Верховный правитель.

Комнату в доме Пэнси заливал не солнечный, а золотистый свет от танцующих за окном феек-светлячков. В воздухе завис маленький магнитофон, тихо наигрывавший мелодию из «Магических болтунов». Пэнси стояла, не дыша, глядя на результат. Но это был не простой тест. Над её ладонью медленно парило маленькое, светящееся перламутром заклинание в форме двух переплетающихся сердец — старинный семейный ритуал, подтверждающий новую жизнь. Дверь распахнулась, и на пороге возник Тео, весь в земле с волшебной грядки. —Пэнси, ты не поверишь, мой чешуйчатый кактус наконец-то... — он замолк, увидев её лицо и светящиеся сердца над её ладонью. Его палочка выскользнула из ослабевших пальцев и с лёгким звоном упала на ковёр, но он не обратил на это внимания. —Пэнси... — его голос сорвался. — Это... это правда? Он медленно подошёл, и в воздухе вокруг них вдруг сами собой вспыхнули искорки — золотые, как у феникса. Магия Тео, всегда чутко реагировавшая на его эмоции, выплеснулась его безграничной радостью. Он не стал обнимать её, боясь потревожить хрупкое чудо. Вместо этого он опустился перед ней на одно колено и нежно прижался щекой к её ладони с парящими сердцами. —Наш маленький волшебник, — прошептал он, и Пэнси почувствовала, как её собственное сердце готово выпрыгнуть из груди от счастья. В этот миг даже домашние эльфы в соседней комнате затихли, пробуя сквозь стену счастливый смех и заметив, как по всему дому сами собой расцвели магические нарциссы.

***

Бальный зал Малфоев сиял, как одна гигантская жемчужина. Хрустальные люстры, заряженные магией, парили под потолком, отливая холодным бриллиантовым светом, а по стенам струилось жидкое серебро, в котором отражались силуэты самых влиятельных персон магической Британии. Воздух был густ от аромата дорогих духов, эльфийского вина и сладковатого запаха абсолютной власти. Война была выиграна, и этот прием — парад победителей, собравший новую элиту, где фамилия Малфой была на вершине олимпа. В центре этого великолепия, у камина, облицованного черным мрамором, стояли Теодор Нотт и его Пэнси. Она сияла тихим, внутренним счастьем, ее руки инстинктивно оберегали еще невидимое миру изменение. Тео, обычно сдержанный, не мог скрыть гордой улыбки, пожимая руки и принимая поздравления. Рядом с ними, как тень и одновременно главный архитектор торжества, восседал в кресле Драко Малфой. Его платиновые волосы сливались с серебром отделки, а холодные глаза-серьги лениво скользили по залу, оценивая, контролируя, владея ситуацией. Именно его взгляд, как лезвие, нашел в толпе Асторию Гринграсс. Она была его женой, его красивой, дорогой обузой. Сейчас она, томная и утонченная, вела оживленную беседу с молодым и амбициозным магозоем из Министерства, чей род не дотягивал до уровня «Слизеринских Князей» и ста лет. Ее смех, слишком громкий и заливистый для этого вечера, резал слух. Драко не шевельнулся. Он лишь поднял бокал с огненным виски, поймав ее взгляд через толпу. Легкий, почти невидимый жест — приказ подойти. Астория извинилась перед собеседником и поплыла через зал, ее шелковые robes шелестели по мраморному полу. Она была прекрасна, как лилия, и так же ядовита. — Дорогой? — ее голос был сладким нектаром. — Я вижу,ты не скучаешь, — начал Драко, его голос был тихим, но таким острым, что окружающие, делая вид, что не слушают, замерли. — Беседа с сыном Торговца Зельями показалась тебе достойной заменой обществу твоего мужа? Астория слегка покраснела, но удержала улыбку. — Он просто был любезен, Драко. — Любезен? — Драко усмехнулся, и в этой усмешке было столько ледяного презрения, что Пэнси невольно прижалась к Тео. — Моя дорогая Астория. Не унижай себя. Ты — леди Малфой. Твое одиночество на публике — это демонстрация силы, а не призывный сигнал для всякой... молодежи. Он сделал паузу, давая каждому слову вонзиться в нее, как игла. — Если общество в этом зале тебе столь невыносимо, — продолжил он, его взгляд скользнул по ее побледневшему лицу, — тебе, пожалуй, стоит удалиться. В конце концов, у нас есть дела поважнее. Мы празднуем рождение настоящего наследника. Настоящей крови. Настоящего будущего. Слова «настоящего наследника» повисли в воздухе, как ядовитый газ. Все знали, что брак Драко и Астории оставался бездетным, и это было ее главной, непростительной виной в глазах нового режима, одержимого чистокровностью. Астория стояла, превратившись в прекрасную статую. Ее щеки горели алым румянцем унижения. Она пыталась поймать чей-то сочувствующий взгляд, но гости опускали глаза, изучали узоры на бокалах, внезапно увлеченные беседой с соседом. Никто не встал на ее защиту. Она была изгоем в своем же доме, среди своей же толпы. Именно тогда Драко нанес финальный, сокрушительный удар. Он повернулся к Пэнси, и его лицо смягчилось с такой театральной легкостью, что это было оскорбительнее любой грубости. — Пэнси, моя дорогая, — его голос стал теплым и почти отеческим, — ты, наверное, устала. Эта атмосфера... не для будущей матери. Позволь мне проводить тебя. Теодор, не возражаешь? Я покажу вашей прекрасной леди семейную реликвию — колыбель, в которой спал еще мой прадед. Для нашего будущего. Он подчеркнул «нашего», встал и предложил руку Пэнси, полностью игнорируя собственную жену, стоявшую в двух шагах. Он увел сияющую Пэнси, демонстративно окружив ее заботой, которую никогда не проявлял к Астории, оставив ее одну в центре зала — красивую, бесполезную и публично опозоренную. Унижение Астории было не в грубых словах, а в этом ледяном, убийственном сравнении. Ее наказанием стал не крик, а демонстративная забота о другой женщине. Ее приговором стал не приказ, а вежливое, ядовитое игнорирование. Она была тенью, которую затмил свет настоящей ценности, и каждый гость в этом зале стал свидетелем ее низвержения. Игра была проиграна, и проиграна с таким изящным жестоким искусством, что от него не было защиты. После унижения в бальном зале Астория не шла — ее несла вперед слепая, яростная жажда хоть какого-то оправдания. Ее пальцы, холодные как лед, впились в рукав Драко, едва он отошел от Пэнси и Тео. — Нам нужно поговорить. Сейчас же, — ее голос был шипящим и прерывистым от сдержанных рыданий. Драко медленно, с преувеличенной скукой, повернул голову. Его взгляд скользнул по ее пальцам на своем идеальном мундире, словно по назойливому насекомому. — Ты требуешь? Как забавно, — произнес он тихо, но так, чтобы слышали несколько ближайших гостей. Он не стал сопротивляться, позволив ей увести его в ближайшую гостевую комнату — небольшую, роскошную обитель с шелковыми обоями и камином, в котором весело потрескивал огонь. Контраст с ледяным холодом между ними был разительным. Дверь закрылась с тихим щелчком, изолируя их от гула голосов. Идиллическая картинка испарилась. — Чем она лучше? — выпалила Астория, ее грудь тяжело вздымалась. Глаза, еще недавно сиявшие томностью, теперь пылали униженной яростью. — Грейнджер? Эта грязнокровка! У нее за душой нет ни имени, ни состояния! Она даже... даже родить тебе не сможет! Ее магия выжжена, ее род пресекся! И ты тратишь на нее свои ресурсы, свою... свою благосклонность?! Она выкрикивала эти слова, пытаясь ранить, найти слабое место. Она ожидала гнева, спора, чего угодно, кроме того, что последовало. Драко не двинулся с места. Он изучал ее с видом коллекционера, разглядывающего неудачный экспонат. — Закончила? — его голос был ровным и тихим, словно скользящий по шее нож. — Ты позволила себе публичную истерику, отвела меня от гостей, чтобы продемонстрировать... что именно, Астория? Свою ревность к магглорожденной? Свою патологическую озабоченность моей плодовитостью? Он сделал шаг вперед, не нарушая ее личного пространства, но его присутствие внезапно заполнило всю комнату, стало тяжелым и удушающим. — Ты говоришь о Грейнджер так, будто между вами есть хоть какое-то сравнение. В этом твоя главная ошибка — Он мягко покачал головой с притворной жалостью. — Она — интеллект. Она — воля. Она — фактор, который даже поверженный, даже сломанный, все еще представляет интерес. Ее ценность была в ее уме, и этот ум, пусть и искалеченный, все еще является артефактом большей значимости, чем вся твоя... биография. Он бросил взгляд на ее идеальную внешность, с головы до ног, и этот взгляд был более унизительным, чем пощечина. Он оценивал товар и находил его пустым. — А ты, моя дорогая жена, — он произнес это слово с леденящей душу насмешкой, — ты что? Красивая оправа. Идеально подогнанная маска для моего статуса. Но внутри... пустота. Ты оскорбляешь Грейнджер, потому что инстинктивно чувствуешь, что одна лишь возможность быть сравненной с ней — это высшая точка твоего существования. А в остальном... ты просто фон. Приятный, но абсолютно заменяемый. Астория отшатнулась, словно он ударил ее физически. Все ее доводы о крови, о наследниках, рассыпались в прах перед этим холодным анализом. Он уничтожил ее не как женщину, а как личность. Он сказал, что ее нет. — У тебя нет ни гордости, ни ума, ни собственной воли, — продолжил он, поворачиваясь к двери. — Ты — эхо. И эхо, которое начинает фальшивить, становится раздражающим шумом. Подумай об этом. А теперь извини. Мне нужно вернуться к настоящим людям. Он вышел, не оглядываясь, оставив ее одну в центре роскошной комнаты. Дверь закрылась с тихим, окончательным щелчком. Она была не просто унижена. Она была стерта. И самое ужасное, что в его ледяных глазах она не увидела и тени лжи. Она увидела лишь безразличную, ужасающую правду. Огонь в камине весело потрескивал, отражаясь в ее глазах, в которых не осталось ничего, кроме осознания собственной никчемности.

***

Лорд Драко Малфой стоял у окна своего кабинета в поместье, глядя, как сумерки окрашивают сад в цвета синяка. Мир, который он построил. Идеальный, холодный, предсказуемый. И все же, внутри него бушевала буря. Он сжал кулаки, чувствуя, как под тонкой кожей цивилизованного человека бьются два демона. Первый — Безумный Драко. Тот, что выжил. Тот, что видел смерть, разливал ее своими руками и научился дышать ее пеплом. Этот Драко был сделан из льда и скрытой ярости. Он приказывал, контролировал, уничтожал. Он смотрел на Асторию и видел лишь функциональность или ее отсутствие. Он смотрел на Гермиону Грейнджер и видел трофей, секрет, угрозу, которую нужно сломать. Этот Драко не боялся ничего, потому что за стенами его чертогов не осталось ничего, что могло бы его тронуть. Он был безопасен. Он был пуст. Но в самых глубоких, самых темных склепах его души жил другой — Шестнадцатилетний Драко. Тот, чьи руки дрожали, принимая Темную Метку. Тот, кто ночами рыдал в подушку, заглушая звук магии. Тот, кто был до ужаса, до отчаяния влюблен. Не в Пэнси, не в какую-либо другую девушку из подходящего круга. А в ту, чье имя было проклятием в его доме. В Гермиону Грейнджер. Именно этот Драко, призрачный и ранимый, поднимался сегодня на поверхность, подпитываемый ядовитым скандалом с Асторией и ее словами о «грязнокровке». Он был слабостью. Он был безумием. И он был до ужаса жив. Безумный Драко пытался задавить его, как всегда. — Она — враг. Пыль под твоими ботинками. Забудь. Но Шестнадцатилетний Драко был настойчивее. Он потянул его в прошлое, в тот самый год, когда мир раскололся надвое, а его сердце разрывалось между долгом и... ей. Больничное крыло пахло антисептиками и сушеными травами. Воздух был тихим, нарушаемым лишь ровным дыханием двух неподвижных фигур на койках. Пенелопа Кливленд и Гермиона Грейнджер. Каменные статуи. Драко пробирался сюда тайком уже третью ночь подряд. Его сердце бешено колотилось, каждый скрип половицы отзывался в нем громом. Это было безумием. Чистейшей воды безумием. Если его отца... Он даже думать боялся. Он подошел к ее койке. Призрачный лунный свет падал на ее застывшее лицо. В ее руке, сжимавшей свернутый листок пергамента, все еще можно было разглядеть чернильное пятно. Она выглядела такой беззащитной. И такой умной, даже в этом окаменевшем состоянии. Из внутреннего кармана мантии он вытащил один-единственный цветок. Не розу, не что-то пафосное. Нежный стебелек базилика с крошечными белыми соцветиями. Он прочел где-то в старой книге по языку цветов, что базилик может означать... пожелание выздоровления. Или ненависть. Он сам не мог решить, что именно он чувствует. Он сунул цветок в кувшин с водой на ее тумбочке и замер, глядя на нее. «Что ты со мной сделала, Грязнокровка?» — мысленно прошептал он. «Почему я здесь?» Он не находил ответа. Только тихий, всепоглощающий стыд и странное, щемящее чувство, которое заставляло его возвращаться. Следующей ночью он принес веточку лаванды. «Молчание», — говорила книга. Он хотел, чтобы она молчала. Хотел, чтобы она никогда не узнала. Потом был тимьян — «мужество». Он иронично усмехнулся в темноте. Ему отчаянно не хватало мужества. Но та ночь, четвертая, была иной. Он был измотан. Постоянный страх, давление отца, эти тайные визиты — все это истощило его. Он присел на стул у ее кровати, просто чтобы отдышаться, все еще глядя на ее профиль. Он хотел сказать что-то. Оскорбление? Извинение? Признание? Слова смешались в голове в бессвязный ком. Лунный свет мягко лег на его ресницы. Дыхание Гермионы было ровным, как метроном. Тишина и усталость окутали его. Его веки стали тяжелыми. Он боролся с собой, но сон, непрошенный и милосердный, накрыл его с головой. Его разбудили голоса. Резкие, знакомые. Поттер и Уизли. Он метнулся, сердце ушло в пятки. Свет раннего утра уже пробивался сквозь витражные окна. Он проспал! Он был в ловушке. — Откуда цветы? Гарри, ты принес? — это был голос Грейнджер. Слабый, но живой. Она очнулась! Драко замер за тяжелой занавеской, отделявшей ее койку от следующей. Он не смел дышать. — Нет, я думал, ты приносил, — ответил голос Поттера. — Я? Нет... Драко услышал, как Рон что-то пробормотал про «возможно, Дамблдор, чтобы подбодрить». Это был его шанс. Крадучись, как вор, он проскользнул вдоль стены и юркнул за дверь больничного крыла, его сердце колотилось так, будто хотело вырваться из груди. Он не оборачивался. Драко вздрогнул, оторвавшись от окна. Воспоминание было таким ярким, что он все еще чувствовал запах лаванды и больничного белья. Он снова был тем мальчиком — напуганным, смущенным, способным на нежность, которую он так тщательно хоронил все эти годы. Безумный Драко внутри него рычал от ярости. «Слабость! Сентиментальная гниль! Она ничего не значила. Ты был молод и глуп». Но Шестнадцатилетний Драко смотрел на него с упреком. «Я приносил ей цветы. Я уснул у ее кровати. Я любил ее. А что сделал ты? Только сломал ее». Он глубоко вздохнул, пытаясь вдохнуть в себя ледяное спокойствие своего нынешнего «Я». Но трещина прошла через его душу. Он боялся не Гермионы Грейнджер. Он боялся той части себя, которая все еще жила в тех тихих ночах в больничном крыле. Части, которая, он знал, была куда более человечной, чем все, что осталось от него сейчас.

***

Дверь в комнату Гермионы с грохотом отлетела настежь, ударившись о стену и оставив на обоях вмятину. В проеме, залитый гневным светом коридора, стоял Драко Малфой. Его дыхание было сбившимся, грудь тяжело вздымалась под безупречным мундиром, а в глазах стояла буря — ярость, отчаяние и нечто неуловимое, тревожное, что он сам не мог определить. Он шагнул внутрь, и дверь сама захлопнулась за ним, заглушив звуки поместья. Комната была аскетичной: кровать, стол, заваленный книгами, даже не распакованными, и одно высокое окно, в котором отражался он — искаженный, чужой. Гермиона сидела за столом, спиной к нему. Она не вздрогнула, не обернулась. Ее поза — прямая, непокоренная спина — была для него вызовом, более сильным, чем любое заклинание. Этот ледяной контроль сводил его с ума. — Грейнджер, — его голос прозвучал хрипло, он сам едва узнал его. Она медленно, с преувеличенным спокойствием, отложила перо и повернулась. Ее лицо было бледным, матовым, как у статуи. Ни страха, ни ненависти. Пустота. Это было самым страшным. — Малфой, — ее ответ был ровным, без интонации. Словно она читала с листа. Его ярость, которую он лелеял всю дорогу сюда, вдруг ударилась о каменную стену ее безразличия и начала трещать по швам. Он подошел ближе, чувствуя, как земля уходит из-под ног. Он хотел причинить ей боль. Ударить. Унизить. Увидеть в ее глазах хоть что-то, что напомнило бы ему ту, другую Гермиону — живую, яростную, с глазами, полными огня. Но его рука, сжатая в кулак, сама собой разжалась. Вместо того чтобы ударить, она, почти против его воли, поднялась и коснулась ее щеки. Кожа оказалась на удивление теплой и мягкой. Он ожидал холода мрамора. Это несоответствие сбило его с толку. Его пальцы едва заметно дрожали. Гермиона замерла. Ее глаза, наконец, ожили — в них мелькнуло недоумение, быстрая, как молния, тень чего-то старого и забытого, а затем снова опустилась завеса. Но он это увидел. Увидел и почувствовал, как что-то сжимается у него в груди. Он наклонился ближе, так близко, что его дыхание смешалось с ее ровным, спокойным выдохом. Он чувствовал запах ее волос — пыли, старой бумаги и чего-то неуловимого, чисто ее. Этот запах преследовал его с шестого курса. И тогда он прошептал. Тихим, сломанным голосом, который принадлежал не Лорду Малфою, а тому, давно похороненному мальчишке. — Ты... когда-нибудь... ко мне что-нибудь испытывала? Он сделал паузу, глотая воздух. Слова давались с невероятной мукой. — Не сейчас. Тогда. Когда мы были детьми. В комнате повисла тишина, густая и звенящая. Он все еще касался ее щеки, и этот жест из предполагаемого насилия превратился в нечто неуместное, почти нежное, от чего у него самого перехватывало дыхание. Гермиона смотрела на него. Ее взгляд был бездонным. Она не отстранилась. Не ударила его по руке. Она просто смотрела, словно пытаясь разглядеть в чертах жестокого мужчины того язвительного, злобного мальчика, который когда-то дразнил ее на каждом шагу. — Детьми? — наконец произнесла она, и ее голос был тихим, но отчетливым, как удар кинжалом. — Мы не были детьми, Малфой. Мы были солдатами по разные стороны баррикад. С самого первого дня. Он почувствовал, как его сердце упало и разбилось. Ее слова были правдой. Горькой, неудобной, но правдой. — Но... — он заставил себя продолжить, его пальцы бессознательно прижались к ее коже чуть сильнее, словно пытаясь удержать призрак, — Бывали же моменты... На уроках. Когда ты смотрела на меня не с ненавистью. С... вызовом. С интересом. Он цеплялся за эти призрачные воспоминания, как утопающий за соломинку. Соревновательный блеск в ее глазах на Заклинаниях. Ее язвительную улыбку, когда она его унижала. Все, что не было чистой, неразбавленной враждой. Гермиона медленно покачала головой. В ее глазах не было жестокости. Была лишь усталая, безжалостная ясность. — Это был не интерес к тебе, Драко. Это был азарт игры. Ты был... препятствием. Фактором, который нужно было превзойти. Не более того. Она наконец подняла руку и мягко, но неумолимо отвела его руку от своего лица. Ее прикосновение было безразличным, как будто она убирала ветку с пути. — Никогда, Малфой. Я никогда не испытывала к тебе ничего, кроме презрения и отвращения. Он отшатнулся, словно ее слова были обжигающим кислотой. Его рука повисла в воздухе, а затем бессильно упала вдоль тела. Комната, которая секунду назад казалась такой тесной, внезапно стала огромной и пустой. А он в ней — маленьким, потерянным мальчиком, который только что получил ответ на вопрос, который боялся задать всю свою жизнь. Он посмотрел на нее — на эту женщину, которая была его навязчивой идеей, его демоном и его призраком. И впервые за долгие годы он увидел ее по-настоящему. Не трофей. Не символ. Не объект своей больной, извращенной одержимости. А Гермиону Грейнджер. Которая всегда, с первого дня, видела его насквозь и не нашла в нем ничего, что могло бы вызвать хоть каплю человеческого чувства. Он развернулся и вышел. Медленно, не хлопая дверью. Тишина в комнате сомкнулась за его спиной, поглотив его, как море поглощает камень. Он проиграл. Не сегодня. Не в этой войне. Он проиграл ей шестнадцать лет назад на платформе 9 ¾, и с тех пор ничего не изменилось. И никогда уже не изменится.