Верховный правитель.

      Воздух Лондона был густым, пропитанным запахом влажной шерсти, угольного дыма и сладковатым душком вынужденного веселья. По улицам, затянутым зимними сумерками, сновали последние запоздалые прохожие; их смех звучал слишком громко и надрывно, обрываясь на полуслове, будто они и сами боялись привлечь внимание чего-то, что притаилось в клубящемся тумане.       Даже маглы, не ведающие истинной причины всеобщей тревоги, чувствовали ее кожей — как ледяную рябь на замерзающей луже. Они украшали витрины гирляндами и алыми лентами, но золото и багрец выглядели на сером камне вызовом, бравадой обреченных. Подготовка к Рождеству в Британии напоминала не праздничные хлопоты, а спешное укрепление бастионов перед долгой осадой. Известия с континента приходили обрывочные, искаженные шепотом, но суть их была ясна: пала Япония. Утонченная магия самураев и храмовых духов, магия вишневых лепестков и тысячелетних традиций, была растоптана. Ее свет погас, поглощенный тьмой.       Теперь взор Того-Кого-Нельзя-Называть обратился на оставшихся. Непокорная, дикая магия России, стойкая и методичная — Германии, древняя и неистовая — Израиля, бездонная и сложная — Индии. Они еще держались, как последние огни в бушующем море, но все понимали — это лишь вопрос времени. Волан-де-морт со своей армией не остановится. Он поработит и этих магов. Его тень медленно, но неотвратимо накрывала мир, и Британия, его цитадель, замерла в ожидании. Здесь не праздновали — отсиживались.

***

      Манор Малфоев стоял, словно высеченный из единой глыбы ночного льда. Никакие огни не горели в его стрельчатых окнах, лишь отблески тусклой луны скользили по влажному черному камню. Драко Малфой появился на пороге беззвучно, возникнув из клубов леденящего тумана. От него веяло холодом дальних дорог и запахом пепла — не деревянного, а того, что остается после сожженных заклятий и сломленных душ.       Внутри царила гробовая тишина, нарушаемая лишь треском поленьев в гигантском камине главного зала. Пламя там было каким-то неестественным — багровым и почти безжизненным, оно не согревало, а лишь отбрасывало длинные, пляшущие тени. В воздухе витал запах хвои — в углу стояла огромная, идеально симметричная ель, украшенная не игрушками, а тяжелыми серебряными шарами и гирляндами из черного жемчуга. Это была не подготовка к празднику, а мрачная пародия на него, ритуал, лишенный всякого смысла, кроме демонстрации власти.       Слуги-снейки молча скользили по мрамору, их глаза пусты. Драко сбросил плащ в чьи-то ждущие руки и, не говоря ни слова, двинулся вглубь особняка. Его шаги были твердыми и быстрыми. Он не шел отдыхать.

***

      Дверь в комнату Дженифер была приоткрыта. Он вошел без стука. Девочка сидела у камина, в котором, как и в большом зале, пылало тот же багровое, холодное пламя. Она не читала и не играла — просто смотрела на огонь, и в ее глазах, таких же бледных, как у отца, отражались кровавые сполохи. — Дженифер, — его голос прозвучал резко, нарушив тягостное молчание.       Она медленно повернула голову. Ни тени удивления или радости на ее лице — лишь привычная настороженность. — Отец.       Драко приблизился и положил на низкий столик рядом с ее креслом два предмета. Первый — тяжелый фолиант в переплете из черной драконьей кожи, испещренный выцветшими серебряными рунами. Книга дышала мощью и древностью. — «Хроники Утраченных Артефактов», — отчеканил он. — Для твоего образования.       Взгляд Дженифер скользнул по книге с холодным интересом, но задержался на втором предмете. Это была небольшая шкатулка из темного, почти черного дерева, покрытая лаковой росписью. На крышке угадывался изящный, причудливый узор — хризантема или сакура, но выполненная в таких мрачных тонах, что цветок напоминал паука. — А это… сувенир, — в голосе Драко прозвучала едва уловимая усмешка. — Из Японии. Теперь их магия — лишь диковинка для коллекционеров.       Девочка осторожно открыла шкатулку. На бархатной подушке лежал небольшой кристалл обсидиана, отполированный до зеркального блеска, но внутри него клубилась настоящая, живая тьма. Это был «Взгляд Нурарихёна» — артефакт, позволявший видеть истинную сущность вещей, скрытую под любыми чарами. От него веяло леденящим душу холодом и чуждой, почти уничтоженной магией.       Дженифер взяла кристалл в руку. Ее тонкие пальцы не дрогнули. —Он… пустой, — тихо произнесла она, глядя вглубь камня. — И в то же время бесконечно глубокий. — Как и все, что осталось от них, — холодно констатировал Драко. Он постоял еще мгновение, наблюдая, как дочь изучает подарок — не как игрушку, а как новый, опасный инструмент. В ее отстраненном любопытстве он видел самое четкое свое отражение.       Развернувшись, он вышел, оставив ее наедине с артефактами поверженной цивилизации. Дженифер сидела неподвижно, сжимая в ладони ледяной кристалл и глядя в багровое пламя. Эти дары были не знаками любви, а вложением в ее силу. В оружие, которое он растил. И в тишине комнаты, нарушаемой лишь шипением неестественного огня, это понимание было страшнее любого монстра.

***

      Кабинет Долорес Амбридж походил не на рабочее помещение, а на опочивальню разжиревшей кошки. Воздух был густым и сладким, с примесью дорогого парфюма и чего-то кисловатого, будто протухших конфет. Повсюду алели бархатные банты и улыбались китчевые котята на тарелках. Сама Долорес, облаченная в платье цвета фуксии, восседала за резным столом, и ее маленькие, свиные глазки с любопытством уставились на Драко. — Драко, дорогой мой! — просипела она, и ее голосок заставил зазубренный край сахарной ложки показаться лаской. — Какая неожиданная радость! Ну, как наши… общие усилия? Есть прогресс? Плодоносит ли наша маленькая Грязнокровка?       Драко стоял посреди этой удушающей роскоши с видом человека, зашедшего в зверинец. Его лицо было бесстрастной маской. — Гермиона не беременна, Долорес, — отчеканил он, не выражая ни разочарования, ни злости. Констатация факта.       На лице Амбридж на мгновение мелькнуло раздражение, быстро смененное сладкой, ядовитой улыбкой. —О, как досадно! Но мы не теряем надежду, не так ли? Усердие и правильная мотивация творят чудеса! — Надежда — удел слабых, — холодно парировал Драко. — Но у меня для тебя есть кое-что более интересное, чем бесплодные разговоры о беременности. У меня есть дочь.       Свиные глазки Долорес сузились от живейшего любопытства. —Дочь? От той…? — Это не имеет значения. Я хочу, чтобы ты с ней познакомилась. Дженифер. Она… перспективна. Думаю, тебе будет интересно оценить ее потенциал.       На губах Амбридж расплылась гадкая улыбка. Мысль о том, чтобы приложить свою «заботливую» руку к воспитанию наследницы Малфоя, явно пришлась ей по вкусу. —О, с огромным удовольствием! Приводите девочку, дорогой Драко! Мы с ней… найдем общий язык.

***

      Драко застал Асторию в зимнем саду, где даже тропические растения поникли, будто чувствуя тяжесть, витавшую в особняке. Она срывала лепестки с орхидеи, ее пальцы дрожали. — Астория, — его голос заставил ее вздрогнуть. — Приведи Дженифер в розовую гостиную. Амбридж хочет с ней познакомиться.       Астория резко обернулась, и в ее глазах вспыхнул настоящий ужас. —К Долорес? Драко, нет! Ты не можешь быть настолько жесток! Эта женщина… она монстр! — Она — союзник, — поправил он ледяным тоном. — А жестокость — понятие относительное. Приведи девочку. Сейчас.       Он развернулся и вышел, оставив ее одну с разбитой орхидеей в руках. Отчаяние и ярость подступили к горлу комом.       Коридор, ведущий к покоям Амбридж, был особенно мрачным. Стены здесь были обиты темным деревом, поглощавшим свет. Астория шла, сжимая руку Дженифер так сильно, что костяшки ее пальцев побелели. Девочка шла молча, ее лицо было привычно бесстрастным. — Он… он принес мне подарок, — вдруг тихо сказала Дженифер, нарушая тягостное молчание. Ее голос был ровным, без эмоций. — Книгу. И сувенир из Японии. Говорит, теперь их магия — просто диковинка.       Это стало последней каплей. Слово «Япония», произнесенное детским голоском, обожгло Асторию, как раскаленное железо. Все ее страх, вся ярость, вся боль за Скорпиуса, за себя, за эту искалеченную жизнь, вырвались наружу. Она резко остановилась, развернулась и с силой, которой сама от себя не ожидала, ударила Дженифер по лицу.       Звук удара был коротким и сухим, как щелчок, но он оглушительно прозвучал в гробовой тишине коридора.       Дженифер отшатнулась, прижав ладонь к заалевшей щеке. Но она не заплакала. Не вскрикнула. Ее глаза, широко раскрытые, уставились на Асторию не с детским испугом, а с шокирующим, леденящим анализом. В них читался не укор, а стремительная оценка угрозы.       Астория сама застыла в ужасе, глядя на свою отпечатавшуюся на бледной коже девочки ладонь. Она не ударила ребенка. Она ударила маленькое, холодное зеркало, в котором отражалось все безумие этого дома. И отражение это смотрело на нее теперь без тени прощения.       Тишина в коридоре была не просто отсутствием звука. Она была плотной, тяжелой, как саван, наброшенный на весь особняк. Она впитывала в себя каждый шорох, каждое прерывистое дыхание, превращая их в оглушительные раскаты. Именно в этой звенящей гробовой тишине сухой, костяной щелчок ладони Астории по щеке Дженифер прозвучал громче любого заклинания.       Дженифер отшатнулась. Не с плачем, не с криком — с тихим, почти механическим движением, как марионетка, у которой дернули нитку. Ее маленькая рука прижалась к алеющему отпечатку пальцев, но глаза… ее большие, светлые глаза, обычно такие отстраненные, были прикованы к лицу Астории. В них не было слез. Не было детского ужаса. Был лишь шокирующий, мгновенный анализ. Мозг, за долю секунды вычисляющий болевой порог, угол удара, потенциал агрессии. Она была подобна идеальному прибору, регистрирующему сбой в системе.       Астория застыла, глядя на свою собственную руку, будто видя ее впервые. Пальцы онемели, по ладони бежали мурашки леденящего ужаса. Она не просто ударила ребенка. Она ударила по холодному, бездушному воплощению наследия Малфоев, и это наследие смотрело на нее теперь с безмолвным, всепонимающим укором. — Я… я не хотела… — прошептала она, но слова застряли в пересохшем горле комом влажной ваты.       Этого было достаточно.       Тень, двигавшаяся в глубине коридора, отделилась от стены и обрела форму. Драко не вышел — он материализовался, как кошмар, становящийся явью. Он стоял в нескольких шагах, и на его лице не было ни гнева, ни ярости в человеческом понимании. Его черты были высечены из того же мрамора, что и стены особняка — абсолютно неподвижные, но несущие в себе обещание лавины. Холод, исходивший от него, был ощутимее зимнего ветра за окнами. — Что ты сделала? — его голос был тихим, шелестящим, как полозья змеи по каменным плитам. Он не кричал. В этом шепоте была смертельная тишина перед бурей.       Астория отпрянула, прижимаясь спиной к резным панелям стены. Ее сердце заколотилось, пытаясь вырваться из клетки грудной клетки. —Драко… она… она просто…       Он не дал ей договорить. Его палочка была в его руке так же естественно, как продолжение пальцев. Никакого взмаха, никакого громкого заклинания. Лишь легкое, почти небрежное движение. — Круциатус.       Это не был полномощный Ужасный Зов, каким его применяли Пожиратели на поле боя. Это была утонченная, почти хирургическая версия. Тончайшая игла магической агонии.       Сначала Астория не поняла, что произошло. Лишь ощутила странный, вибрирующий гул внутри костей. Потом ее тело свела судорога. Не та, что бросает на пол, а та, что заставляет каждую мышцу, каждое сухожилие одновременно напрячься до предела и завибрировать с невыносимой частотой. Она не упала. Она осталась стоять, выгнувшись в немом, неестественном параличе. Воздух вырвался из ее легких коротким, хриплым стоном. Глаза расширились, наполнившись не болью еще, а шоком от осознания происходящего. Это длилось вечность и мгновение одновременно.       Дженифер не шелохнулась. Ее рука все так же прижималась к щеке, но взгляд был теперь прикован к отцу. В ее глазах не было страха. Был интерес. Холодный, научный, наблюдательный интерес. Она следила за магией, как следила за схемами в своих книгах.       Драко ослабил хватку. Астория рухнула на колени, давясь беззвучными рыданиями, ее тело била мелкая дрожь. —Ты… подняла руку… на мою кровь, — его голос по-прежнему был тихим и страшным. — На мое наследие. — Она всего лишь девочка! — выкрикнула Астория, и ее голос сорвался в истерический визг. — Ты слышишь себя, Драко? Ты пытаешь меня за то, что я ударила ребенка! — Она не «всего лишь девочка», — поправил он, и в его глазах вспыхнули зеленые огоньки безумия, так знакомые по портретам предков. — Она — Малфой. Ее плоть и разум ценнее твоей жалкой жизни. Ты здесь, чтобы служить. А не думать.       Он сделал шаг вперед. Его тень накрыла Асторию, и она съежилась. —Ты позволила себе гнев. Недисциплинированность. Это — слабость. А слабость в этих стенах должна быть выжжена.       На этот раз палочка описала в воздухе более сложную траекторию.       Агония, обрушившаяся на Асторию, была иной. Не вибрация, а огонь. Внутренний, ледяной огонь, который пожирал ее изнутри, не оставляя ожогов на коже. Он струился по венам, замораживая и прожигая их одновременно. Она закричала. Долгий, пронзительный крик, который разорвал гнетущую тишину коридора. Она забилась на холодном полу, ее пальцы царапали полированный мрамор, не оставляя следов.       Дженифер наблюдала. Ее дыхание оставалось ровным. Она видела, как искривляется тело тети, как дергаются мышцы на ее лице, искаженном гримасой нечеловеческих страданий. Она слышала ее крики. И в ее взгляде, помимо интереса, появилось нечто новое — понимание. Урок усваивался не на словах, а на плоти и крови. Урок о власти. О цене неповиновения. О том, что такое боль, причиняемая тем, кого считаешь близким. — Довольно? — спросил Драко, его голос прозвучал почти любезно, как если бы он предлагал ей чаю.       Астория, вся в слезах и слюне, могла лишь хрипло всхлипывать, прижимаясь щекой к холодному камню. — Нет? — переспросил он мягко. — Хорошо.       Третье заклятие было самым коротким. Небольшой щелчок палочкой.       Кости Астории не сломались. Они… запели. Пронзительный, высокий гул, исходящий изнутри, будто по каждому ребру, каждой косточке пальцев провели смычком. Это была боль не физическая, а метафизическая, боль самой плоти, возведенная в абсолют. Она перестала кричать. Она могла лишь беззвучно открывать рот, как рыба, выброшенная на берег, ее глаза закатились, показав белки.       Драко наблюдал за этим с тем же выражением, с каким смотрел на отчеты управляющего. Оценка эффективности.       Внезапно его взгляд скользнул на Дженифер. Она все так же стояла, наблюдая. Ее лицо было бледным, но спокойным.       Взгляд отца и дочи встретился. И в этой тишине, нарушаемой лишь хрипами Астории, состоялся безмолвный диалог. Он спрашивал: «Понимаешь?». Она отвечала: «Понимаю».       Он опустил палочку. — Встань, — приказал он Астории. Его голос снова стал гладким и холодным, как лед. — Приведи себя в порядок. И никогда, слышишь меня, никогда не поднимай на нее руку снова. Или в следующий раз я не остановлюсь.       Астория, дрожа всем телом, с нечеловеческим усилием поднялась на колени, потом на ноги. Она не смотрела ни на него, ни на девочку. Ее взгляд был пустым, устремленным в никуда. Она пошатываясь, побрела прочь по коридору, оставляя за собой запах страха и мочи.       Драко подошел к Дженифер. Он медленно опустился на одно колено, чтобы оказаться с ней на одном уровне. Его пальцы, холодные и твердые, коснулись ее подбородка, мягко повернув ее лицо к свету. Алеющий отпечаток на щеке уже начал багроветь. — Больно? — спросил он без тени сочувствия.       Дженифер покачала головой. —Нет. Не физически.       В уголках его губ дрогнуло нечто, отдаленно напоминающее улыбку. —Хорошо. Запомни этот урок. Никто не имеет права причинять тебе боль. Никто, кроме меня. И только тогда, когда я сочту это необходимым для твоего же блага.       Он провел пальцем по синяку, и на мгновение кожа под его прикосновением похолодела — легкое обезболивающее заклинание. — Тебя ждет Амбридж. Иди. И покажи ей, из какой ты стали.       Дженифер кивнула. Она бросила последний взгляд в ту сторону, куда ушла Астория, затем повернулась и пошла по коридору к розовой гостиной. Ее походка была ровной и уверенной.       Драко поднялся и смотрел ей вслед, пока она не скрылась за поворотом. В воздухе все еще витал электрический привкус содеянного, смешанный с запахом страха. Он не чувствовал ни угрызений совести, ни удовлетворения. Было лишь холодное, безразличное ощущение выполненного долга. Он не просто наказал дерзкую женщину. Он выковал еще одно звено в цепи, которая навсегда свяжет его дочь с этим домом, с его законами, с его ледяной, беспощадной сутью. И где-то в глубине, в тех потаенных уголках души, что он давно замуровал, шевельнулось смутное предчувствие, что эта девочка, впитывающая уроки боли с такой бездушной ясностью, однажды превзойдет своего учителя. Но это его не пугало. Это было… неизбежно. Как смена времен года. Как наступающая ночь.

***

      Полночь вточила свои клыки в стены манора, и тишина стала плотной, осязаемой, как бархатный саван. В опочивальне Гермионы пахло угасшим воском и пылью на книгах — слабыми призраками ее прежней жизни. Воздух застыл, оцепенев от холода, и лишь ровное, тихое дыхание спящей женщины нарушало гнетущий покой. Сон был ее единственным королевством, где не было ни решеток на окнах, ни тяжелого взгляда хозяина этого замка.       Дверь отворилась беззвучно, впустив полоску тусклого света из коридора и высокую, сгорбленную тень. Драко замер на пороге, его силуэт был резким и ломким, как черный лед. Лунный свет, пробивавшийся сквозь щель в шторах, выхватил из мрака его руку, вцепившуюся в косяк. Пальцы сжались так, что кожа наступила на белесые суставы. Он сделал шаг внутрь, и мрак сомкнулся за его спиной, поглотив его.       Он двигался к кровати как сомнамбула, его ступни тонули в ворсе ковра, не издавая ни звука. Он был призраком в собственном доме, тенью, прикованной к другой тени. Остановившись над ней, он смотрел, как прилипший к стеклу мотылек — с болезненным, ненасытным любопытством. При свете луны ее лицо казалось высеченным из мрамора — ни единой морщинки тревоги, ни следа привычной упрямой складки между бровей. Только темные ресницы, отбрасывавшие легкие тени на щеки, и губы, чуть приоткрытые в беззвучном вздохе. В эти минуты она была не пленницей, не Грейнджер, не чьей-то собственностью. Она была просто ею. И он, вор, крал эти мгновения, чтобы насытить голод, годами точивший его изнутри.       Его собственная грудь вздымалась прерывисто, будто ему не хватало воздуха. Он, Драко Малфой, перед кем трепетала половина магической Британии, здесь, в тишине, чувствовал себя мальчишкой-первокурсником, который тайком провожает взглядом девочку из Гриффиндора, зная, что она никогда не посмотрит в его сторону. — Я… — его голос сорвался, хриплый шепот прозвучал оглушительно громко в абсолютной тишине. Он сглотнул ком отчаяния, горький, как желчь. Он ненавидел эту слабость, эту трещину в своем ледяном панцире. Он пытался ее выжечь, похоронить под тоннами высокомерия и цинизма. Но она жила. Тлела. Вспыхивала каждый раз, когда их взгляды встречались в яростном поединке, когда она, даже в цепях, находила силы бросать ему вызов умнее и острее, чем любое заклинание. — Я всегда тебя любил.       Слова повисли в морозном воздухе, хрупкие и неприкаянные, как снежинки на горячей коже. Признание, которого он так боялся, вырвалось наружу и обожгло его своим бессилием. Оно ничего не меняло. Не могло изменить.       И тут, как из старой раны, хлынула горечь. Яд обиды, копившейся годами. — Но ты не видела меня, — прошипел он, и его шепот стал резким, злым. Кулаки сжались. — Никогда. Ты видела только Поттера. И этого… Уизли.       Имя «Уизли» он выплюнул с таким презрением, будто это было что-то гадкое, нечистое. В нем была вся боль мальчика, который стоял в стороне, в своей идеальной, дорогой мантии, и смотрел, как она смеется с рыжим бедняком, который мог предложить ей лишь свою глупость и преданность. А он что мог предложить? Насмешки? Презрение? Иного языка у него не было. А иного она бы, возможно, и не поняла.       Он наклонился ниже. Его лицо оказалось в сантиметрах от ее щеки. Он чувствовал исходящее от нее тепло, вдыхал знакомый запах — чернил, пергамента и чего-то неуловимого, только ее. Искушение было мучительным. Коснуться. Провести пальцем по линии скулы. Узнать, какая она на ощупь, когда не отстраняется, не смотрит на него с ненавистью. Его рука дрогнула, он едва не поддался порыву.       Но вместо этого он резко выпрямился, отпрянув, как от огня. Нет. Слабость. Уязвимость. А уязвимых ломают. Он знал это лучше кого бы то ни было. Любовь — это не сила. Это рана.       Маска безразличия снова сползла на его лицо, холодная и тяжелая. Буря была загнана вглубь, в самые потаенные уголки души, и заперта на замок. Он посмотрел на нее еще раз — теперь уже с ледяным, собственническим удовлетворением. Она все равно здесь. Его пленница. Его трофей. Может, она и не любит его, но и никому другому не принадлежит. В этой реальности, выстроенной на силе и страхе, этого было достаточно. Почти.       Он развернулся и бесшумно скользнул к двери, исчезнув так же внезапно, как и появился.       Гермиона не шевельнулась. Но в ту секунду, когда дверь за ним закрылась, ее пальцы судорожно сжали край одеяла. А по щеке, скрытой в темноте, медленно скатилась единственная, горько-соленая слеза.

***

      Дни, последовавшие за ночной исповедью, текли, как густая, черная смола. Ничто не менялось в леденящем ритме манора. Ледяные взгляды за завтраком. Монотонный скрежет пера Дженифер над чертежами. Гнетущая тишина, нарушаемая лишь эхом шагов по мрамору. Драко был холоден и отстранен, как никогда, будто пытаясь выжечь в себе даже память о той слабости. Его маска срослась с лицом.       Именно в такое утро к нему явился Блейз Забини. Он возник в кабинете беззвучно, как темная вода, просочившаяся сквозь камень. Его присутствие было таким же холодным, но иным — более гибким, более ядовитым. — Поездка, — произнес Блейз, и слово повисло в воздухе, не требующее уточнений. — Сельская местность. Девон. Семья Олдриджей. Чистокровки, но… сомнительной лояльности. Отказались от дани.       Драко медленно поднял взгляд от пергамента. В глазах Блейза читалось нечто, от чего по коже бежали мурашки — предвкушение. Тихая, хищная радость. — Требуется… убедительность? — спросил Драко, его голос был ровным. — Требуется наглядный урок, — поправил Блейз, и уголок его губ дрогнул в подобии улыбки. — Для остальных.       Они вышли из манора в предрассветных сумерках. День был серым и низким, небо нависало свинцовым одеялом. Они не пользовались порталами — они летели на черных, как сажа, тварях, больше похожих на сгустки тьмы, чем на живых существ. Ветер свистел в ушах ледяной струей, и Драко чувствовал, как знакомое оцепенение спускается на него, как забрало. Ощущение, предшествующее убийству.       Имение Олдриджей было не манором, а скорее уютным, старым домом с дымом из трубы и ухоженным садом. Слишком нормальным. Слишком беззащитным.       Дверь открыл сам Элгар Олдридж, мужчина лет сорока, с испуганными, но полными достоинства глазами. —Малфой? Забини? Что вам… — он не успел договорить.       Блейз вошел первым, плавным, змеиным движением. Его палочка была уже в руке. —Ваше упрямство стало дурным примером, Элгар.       Драко последовал за ним, его собственная палочка ощущалась в пальцах холодным и чужим продолжением руки. Он видел, как из гостиной выглянула женщина — миссис Олдридж, с младенцем на руках. Ее лицо исказилось ужасом. — Пожалуйста! — крикнул Элгар, отступая. — Мы отдадим все, что у нас есть! Золото, реликвии! — Речь уже не о дани, — мягко произнес Блейз. — Речь об искоренении слабости.       Зеленый свет ударил из его палочки, точный и безжалостный. Элгар Олдридж рухнул на пол с глухим стуком, его глаза остекленели, уставившись в потолок. Крик его жены был коротким, обрывистым, и его тут же оборвал второй всполох зеленого света. Тела замерли в неестественных позах.       В доме воцарилась тишина, нарушаемая лишь тихим похныкиванием младенца, оставшегося сидеть на полу между трупами родителей. Он смотрел на незнакомцев большими, ничего не понимающими глазами.       Драко стоял, не двигаясь. Он не произнес ни одного заклинания. Его роль была иной — роль свидетеля, соучастника. Холодного аристократа, наблюдающего за грязной работой. Но запах смерти — сладковатый и тяжелый — все равно заполнил его ноздри.       Блейз наклонился, поднял ребенка. Младенец не заплакал, будто почувствовав исходящую от мужчины абсолютную, леденящую злобу. —Идеально, — прошептал Забини, глядя на маленькое личико. — Свежая, неоскверненная магия. Сильная. Он будет доволен.

***

      Тронный зал Волан-де-Морта был лишен всякого света. Казалось, сама тьма здесь сгустилась и стала осязаемой. Воздух вибрировал от сконцентрированной мощи и страха. На возвышении, в резном каменном кресле, больше похожем на жертвенный алтарь, сидел Он.       Волан-де-Морт был не просто старым. Он был истощенным, будто сама жизнь сопротивлялась пребыванию в его теле. Кожа, натянутая на кости, просвечивала, как пергамент, а красные глаза сияли тусклым, как угасающий уголь, огнем. От него исходил запах гроба и старой крови.       Блейз и Драко приблизились, склонив головы. Забини держал на руках ребенка, который теперь тихо хныкал, чувствуя исходящее от Тёмного Лорда непереносимое зло. — Владыка, — голос Блейза был сладок и подобострастен. — Подношение. Чистейшая магия, чтобы укрепить ваши силы.       Волан-де-Морт медленно повернул голову. Его щелевидные ноздри дрогнули, будто он вдыхал аромат жизни, которой ему так не хватало. —Подними, — просипел он, и его голос был шелестом сухих листьев.       Блейз протянул ребенка. Волан-де-Морт не взял его руками. Он просто смотрел. А затем из его разверстой пасти, лишенной губ, потянулся тонкий, черный, как дым, щупалец энергии. Он коснулся груди младенца.       Ребенок замер, его глаза расширились от немого ужаса. Из его открытого рта не вырвалось ни звука. Затем его маленькое тельце начало… таять. Не кровь и плоть, а сама его сущность, его магия, его жизненная сила вытягивались этим черным щупальцем и втягивались в пасть Волан-де-Морта.       Это было не съедение в физическом смысле. Это было поглощение. Угасание. Ребенок бледнел, становился прозрачным, как дымка, и через несколько мгновений исчез совсем, оставив в руках Блейза лишь холодный воздух и легкий пепельный след.       Волан-де-Морт откинулся на троне. На мгновение его глаза вспыхнули чуть ярче, а кожа на скулах чуть порозовела. Крошечная капля жизни, продлевающая агонию живого трупа. — Достаточно, — прошипел он, закрывая глаза. — Теперь оставьте меня.       Блейз и Драко молча удалились. Выйдя из зала, Драко впервые за день почувствовал, как его руки слегка дрожат. Он сжал их в кулаки. Запах пепла, казалось, навсегда въелся в его ноздри. Это был не просто ритуал. Это было напоминание о цене власти и о той бездне, в которую они все падали. И о том, что даже младенец — всего лишь топливо для вечного огня тьмы.       Особняк Забини стоял в стороне от чужих глаз, скрытый не только чарами, но и самой природой — вплетенный в чащу древнего леса, чьи деревья стенали от малейшего ветра. Он не был похож на ледяную крепость Малфоев; это было строение из темного, почти черного дерева, с узкими, как бойницы, окнами, в которые редко заглядывало солнце. Воздух здесь был другим — пахло не камнем и страхом, а смолой, сушеными травами и тихой, затаенной печалью.       Блейз вошел внутрь, и дверь захлопнулась за ним с глухим, окончательным стуком, будто отсекая внешний мир. Он прислонился спиной к грубо сколоченным дубовым панелям, его дыхание было прерывистым, а пальцы, все еще сжимавшие палочку, дрожали. Он зажмурился, пытаясь вытереть из памяти картинку, вставшую перед глазами: пепельный след на его собственных ладонях. Холодная пустота, оставшаяся от теплого, живого комочка.       Он слышал тихие шаги, но не открывал глаз. Только когда знакомые, теплые пальцы коснулись его запястья, медленно разжимая его мертвую хватку на палочке, он вздрогнул и позволил ей выпасть на ковер с глухим стуком. — Блейз? — ее голос был тихим, как шелест листьев за окном. Но в нем была сила, способная остановить падение.       Он наконец посмотрел на нее. И как это бывало каждый раз, когда он возвращался в это убежище, сердце его сжималось от контраста. Перед ним стояла не Вирджиния Забини с ее безупречной маской холодной целительницы. Спадающие рыжие волосы, как осенний клен, живые, полные огня карие глаза, и лицо, на котором забота и любовь не были вымученной игрой, а естественным состоянием. Джинни Уизли. Его самая страшная и самая спасительная тайна.       Он попытался что-то сказать, но из его горла вырвался лишь сдавленный стон. Он оттолкнулся от стены и, пошатываясь, прошел в гостиную, падая в глубокое кресло у камина. Он схватился за голову руками, пальцы впились в волосы. — Я не могу больше, Джинни, — его голос был хриплым, разбитым. — Я не могу.       Она не бросалась к нему с утешениями. Она подошла к буфету, налила в тяжелый хрустальный бокал не огненную воду, а просто воды, и принесла ему. Он отпил глоток, но вода казалась ему горькой, как полынь. — Сегодня… — он закашлялся, пытаясь вытолкнуть из себя слова, отравленные ядом сегодняшнего дня. — Олдриджи. Они… у них был ребенок. Совсем младенец. Смотрел на меня такими большими глазами. А потом… потом этот… этот монстр…       Он сжал кулаки, его тело содрогнулось от сухого, беззвучного спазма. Тошнота подкатила к горлу кислой волной. — Он не просто убил его, Джинни. Он… сожрал. Вытянул из него всю жизнь, всю магию. Он превратил его в пепел у меня на руках! — его голос сорвался на крик, полный отвращения и бессильной ярости. Он вскочил, сметая бокал со стола. Хрусталь разбился с печальным звоном. — И Драко! Стоял там, как ледяная статуя! Смотрел на это с тем же выражением, с каким смотрит на счета управляющего! Он даже не моргнул! Как он может? Как он может быть таким? Мы стали чудовищами! Я стал чудовищем!       Он метнулся к камину, ухватившись за мраморную полку, будча пытаясь сломать ее. Его плечи тряслись от рыданий, которые он не мог выпустить наружу — тихих, удушающих спазмов. — Мне плохо, — простонал он, уже почти беззвучно. — Мне так плохо и больно, что я чувствую, как во мне все умирает. С каждым днем. С каждым таким «уроком».       Джинни все это время молчала. Она не перебивала, не пыталась остановить его гнев. Она дала ему излить яд, зная, что иначе он отравит его изнутри. И только когда он затих, обессиленно опустив голову, она подошла к нему.       Она не обняла его сразу. Она просто встала рядом, позволив ему чувствовать ее тепло, ее присутствие. Потом ее руки мягко легли на его сведенные от напряжения плечи. — Ты не чудовище, Блейз, — ее голос был тихим, но твердым, как скала. — Чудовища не чувствуют той боли, что чувствуешь ты. Они не приходят домой с глазами, полными ужаса. Они не кричат от отвращения к самим себе. — Но я участвую в этом! — выкрикнул он, оборачиваясь к ней. Его лицо было искажено страданием. — Я приношу ему этих детей! Я держу их, пока он… — Ты выживаешь, — отрезала она, и в ее глазах вспыхнул тот самый огонь, который не смогли погасить ни пытки, ни потеря. — Ты играешь свою роль в этом кошмаре, чтобы мы могли дышать. Чтобы я могла дышать. Чтобы, в конце концов, найти способ все это остановить.       Она взяла его лицо в свои ладони. Ее пальцы были удивительно теплыми, живыми. Они были антитезой тому леденящему прикосновению смерти, что он ощущал сегодня. — Ты — единственная причина, по которой я еще не сошла с ума в этом аду, — прошептала она. — Ты напоминаешь мне, что где-то еще осталась любовь. Что не вся магия стала черной.       Он смотрел в ее глаза, и в них, как в спасительном маяке, тонули его боль, его отчаяние. Она тянула его назад, к жизни, к тому клочку человечности, что еще теплился в его душе. — Я боюсь, что однажды я привыкну, — признался он, и его голос дрогнул. — Что лед Драко заразит и меня. Что я перестану чувствовать эту боль. — Ты не привыкнешь, — она сказала это с такой уверенностью, будто видела будущее. — Потому что я всегда буду здесь, чтобы напоминать тебе, кто ты на самом деле.       И тогда она поцеловала его.       Это был не страстный, не отчаянный поцелуй. Это было причастие. Спокойное, нежное, безмятежное прикосновение, которое смывало с него пепел и скверну. В нем было прощение, которого он не мог просить у себя самого. В нем была надежда, которой не было места за стенами этого дома. В нем была жизнь — та самая, которую он сегодня видел угасающей.       Блейз закрыл глаза, отвечая на поцелуй, и его руки обвили ее талию, прижимая к себе, как тонущий обнимает спасительный плот. Дрожь в его теле постепенно утихла, сменяясь глубокой, всепоглощающей усталостью. Тошнота отступила, уступая место знакомому, дорогому теплу.       Они стояли так долго, в тишине, нарушаемой лишь потрескиванием поленьев в камине. Сумерки сгущались за окнами, но в этой комнате тьма не властвовала. Здесь был их хрупкий, отвоеванный у ада островок. — Я люблю тебя, — прошептал он, прижимаясь лбом к ее плечу. Эти слова были простыми, но сегодня они значили больше, чем когда-либо. Они были клятвой. Обещанием, что он будет бороться. Ради нее. Ради того, чтобы когда-нибудь они смогли жить в мире, где не нужно будет хоронить детей. — Я знаю, — тихо ответила Джинни, гладя его по волосам. — И я с тобой. Всегда.       И в этой тишине, в этом тепле, Блейз Забини позволил себе на мгновение забыть о пепле на руках и красных глазах в темноте. Он просто был. Человеком. Которому было больно. И которого любили. И этого, возможно, было достаточно, чтобы выжить еще один день.