерзком, что она не любила. Открывая глаза, она надеялась увидеть мирный небосвод, чистое, без единого облака, но встретила перед глазами залитое кровью небо. Оно было алым, и в какой-то момент ей даже показалось, что с него капали капли крови, которые стекали по её лицу. Она резко распахивает глаза полностью. Подскакивая на месте, она принимает сидячее положение и осматривается: залитое кровью место, а сама она сидела в какой-то луже... Нет, это была не лужа, а самая настоящая кровь, которая налилась до такой степени, что земля не успевала впитывать её. Руки и ноги, половина её корпуса была в крови. Кацурэ чувствует как ком подкатил к горлу, как руки бьет мелкой дрожью, ведь она совершенно ничего не помнила, как оказалась тут и что произошло.       — Что за черт! — она кричит словно резанная, ведь её за руку хватает человек. Пальцы были гнилыми, вот-вот и разложатся окончательно, она дергает руку на себя, но хватка цепкая и очень крепкая, не отпускает, — Прочь! Убери руку! — Мирай крутит головой в поисках своей катаны, но заметила на себе белое платье испачканное в крови, лишь небольшие белые пятна говорили об изначальном цвете платья. Девушка всматривается в руку и понимает, что это рука мертвеца, самого настоящего. Кожа да кости, никаких мышц, рука, мертвого человека, который покинул этот мир очень давно.       Немой крик вырывается из горла, когда рука просто разлагается на коже и падает ошметками в кровь. Химэ дерганными движениями поднимается на ноги и осматривается: горы трупов и она тут одна. Она беглым взглядом осмотрела местность и поняла, что не видит горизонта, не видит деревьев или домов, да хоть чего-нибудь, куда она могла пойти. Сердце глухо застучало, она прижимает руку к груди и поджимает губы, подобного она ещё никогда не видела и не хотела бы видеть вообще. Её серебристые волосы слиплись из-за крови, ноги и руки в крови, и от неё никак нельзя было избавиться. Она была тут везде, если это ад, то она очень много, видимо, согрешила, раз пала так низко, в такой страх и ужас данного места. Девушка смотрит вниз и видит, что кровь заполнила это место чуть выше её щиколоток, она делает шаг, второй, чтобы потом сорваться и побежать, прочь. Куда-нибудь подальше, туда где бы она могла скрыться от этого ужаса.       — Что происходит?! Где я!? Эй! Есть тут кто-нибудь! — крик в кровавую пустошь, которой не было конца. Сколько бы она не бежала, сколько бы раз не сворачивала, сколько бы не поворачивала головы, она была в этом аду одна. Химэ уже начинала паниковать, если это техника демонической крови, то плохо дело, она даже не понимает как она работает, и что ей делать. Она старалась держать себя в руках, лишь бы не сорваться на паническую истерику, лишь бы не впасть в неё и не потерять себя полностью.       Кацурэ резко тормозит и смотрит в сторону, там в крови сидела девушка, её серебристые волосы струились по спине и опускались в кровь, окрашиваясь в красный. А на её коленях лежала голова мужчины. Сделав несколько шагов вперед, она ахнула от удивления, этим мужчиной был никто иной, как Кибуцуджи Мудзан. И эта дева, она помнила её, Цукикао Наримэ... Она плакала, лила кровавые слезы, а они опускались на его щеки, скатываясь по ним и сливаясь с кровью. Тело мужчины было почти поглощено кровью, почти его затянуло туда, а вот дева сидела и тихо плакала. Её длинные пальцы гладили его щеки, лоб, глаза и нос. Она касалась всего его лица будто боялась, что сделай она одно неверное движение и всё пропадет. Химэ стояла не в силах пошевелиться, что происходит? Что это за место?       — Имя наше кровью написано в истории мира демонов и шиноби, — её голос был хриплым, она прекрасно знала, что тут стоит Мирай и просто глупо смотрит на них. Цукикао грустно улыбается, смотря на лицо Мудзана, а после поднимает взгляд на Миру, — Мы не в состоянии убить того кого любим, не в состоянии даже принять здравое решение, — шептала девушка, а по её белоснежному лицу катились слезы, они были наполнены такой грустью, что Мирай ощутила их тяжесть, — Убей я его тогда, сделай я своё дело до конца, всё бы закончилось... Но я не смогла, не смогла закончить начатое, потому что полюбила монстра, полюбила того, кто хочет тебя убить... Моих потомков, детей, которые не должны платить за мои ошибки, не должны страдать, — она наклоняется вперед и целует его в лоб, и вновь поток кровавых слез, которые смыли это касание её губ.       — Цукикао Наримэ... Что это за место? Где я? — она не могла оторвать взгляда, то с какой нежностью она гладила его, с какой нежностью касалась. Цукикао смотрела на него с такой любовью, но в тот же момент с ненавистью. Она не смогла сделать выбор в пользу своего будущего и своих предков, и пала от руки того, кого так любила. Её душа была истерзанной, израненной таким предательством, почему Мудзан смог отказаться от неё? Почему смог выбрать себя, а она не смогла решиться на это? Она винила себя в этом, хотела повернуть время вспять и исправить собственную ошибку, но увы, теперь она могла лишь обливать его кровавыми слезами.       — Ты умираешь, Мирай Цугикуни, умираешь, и пока ты ещё на грани загробного и человеческого мира, ты будешь прибывать тут, — словно в этом не было ничего такого, словно это была самая обыденная новость, как солнце утром. Мирай ощутила как подкосились её ноги после услышанного, сердце ударило с новой силой, и вот она с всплеском крови падает на колени, — Ты в состоянии вызвать любую душу, которую только пожелаешь, которую искренне любишь... Ты можешь попрощаться с ними... — шептала девушка, не отрывая взгляда от лица Мудзана. И только сейчас Химэ обнаружила, что на её теле было огромное количество ран, которые пускали кровь и наполняли бескрайнее кровавое озеро ещё больше. Теперь она вспомнила...       Кацурэ не успела даже понять, вновь, её реакция притупилась из-за ран, которые не успевали даже покрыться корочкой. Было так больно, хотелось кричать от невыносимой боли в спине, которая истошно просила о помощи. Сильным ударом о воду образовалась слабая рана, но благодаря удару боль стала невообразимой. Химэ хотелось волосы рвать, бить руками о землю, чтобы доставить себе боль, которая заглушила бы эту. Нити задели всё её тело, они не разрезали её, а лишь оставили глубокие раны. Ноги и руки, корпус, шея и лицо, всё было в порезах от нитей. Химэ сидела на коленях с закинутой наверх головой, её рот был открыт от боли, которую она испытывала. Резали катаной, проникали глубоко внутрь и прокручивали лезвие, а лезвие было раскаленным, оно выжигало всё внутри. Верхушки деревьев колыхнулись от легкого ветра, и он проник в каждую рану Миры, вызывая очередной поток нескончаемой боли.       Гора Натагумо, семья пауков и бой с Руи. Она вспомнила всё, как тогда страдала, как ей было невыносимо больно, как она плакала. Химэ с дрожащими руками, которые были окунуты в кровь, поднимая руки, она видела, как кровь сочилась через пальцы и густыми каплями капала обратно, создавая волны. Химэ дрожала, эта истина... Она не смогла пережить бой с демоном и сейчас умирала в реальном мире... То есть сейчас она находилась в глубоком сне, который либо закончится по причине её смерти, либо по причине её пробуждения. Химэ не могла принять эту реальность, Цукикао, которая оплакивала Мудзана, её смерть от рук демона, не выстояла... Не смогла! Мира прикусила губу, ощущая металлический привкус, вновь кровь, которая наполняла всё это место. Как же она ненавидела красный цвет, она презирала его.       — Тебя ждут, Мирай, — проговорила Цукикао и кивнула головой за спину Миры. Девушка недоуменно смотрит на неё, а после медленно поворачивает голову назад. Там стояли двое: Мужчина в фиолетовом хаори и с высоким бордовым хвостом на голове, его алые глаза смотрели на неё с какой-то теплотой и добротой, а рядом с ним,держа его за руку, стояла женщина с длинными белоснежными волосами, которые струились по её спине, её небесно-голубые глаза были наполнены слезами, — Ты придешь к ним во сне, а демону в качестве ведения, всплывшего в голове внезапного воспоминания, — Химэ уже её не слышала, она ощутила как влага в глазах стала ощутимой, как слезы скатывались по её щекам и как она раскрывала и закрывала рот в мнимом шепоте.       — Мама! — дрожащий голос, который сорвался на хрип, и вот Мира поднимается на ноги, но в ту же секунду падает в кровь всем телом. Небольшие волны смогли залиться ей в рот, но девушка, выплюнув эту жидкость, вновь поднимается на ноги и бежит по густой жидкости прямо к своим родителям. Это её мама и папа, тот, кого она так сильно хотела увидеть, — Папа! — Мира смахивает кровавыми руками слезы, размазывая кровь по лицу, в её красных глазах плескалась какая-то радость, она смотрела на родителей, которые, раскинув руки в стороны, ждали, когда Мира подбежит к ним и успокоит свое сердце в их объятиях.       Химэ не сразу поняла, кто перед ней, она влетела в их руки и скрепила свои на их шеях. Повиснув на родителях, она завыла подобно ребенку, Химэ плакала, что было сил, её голос скулежом вырывался наружу. Сжимая белое хаори её матери и фиолетовое отца, она чувствовала теплые руки на своей спине, которые обнимали её в ответ. Она так хотела встретить его, так хотела увидеть своими глазами, и вот наконец на грани жизни и смерти она смогла сделать это, смогла увидеть папу с мамой. Они держали её на весу, а на лицах застыла грустная улыбка, их дочь так неистово кричала, так сильно плакала, что сердце обливалось кровью. Каждая пролитая ею слеза, каждый сорванный крик с её губ, резал острее любого ножа, бил сильнее любого демона.       Её дикие слезы, которые опускались каплями в кровь, создавая волны. Девушка даже не пыталась сдерживаться, она плакала и плакала, разрывая свою собственную душу на несколько частей, уничтожала души своих родителей, которые были готовы уничтожить все живое из-за каждой пролитой ею слезы. Поджав губы, и сдерживая свои слезы, Керрианн крепко принимала к себе тело Миры, родной частички, самого близкого человека. Ее отец, смотрел вперед, медленно поглаживая дочь по спине. Залитое кровью место, металлический запах, и её плачь. Если это и есть ад, то муки будут нескончаемые. Он сцепил зубы, казалось, что он мог их сломать под таким натиском. Его вызвала сюда не Мирай, а его любимая супруга, которую он потерял несколько столетий назад.        — Мира, — этот голос. Химэ вздрогнула, она отстраняется от родителей, позволяя им поставить её обратно. Мирай поднимает свои глаза и видит перед собой своего Учителя, он смотрел на неё одной парой глаз, и при этом на лице застыла грустная улыбка. Химэ осматривает его лицо, волосы, тело не веря в это, неужели Первая Высшая Луна её отец? Неужели всё это время она была с ним и не знала об их кровной связи? — Мира... — его рука поднимается, а после легко касается её щеки, большой палец стирает влажные дорожки.       Химэ смотрит на него сквозь пелену слез, она осматривала каждую частичку его лица, бегала глазами от одного места к другому. Их глаза… Они одинаковые, бордовые, такие глубокие, открывающие под лучами солнца цвет крови и страданий, но в ту же секунду, уходящего алого заката, который освещал прожитый день. У девушки что-то в груди замерло, что-то так глухо ударило. Мама держала Кокушибо за руку, так нежно, боясь отпустить её вновь, боясь потерять и больше никогда не ухватиться за неё. Почему-то Мира ощутила такую тоску, такую боль и агонию, от них исходила печаль… Её родители… Отец, которого она так хотела увидеть, был все это время рядом, стал её спасителем, не дал умереть, подарил знания и силу, вселил надежду. Она забыла о боли, которая глухо отзывалась во всем теле, забыла об ужасных ранах, нанесенных Руи, забыла обо всем...       — Папа…? — словно слепой, только что родившийся котенок, она смотрела на него полными шока глазами, в них теплилась надежда, — Вы и правда, мой отец…? — она узнала его сразу, будь то три пары глаз или одна, он не менялся, был все тем же. Но почему она поняла, что это и есть её отец? Почему Мирай так была в этом уверена? Почему в голове было только одно: 

" Папа! Папочка! Это мой отец! "

      Его душу смогла вызвать не Мирай, которая и не догадывалась о том, что Кокушибо её родной отец, а Керрианн, которая обладала куда большей силой Луны, чем Мирай. Она смогла заполучить её благословение, смогла стать избранной, и управляла всем так, как хотела того сама. Но не смогла спасти дочь от участи, которая настигала всех членов клана Наримэ. Ей пришлось смириться, пришлось вспомнить всё, и помогать своей дочери выжить… Керрианн захотела показать Мирай её отца, прекрасно зная, что она этого так сильно желала, так грезила об этом. И сейчас, наблюдая за ней, она радовалась, что дочь исполнила одну из своих мечт, смогла обрести хоть какой-то свет в бордовых глазах. Она вселила ей его, она и открыла тайну для Мирай, она познакомила их заново.        — Папа… — вновь поток слез, который набирался в глазах. Химэ чувствует как дрожит её подбородок, как нижняя губа падает к деснам, как заворачивается от подступающей истерики, — Папа…! — она неуверенно тянет к нему свои руки, в надежде ощутить тепло, в надежде, что все это правда, и она сейчас не на грани жизни и смерти, а со своими родителями, которые любят друг друга, и доказательством их любви является именно она. Мичикацу чувствует как каждая её слеза бьет по его сердцу с неистовой силой, как её плачь режет слух, как ударяет в голову. Протянув свои руки, он в ту же секунду обнимает свою дочь, прижимая её к своей груди. Опустив руку на её затылок и зарывшись пальцами в волосы, он поджал губы, — Папа! — она закричала, её руки обвили его спину, а пальцы стали сжимать фиолетовое хаори.        Мужчина прижимал её к себе, чувствуя как сильно она дрожит, как её слезы лились без разбора, и его хаори впитывало эту влагу. Одной рукой прижимая её затылок, второй он обнимал её плечи, такие маленькие, такие хрупкие… Он мог сломать их, надави чуть сильнее. Его дочь… Он забыл о ней, стер все воспоминания о любимой супруге, которую потерял, всепоглощающая боль и чернота, окутывающая его сердце. Уничтожив все воспоминания о них, он смог продолжить свое существование без сожаления, без печали от утраты в бесконечном демоническом бытие. Слушая её слезы, всхлипы и заикания, он хотел показать ей все то, что уничтожил, все то, что стер со своего сердца и со своей памяти. Поглаживая её по плечам, аккуратно царапая её кожу головы, он пытался успокоить ребенка, который встретил отца спустя двадцать лет.        — Почему…? Почему Вы не рассказали мне? Почему? — она отрывает свое лицо от его груди, и поднимает красные от слез глаза на отца, который лишь грустно улыбнулся. Поглаживая её по голове, он оторвал руку от её плеча и протянул её своей жене, которая с печалью в глазах опустила свои длинные пальцы в его ладонь. Нежно, словно боясь её сломать, он тянет её к ним, и Рианна аккуратно подходит, чтобы обнять свою дочь и любимого человека, — Отец… Мы ведь были рядом, почему… — наступающая истерика, которая брала вверх с каждым всхлипом все сильнее и сильнее.        — Доченька, моя луноликая принцесса, моё счастье, — Керрианн поджала губы, крепче обнимая их. Мичикацу не мог вымолвить и слова, ему казалось, что скажи он хоть что-нибудь, то она расплачется ещё сильнее, и сердце его окончательно разобьется от её слез, — Мы не могли, не могли сказать тебе… Хотя бы по той причине, что Мичикацу не помнил ни тебя, ни меня, — прошептав ей это в волосы, Керрианн ощутила как она вздрогнула, — Твой отец стер все воспоминания, избавился от них, потому что считал, что мы мертвы…, — голубые глаза с ужасом прошлись по её спине, вся израненная, истерзанная и побитая, не смогла выстоять против демона, не дождалась помощи.       — Я не помню, — впервые за долгое время прошептал мужчина. И говорил он сейчас о своей настоящей сущности, о своем настоящем теле, а не оболочке, которую вызвала Керрианн, — Я не помню тебя, Мира… Не помню, и вспомнить тебя будет мне очень тяжело. Ты – это воплощение твоей матери в моей памяти, всё то, что ты получала, предназначалось Керрианн, и связано это с ней, — он поднимает руку и касается пальцами лица, смахивая слезы большим пальцем, он чувствует как сильно она вжимается в него, слышит как её сердце бьется с каким-то замиранием и остановкой, — Я правда желал убить тебя, в ту ночь, хотел уничтожить за предательство, — честно признался мужчина и вновь её дрожь, её дерганое движение.        Химэ переваривает полученную информацию, и никак не может закрепить в голове ужасающие факты: " Папа хотел её убить!"; " Папа никогда не вспомнит её! " Она останется лишь помутнением, лишь ведением и бельмом на глазу, от которого становится тошно и больно. Мирай чувствует дрожь во всем теле, как нервные импульсы отдаются в каждом пальце, пульсируя словно вена, которая вот-вот лопнет от напряжения. Слез почему-то меньше не становилось, они все скапливались и скапливались. Папа сделал так потому что не помнил её, потому что уничтожил воспоминания о маме и ней. Мичикацу смотрит на её длинные серебристые волосы, которые рассыпались по спине и плечам, и неосознанно зарывается в них пальцами. Он знает, что она его дочь, та самая малютка, которая заливисто смеялась на его коленях, та, которая утопала в его волосах, и очень долго не могла от туда выбраться. Он знал, и всё это благодаря Керрианн.        — Папа… — Мира отодвигается от его груди, и смотрит в бордовые, почти красные глаза, которые источали печаль, сожаление и скорбь. Ей понадобилось немного времени, чтобы все понять, чтобы все принять и наконец осознать, что происходит. Химэ срывается вновь, её голос срывается на скулеж, папа избавился от воспоминаний, потому что они были настолько болезненными, что он не мог сосуществовать с ними. Его любовь к маме, была настолько велика и бескрайна, что смириться с утратой было сложнее и невыносимее, чем просто избавиться от мыслей о ней и о своей дочери.        Мирай вжимается в своего отца, цепляется пальцам за его хаори и не может остановить истерику, такую детскую, такую глупую. Все её эмоции, которые она хранила к себе, все чувства, которые прятала и всю тоску, которую копила, – всё это вылилось в одну большую истерику. Химэ плачет и плачет, срывая голос, раздражая глаза, а её родители нервно обнимают её, пытаясь передать свое тепло, какое-никакое, но оно было, и они хотели отдать его девушке. Пусть он и не помнит, пусть ему тяжело это дается, но он старается вспомнить её, он слышит этот сладкий детский смех, и вспоминает свои эмоции. Смотря на неё, он видел Керрианн Наримэ – самую любимую и прекрасную женщину на этом свете, а она их дочь, с точно такой же красотой. Мирай не в силах успокоиться, она так долго ждала этого момента воссоединения, где они все вместе, и не важно ей было помнил ли папа о ней, она создаст новые воспоминания, которые отложатся в его голове.       — Пожалуйста... Пожалуйста, не оставляйте меня, я прошу вас, останьтесь со мной...       — Мы не можем... — прошептал Мичикацу, сильнее обнимая свою дочь, — Ты умираешь, дочка, умираешь... — вновь это осознание поразило Миру острым колом прямо в сердце, которое останавливалось, оно билось все медленнее и медленнее, — Твое тело не выдержало натиска Низшей Луны, и сейчас оно доживает последнее, ещё несколько мгновений и ты покинешь это место, — теперь она чувствовала как становилось всё хуже и хуже. Невысохшие слёзы на глазах, больше никогда не польются вновь, руки никогда не почувствуют рукояти катаны, а слух не уловит голоса мамы и папы, ноздри не втянут приятного запаха молодого Столпа, и счастлива она никогда не будет, — Прости меня, Мирай, я обучил тебя всему, но защитить так и не смог.       — Нет! — внезапно прокричала Керрианн и отошла от родных людей, — Я помогу, сделаю всё, чтобы спасти тебя! Не позволю погибнуть единственной дочери! — Мичикацу и Мирай смотрели на Керрианн с какой-то еле уловимой надеждой. Могла ли она спасти свою дочь, которая умирала совершенно в другом мире? И что она сделает с умирающим телом? — Мы обязательно станем полноценной семьей... — прошептала женщина и пропала с этого кровавого ужаса, оставив отца и дочь на едине. У них будет время поговорить, обсудить всё, и Мирай сможет узнать их историю. Историю необычайно чистой и верной любви с плохим концом.