Верховный правитель.

Подземелье под Заброшенным особняком Блэков больше не было просто укрытием. Оно стало военным штабом, склепом, где хоронили последние надежды и вынашивали самые отчаянные планы. Воздух был тяжёл от запаха старого камня, сушёных трав, висящих гирляндами по стенам, и непроходящего напряжения. В центре грубо сколоченного дубового стола, освещённая трепетным пламенем единственной свечи, лежала карта Британии, испещрённая зловещими красными метками — зонами, где свирепствовали Пожиратели. Вокруг стола собрались те, чьи имена теперь значились в приказах о розыске под пометкой «Живые или мёртвые». Теодор Нотт, его лицо, обычно являвшее собой маску холодного спокойствия, сейчас было искажено глубокой, немой яростью. Он медленно перебирал пальцами чёрный, отполированный до зеркального блеска камень — Глаз Горгоны, один из тех, что должны были стать ловушкой для Пожирателей. Блейз Забини сидел откинувшись на спинку стула, но в его расслабленной позе сквозила готовность пружины, вот-вот готовой распрямиться. Его взгляд, тёмный и тяжёлый, был прикован к пустому пространству перед собой, но все в комнате знали — он видит лицо мёртвого целителя Пикенса и бледное, испуганное лицо Пенсии. Дафна Гринграсс, её безупречная внешность казалась высеченной из льда, перебирала свиток пергамента, но не читала его. Её тонкие пальцы слегка подрагивали. Она была стратегом, её ум был её главным оружием, но против той тактики, что применял их враг, любая логика казалась бессильной. Пэнси Паркинсон, закутанная в тёплый плед, сидела чуть поодаль, в большом кресле. Она не участвовала в разговоре, её руки инстинктивно лежали на животе, как бы защищая крошечную, хрупкую жизнь внутри от окружающего её ужаса. Её глаза, широко раскрытые, блуждали по лицам собравшихся, выискивая ответы, которых у них не было. И Джинни Уизли. Она стояла у камина, спиной к тлеющим углям, скрестив руки на груди. В её рыжих волосах уже виднелись седые пряди, а в глазах, некогда полных огня, теперь жила закалённая в боях решимость и старая, как сама война, боль. — Итак, — голос Теодора прозвучал резко, нарушая гнетущее молчание. — Нападение на Пенси. Это не случайность. Это не акт личной мести Пикенса. — Это политика, — ледяным тоном произнесла Дафна, откладывая свиток. — Целенаправленная кампания. Травля, насилие… Они выискивают женщин. Магов, способных родить. Проверяют их. И если они не соответствуют их… стандартам…— она бросила быстрый, полный сочувствия взгляд на Пенси, — …или представляют угрозу, их уничтожают. Вместе с потенциальным потомством. — Бесплодие, выкидыши, мертворождённые… — прошептала Пенси, и её голос был едва слышен. — — Я слышала шепотки в Святом Мунго. Целители списывают это на стресс от войны. Но это не стресс. Это… спланированная резня. Резня ещё не рождённых. Блейз резко встал, его стул с грохотом отъехал назад. — Зачем?— его вопрос прозвучал как выстрел. — Какой смысл в убийстве младенцев? В чём логика? Они что, пытаются уничтожить всё магическое население Британии? — Возможно, они просто хотят очистить его, — мрачно предположил Теодор. — Оставить только тех, кто соответствует их идеалу. Чистокровных. Послушных. — Но тогда зачем им Гермиона? — вступила в разговор Джинни. Все взгляды устремились на неё. — Она — всё, что они ненавидят. Грязнокровка. Умнейшая ведьма своего поколения. Икона Сопротивления. Почему её не убили сразу? Почему Малфой, их новый Золотой Мальчик, по приказу Волан-де-Морта провёл над ней какой-то древний ритуал? Почему она до сих пор жива и… — Джинни замолчала, не в силах договорить. Тишина, последовавшая за её словами, была красноречивее любых доводов. Все понимали, о чём она умолчала. Слухи, ползущие из самых тёмных уголков магического мира, были слишком устойчивы, чтобы их игнорировать. Именно в этот момент из глубокой тени в углу комнаты, за пределами круга света от свечи, послышалось движение. Медленное, тягучее, как всплывающий из глубин труп. Из мрака вышел Северус Снейп. Его чёрные одежды сливались с темнотой, а лицо, истощённое и испещрённое новыми морщинами, казалось высеченным из старого воска. — Потому что, мисс Уизли, — его голос, низкий и безжизненный, заполнил комнату, заставляя Пенси невольно съёжиться, — вы ищете логику безумца, применяя мерки рационального человека. Вы ошибаетесь. Он приблизился к столу, и его длинные, бледные пальцы легли на край столешницы. — Волан-де-Морт не заинтересован в сохранении магической расы в её нынешнем виде. И уж тем более — в её «очищении». Снейп обвёл собравшихся своим чёрным, пронзительным взглядом, заставляя каждого почувствовать себя учеником на самом страшном в его жизни уроке. — Он не собирается править миром, каким мы его знаем. Он намерен его пересоздать. Вырвать с корнем и построить заново. И для этого ему нужен новый фундамент. Он сделал паузу, позволяя этим словам повиснуть в воздухе. — Кампания, о которой вы говорите… уничтожение определённых беременностей… это не геноцид. Это садоводство. Он выпалывает сорняки. Убирает с грядки те ростки, которые не соответствуют его замыслу. Он готовит почву. — Какую почву? — выдохнул Теодор, его ум уже начал выстраивать чудовищную картину. — Для нового вида, — безжалостно продолжил Снейп. — Он изучал самые тёмные, самые запретные ритуалы. Ритуалы, уходящие корнями во времена, когда магия была дикой силой, а не набором заклинаний в учебниках. Он пришёл к выводу, что чистокровность — это миф. Тупик. Вырождение. А сила, рождённая в мугродьях… слишком непредсказуема, слишком хаотична. — Что же ему нужно? — спросила Дафна, и в её голосе впервые прозвучала трещина. — Контролируемый гибрид, — ответил Снегг. — Существо, в котором будут насильно, с помощью древнейшей магии, соединены две противоборствующие силы. Несгибаемая, дисциплинированная мощь чистой крови… и дикая, необузданная, живучая сила магглорождённой волшебницы. Сила, рождённая в противостоянии, в конфликте. Сила, которая не будет ни тем, ни другим, а чем-то третьим. Превосходящим и то, и другое. Комната замерла. Камень выпал из ослабевших пальцев Теодора и с глухим стуком покатился по столу. — Ребёнок, — прошептала Джинни, и её лицо вытянулось от ужаса. — Он хочет создать… ребёнка. От Драко и Гермионы. Снейп медленно кивнул, и его движение было похоже на взмах косы. — Именно. Ритуал, который провёл Малфой, был не просто актом оплодотворения. Это был акт алхимического синтеза. Запечатывания двух враждующих природ в одном сосуде. В одном теле.» — Но… зачем? — голос Блейза сорвался. — Чтобы воспитать нового, сверхмощного Пожирателя? — Нет, Забини, — Снейп покачал головой, и в его глазах вспыхнула искра чего-то, что могло быть либо ужасом, либо… странным, извращённым восхищением. — Это было бы слишком мелко. Слишком… по-человечески. Волан-де-Морт, создавший себя заново через расщепление души, видит в этом ребёнке не преемника. Не сына. Он снова сделал паузу, и на этот раз его голос приобрёл металлический, зловещий оттенок. — Он видит в нём совершенное орудие. Живое заклинание. Вместилище силы, которое не будет обременено человеческими слабостями, моралью или привязанностями. Оно будет бессмертно не благодаря крестражам, а по самой своей природе. Оно будет обладать силой, превосходящей любого мага, потому что его магия будет не заученной, а врождённой, как дыхание. И он, Волан-де-Морт, будет тем, кто держит поводок. Тот, кто контролирует это оружие. — Бог, — охрипшим шёптом произнесла Пенси, глядя на Снейпа с немым ужасом. — Он хочет создать бога. Чтобы править всем. — Чтобы уничтожить всё, что не вписывается в его новый мир, — мрачно поправил её Снейп. — Старые магические семьи, магглорождённые… все вы — лишь брак, подлежащий переплавке. А это дитя… этот новый Адам… станет тем молотом, что разобьёт старые скрижали. Гермиона Грейнджер — не пленница. Она — инкубатор. Избранная за свою силу и стойкость, которые должны стать частью этого… существа. Малфой — донор необходимых генетических и магических компонентов. А их ребёнок… Он не договорил. Ему не нужно было. В комнате воцарилась гробовая тишина, нарушаемая лишь прерывистым дыханием Пенси и потрескиванием углей в камине. Стратегии, планы, попытки понять логику врага — всё это рассыпалось в прах перед чудовищным масштабом замысла Тёмного Лорда. Они готовились к войне за будущее, а Волан-де-Морт уже проектировал это будущее с нуля, используя жизни их друзей как расходный материал. Теодор медленно поднял голову. Его глаза, полные холодного огня, встретились со взглядом Снейпа. — Где она? Снейп замер на мгновение. — Малфой-мэнор. Под усиленной охраной. Он не выпустит её до самых родов. — Тогда мы не будем штурмовать мэнор, — тихо сказал Теодор, и его слова прозвучали как приговор. — Мы уничтожим его проект. До того, как он родится. Взгляд его скользнул по лицам союзников — по шокированной Джинни, по мрачному Блейзу, по бледной Дафне, по испуганной Пенси. — Мы убьём ребёнка Гермионы.

***

Комната в Малфой-мэноре была красивой тюрьмой. Шелковые обои, камин из чёрного мрамора, кресла с позолотой — но на окнах решётки, сплетённые из магии, а не из металла, и дверь никогда не запиралась, потому что не было места, куда она могла бы сбежать. Гермиона сидела за туалетным столиком из слоновой кости, механически проводя через волосы серебряной щёткой. Каждое движение отдавалось в тишине, ритмичное и меланхоличное, как маятник в пустоте. В её жизни теперь было мало определённостей, но этот вечерний ритуал был одной из них. Привести в порядок мысли, пока она расчёсывает волосы. Попытаться ощутить себя собой, а не сосудом, не инкубатором, не призраком в позолоченных покоях. Дверь открылась без стука. Она узнала его шаги — лёгкие, уверенные, владеющие этим пространством так же бесспорно, как и ею. Она не обернулась, продолжая смотреть на своё отражение в зеркале. На свои глаза, в которых притушился былой огонь, на лицо, ставшее более острым, на едва заметную линию напряжения у губ. Драко остановился позади неё. Его отражение в зеркале было размытым, как видение — бледное лицо, светлые волосы, тёмная одежда, сливающаяся с полумраком комнаты. Его взгляд в зеркале встретился с её взглядом. Ни слова не было произнесено. Он медленно протянул руку. Его пальцы, длинные и ухоженные, коснулись её волос. Не как любовник. Не как хозяин. Скорее, как коллекционер, проверяющий качество шёлка. Щётка выпала из её ослабевших пальцев с тихим стуком. Он провёл рукой по её прядям, от макушки до кончиков, едва касаясь кожи головы. Это прикосновение было парадоксом — одновременно безжизненным и интимным, лишённым нежности, но полным странного, почти клинического внимания. Он не смотрел на неё, а изучал. Искал признаки изменений, стресса, увядания? Или просто подтверждал своё владение? Гермиона замерла, превратившись в статую. Её дыхание застряло в горле. Ненависть, страх, отвращение — всё это поднялось в ней кислой волной. Но поверх этого — леденящее душу понимание. Это было частью ритуала. Частью его контроля. Частью того, что должно было сломить её дух и превратить в послушный инструмент. Он сделал ещё один пасс рукой, позволил тёмным вьющимся прядям соскользнуть сквозь его пальцы, как воду. Затем, так же внезапно, как и появился, он убрал руку. Его отражение в зеркале оставалось бесстрастным. Ни намёка на улыбку, ни тени сожаления. Он развернулся и вышел. Дверь закрылась за ним с тихим, но окончательным щелчком. Гермиона осталась сидеть, глядя в зеркало на свою руку, всё ещё замершую в воздухе, где секунду назад была щётка. Место, где касались его пальцы, горело, как от ожога. Но самое ужасное было не в этом. Самое ужасное было в том, что в глубине её измученной души, в том осколке, что ещё помнил девушку с растрёпанными волосами и книгой в руках, это прикосновение… это молчаливое, лишённое страсти поглаживание… было единственным проявлением чего-то, что хоть отдалённо напоминало человеческий контакт в её новой, ледяной реальности. И в этом осознании заключалась самая изощрённая пытка.

***

Лунный свет, бледный и холодный, струился сквозь магические решётки на окне, рассекая бархатную тьму спальни. Гермиона лежала без сна, её ладони лежали на едва округлившемся животе, будто пытаясь защитить, укрыть то, что пряталось внутри. Это был её якорь и её крест. Её единственная реальность в этом золотом заточении. Воздух в комнате, всегда неподвижный и спёртый, вдруг колыхнулся. Пламя единственной свечи на прикроватном столике дрогнуло, отбросив на стены пляшущие, искажённые тени. Пахнуло старым камнем, пылью веков и чем-то неуловимо грустным — запахом утраты. И тогда он материализовался. Не резко, а проступил из полумрака, как проявление на мокрой от дождя стене. Это был не Кровавый Барон и не Серая Дама. Этот призрак был ей незнаком. Его одежды были старомодными, потрёпанными, а лицо — бледным пятном с тёмными впадинами вместо глаз. Он парил в нескольких футах от кровати, и от него веяло такой ледяной скорбью, что Гермиона инстинктивно прижала руки к животу плотнее. Он не произносил её имени. Не было ни звука. Но слова, тихие и ясные, как укол иглы, возникли прямо в её сознании, обходя уши, вгрызаясь прямиком в разум. — Осторожно, девочка… Голос был шелестом опавших листьев, скрипом ветки на ветру. В нём не было ни угрозы, ни злобы. Лишь усталое, древнее предостережение. Гермиона замерла, не в силах пошевелиться, её сердце заколотилось где-то в горле. Она не чувствовала страха перед призраком — её страх был куда более приземлённым и страшным. — Они хотят убить его. Слова повисли в морозном воздухе. Не «тебя». «Его». Ледяная волна прокатилась по её жилам, сменившись адским жаром. Её пальцы впились в ткань ночной рубашки. Ребёнок. Они хотят убить её ребёнка. — Кто? — её собственный голос прозвучал хриплым шёпотом, разорвав давящую тишину. Призрак медленно покачал головой, и его очертания на мгновение поплыли, как дым. — Те, кого ты считаешь своими… И те, кого считаешь врагами… Для них он — угроза. Грех. Ошибка. Орудие. Для всех… кроме тебя. Её разум, всегда такой быстрый, лихорадочно заработал. Пожиратели? Нет, Волан-де-Морт хотел этого ребёнка, он был частью его плана. Значит… Значит, это её? Друзья? Орден Феникса? Они узнали. Они поняли, что она носит в себе. И для них это не дитя, а чудовище. Орудие Тёмного Лорда, которое нельзя позволить родиться. Горькая, едкая жёлчь подкатила к горлу. Она была заложницей у одних и мишенью — для других. Её ребёнка хотели уничтожить все. Призрак начал медленно таять, растворяться в темноте, как последнее воспоминание. — Они уже близко… Охраняй его свет… Он — единственное, что имеет значение теперь… С этими словами, произнесёнными уже как далёкое эхо, призрак исчез. Свеча перестала дрожать. Воздух снова стал тяжёлым и неподвижным. Но что-то в комнате изменилось безвозвратно. Гермиона медленно села на кровати. Её руки сомкнулись на животе в плотный, защитный замок. В её глазах, всего несколько минут назад наполненных тоской и покорностью, вспыхнул знакомый, острый, как клинок, огонь. Огонь битвы при Хогвартсе, огонь, с которым она шла на дракона и в Запретный лес. Страх никуда не ушёл. Он был тут, холодный и липкий. Но теперь он был не парализующим, а мобилизующим. Он превращался в ярость. В решимость. Они хотели убить её ребёнка. Волан-де-Морт, который видел в нём инструмент. Её бывшие друзья, которые видели в нём угрозу. Значит, она будет его щитом. Его единственным защитником в этом мире, который отверг его ещё до рождения. Она больше не была пленницей. Не была жертвой. Она стала крепостью. Матерью-волчицей, окружённой со всех сторон врагами. И крепость готовилась к осаде.

***

Они сделали свою последнюю ставку. Собрали последние жалкие остатки того, что когда-то гордо именовалось Орденом Феникса. Старые волшебники, чьи бороды тронула седина, несколько молодых выпускников Хогвартса с глазами, полными слепого фанатизма. Они вышли на него на развалинах того, что когда-то было Косым переулком. Их последний оплот. Их могила. Драко Малфой стоял посреди руин, и его чёрные одежды не шелохнулись на ледяном ветру. Он не нуждался в мантии, чтобы быть владыкой. Его власть исходила от него самого — холодная, безжалостная, как обнажённый клинок. В руке он держал не палочку, а саму Тьму, сгустившуюся в осязаемую форму — чёрный шиповидный кристалл, испускавший лёгкое фиолетовое свечение. — Жалкие трусы, — его голос был не громким. Он был тихим, но он прорезал вой ветра и отдался в ушах каждого нападавшего, словно удар хлыста. — Вы прятались все эти месяцы, как тараканы. И вот, наконец, выползли умирать. Один из старых волшебников, Элфиас Догж, с криком — За Дамблдора! — выпустил в него столп алого огня. Драко даже не пошевелился. Пламя коснулось невидимого барьера в паре дюймов от его груди и рассеялось с тихим шипением, как капля воды на раскалённой сковороде. — Дамблдор мёртв, старик, — равнодушно констатировал Драко. — И ваша вера тоже. Он поднял руку с кристаллом. Чёрная энергия вырвалась из него не вспышкой, а струёй — тонкой, как паутина, и смертоносной, как яд гадюки. Она пронзила щит Доджа, не замедлившись, и впилась ему в грудь. Старик не вскрикнул. Он просто замер, его глаза расширились от ужаса, а затем почернели, словно залитые чернилами. Он рухнул на колени, а потом на землю, рассыпаясь в облако чёрного пепла, которое тут же развеял ветер. Хор отчаянных криков и заклинаний обрушился на Драко. Ослепляющие стробоскопы света, режущие заклятья, попытки трансфигурации. Он парировал их всё тем же лёгким движением кристалла. Чёрные щиты поглощали атаки, как бездонные колодцы. Он не защищался. Он позволял им тратить силы, наблюдая за их агонией с холодным, почти скучающим любопытством. Одна из молодых волшебниц, пытаясь обойти его с фланга, попыталась применить заклятье Невидимости. Драко усмехнулся — короткий, беззвучный смешок. — Глупость, — прошептал он. Он даже не посмотрел в её сторону. Тень у его ног ожила, удлинилась и метнулась к ней, как копьё. Девичий крик, полный ужаса и боли, был резко прерван. Когда тень отползла, на камнях осталось лишь мокрое пятно. Он начал двигаться. Медленно, неспешно, как жнец, идущий по полю. Каждый шаг был казнью. Он указывал кристаллом на одного за другим. Молодой волшебник, пытавшийся призвать Патронуса, задохнулся, когда тёмная энергия сжала его лёгкие в комок чёрного льда. Другая, кричавшая проклятия, вдруг замолкла, когда её собственное заклятье развернулось против неё, заставив её кости вывернуться наружу с противным хрустом. Он не злился. Не испытывал ненависти. Это была работа. Санитарная обработка. Уничтожение вредителей. Последний из них, юноша, почти мальчик, уронил палочку и поднял руки, рыдая. — Пожалуйста…пожалуйста, не надо… Драко остановился перед ним, его бесстрастное лицо склонилось набок. — Почему? — спросил он с искренним любопытством. — Ты пришёл сюда убить меня. Ты принял решение. Почему теперь ты просишь пощады, когда проиграл? Мальчик не смог ответить, его тело сотрясали рыдания. — Слабость, — заключил Драко. Он дотронулся кончиком кристалла до его лба. Юноша не умер. Он просто… потух. Свет в его глазах погас, разум обратился в пыль. Он остался стоять на коленях, пустой сосуд, с беззубой улыбкой искажающей лицо. Ветер гулял по опустевшим руинам, завывая отчуждённую похоронную песнь. Драко окинул взглядом поле боя — пепел, искажённые тела, пустой взгляд последней жертвы. Никакого триумфа. Никакого удовлетворения. Лишь пустота. Он повернулся и ушёл в сгущающиеся сумерки, оставив за собой лишь тишину и всепоглощающую Тьму. Последние искры Света были потушены. Теперь мир принадлежал ему. И он был до одури скучным

***

Запах гари, озона и сожжённой плоти висел в воздухе старого склада в Косом переулке, как тяжёлое завещело. Три тела в чёрных мантиях лежали в неестественных позах среди развороченных ящиков и обломков мебели. Последние отсветки зелёного и красного света догорали на стенах. Теодор Нотт, опираясь на колено, переводил дыхание. Его одежда была в пыли, на скуле краснела ссадина, но его руки были твёрды, а взгляд — холоден и ясен. Он протёрл лезвие своей палочки о плащ ближайшего пожирателя, счищая воображаемую грязь, и медленно поднялся. Блейз Забини, прислонившись к дверному косяку, с мрачным удовлетворением осматривал результаты их работы. Он поймал взгляд Теодора, и в его глазах мелькнуло что-то, отдалённо напоминающее усталую усмешку. — Неплохо поработали, — прокомментировал Блейз, его голос был слегка хриплым от напряжения. — Для пары изгоев-затворников. Теодор фыркнул, подходя к нему. Он бросил взгляд на дверь, словно ожидая, что сейчас ворвутся новые враги. — Блейз, — начал он с преувеличенной задумчивостью, подбирая слова. — Как думаешь, а Малфой нас убьёт за это? Он произнёс это с таким мёртвым, почти бюрократическим сарказмом, словно спрашивал не о своей возможной смерти, а о вероятности дождя на выходных. Блейз медленно перевёл взгляд с тел на Теодора. Он поднял одну бровь, изображая глубокомысленное раздумье. — Хм. Сложный вопрос, Нотт. С одной стороны, — он жестом указал на разбросанные трупы, — мы только что тонко и артистично уменьшили количество его верных псов. Возможно, он оценит нашу инициативу по… оптимизации кадрового состава. — Верно, — кивнул Теодор, сложив руки на груди. — Мы проявили несанкционированную предприимчивость. Своего рода… корпоративный саботаж во благо компании. — Именно, — поддержал Блейз. — С другой стороны, он всегда был дотошным педантом в вопросах субординации. Может счесть, что мы превысили полномочия. Влезли не в своё дело. — А наше дело сейчас — сидеть тихо в своих норах и не отсвечивать, пока Он строит свой новый прекрасный мир, — с лёгкостью заключил Теодор. — Такова наша скромная роль в великом замысле, — вздохнул Блейз, с наигранной печалью глядя на потолок. — Быть расходным материалом с амбициями. Они помолчали пару секунд, наслаждаясь мрачной абсурдностью своего положения. — Знаешь, что? — Блейз снова посмотрел на Теодора, и в его глазах на этот раз вспыхнул острый, опасный блеск. — Думаю, шансы пятьдесят на пятьдесят. Либо убьёт, либо просто попытается стереть в порошок. Всё зависит от настроения. Теодор медленно кивнул, на его губах играла такая же ядовитая, безрадостная улыбка. — Что ж, — он пожал плечами. — Пока он решает, убивать нас или просто казнить, у нас есть отличный повод продолжить нашу несанкционированную деятельность. Насколько я понимаю, мёртвые пожиратели вызывают у него меньшее раздражение, чем живые и неуправляемые союзники. — Логично, — Блейз оттолкнулся от косяка и выпрямился. — Тогда предлагаю не разочаровывать нашего Верховного Правителя. Устроим ему ещё немного… тишины и покоя. Он сделал элегантный жест рукой по направлению к выходу, приглашая Теодора пройти первым. — После тебя, «расходный материал», — с сарказмом сказал Теодор. — Только если ты — «союзник, вызывающий раздражение», — парировал Блейз. И они вышли в охваченный тьмой переулок, оставив за собой мёртвых стражей нового порядка — две тени, отбрасываемые пламенем, которое они сами и разожгли.