Верховный правитель.

Склеп под Заброшенным особняком Блэков в этот раз казался не штабом, а исповедальней. Воздух был неподвижен и тяжёл, как свинец. В нём пахло не порохом и травами, а страхом и отчаянием. Гермиона сидела на краю грубой скамьи, её плечи были ссутулены, а руки сжаты в белых костяшках на коленях. Она не плакала. Слёзы, казалось, высохли в ней много недель назад, оставив после себя лишь выжженную пустыню. Рядом с ней, прямая и незыблемая, как скала, сидела Астория Гринграсс. Её присутствие было молчаливой поддержкой, якорем в бушующем море хаоса, что поглотил жизнь Гермионы. Именно Астория, рискуя всем, нашла способ вытащить её из Малфой-мэнора на несколько часов — под предлогом «магического обследования», которое должно было пройти под наблюдением Северуса Снегга. И вот он вошёл. Не как призрак, а как воплощение самой суровой реальности. Его чёрные одежды сливались с тенями склепа, а лицо было бледным и невыразительным, как надгробная плита. — Мисс Гринграсс, — его низкий голос был лишён каких-либо эмоций, лишь лёгкая усталость висела в нём, как пыль на старых книгах. Он кивнул Астории, затем его тёмный, пронзительный взгляд упал на Гермиону. — Мисс Грейнджер. Гермиона не подняла на него глаз. Она смотрела на свои руки, на тонкую серебряную нить шрама на тыльной стороне ладони — память от Букли. Ещё одна рана. Ещё одна боль. — Мы располагаем ограниченным количеством времени, — начал Снегг, останавливаясь перед ними. Он не предлагал сесть. Это не была беседа. Это был военный совет, посвящённый самому личному из всех сражений. — Информация, которой я с вами поделюсь, не подлежит обсуждению. Это факт. Он сделал паузу, давая ей подготовиться. — Ребёнок, которого вы носите, является ключевым элементом плана Тёмного Лорда. Его цель — не просто создание наследника. Его цель — создание орудия. Существа, лишённого воли, души, какой-либо человечности. Сосуда для силы, которым он будет управлять. Воспитание, которое ему уготовано… это не воспитание. Это процесс ковки. Где его разум будет сломлен, а магия — извращена до неузнаваемости. Каждое его слово падало на Гермиону, как удар молота. Она знала это. Слышала от призрака. Но услышать это из уст Снегга, с его леденящей беспристрастностью, было всё равно что увидеть приговор, напечатанный на официальном бланке. — Он никогда не будет вашим сыном, мисс Грейнджер, — продолжил Снегг, и его голос приобрёл металлический отзвук. — Он будет принадлежать ему. С первой секунды своей жизни. Он станет тем, против чего вы сражались всю свою сознательную жизнь. Он станет воплощением всего, что вы ненавидите. Астория тихо положила свою руку поверх сжатых кулаков Гермионы. Тёплое, живое прикосновение. — Существует… альтернатива, — Снегг произнёс это слово с крайней осторожностью, как будто оно было ядовитым. — Не спасти его. Спасти саму идею того, кем он мог бы стать. Пощадить его от той участи, что ему уготована. Гермиона наконец подняла голову. Её глаза, огромные и полые, встретились со взглядом Снегга. — Вы предлагаете мне его убить,— её голос был беззвучным шёпотом, но в нём не было вопроса. Это был констатация факта. — Я предлагаю вам предотвратить создание монстра, — холодно парировал Снегг. — Я предлагаю вам лишить Волан-де-Морта его величайшего оружия. Я предлагаю вам акт милосердия по отношению к существу, которое никогда не познает, что такое милосердие. В комнате повисла тишина. Гермиона смотрела сквозь Снегга, словно видя призрачные образы будущего: мальчик с её глазами и волосами Малфоя, стоящий рядом с Волан-де-Мортом. Машина смерти, созданная из её плоти. Она думала о Гарри. О Роне. О всех, кто погиб, сражаясь против Тьмы. Она думала о том, что её ребёнок станет тем, кто будет сеять смерть среди новых поколений. Это был не выбор между жизнью и смертью. Это был выбор между вечными муками в качестве орудия зла… и небытием. Она медленно выдохнула. Воздух вышел из её лёгких с тихим, сдавленным звуком, словно это был её последний вздох. — Я понимаю, — прошептала она. Снегг не двигался, ожидая. Гермиона закрыла глаза. Она представила не толчки в животе, которых ещё не чувствовала, а теплое, маленькое тельце на груди. Она представила смех. Она представила свет в глазах. И она представила, как этот свет гаснет, замещаясь пустотой и холодной жестокостью. Она открыла глаза. В них не было ни огня, ни надежды. Лишь бесконечная, бездонная пустота принятого решения. — Я согласна. Два слова. Тихие, ровные, лишённые всякой интонации. Два слова, которые перечёркивали будущее. Астория сжала её руку так сильно, что кости заболели. Её собственные глаза блестели от непролитых слёз. Снегг кивнул, один раз, коротко и деловито. — Процедура займёт не более часа. Всё будет готово к вашему возвращению в мэнор. Никто не узнает. Он развернулся, чтобы уйти, дать им моменту прощания с тем, чего никогда не будет. Гермиона сидела неподвижно, глядя в пустоту. Она только что подписала смертный приговор своему ребёнку. И в тишине склепа ей показалось, что она только что совершила своё первое настоящее убийство. И жертвой стала часть её самой.

***

Кабинет Драко Малфоя в новом Министерстве Магии более походил на тронный зал. Всё здесь было выдержано в стиле холодного ар-деко: чёрный полированный мрамор, хромированные детали, огромное окно, позади которого лежал покорённый Лондон. Сам Драко стоял у этого окна, его профиль был отточенным и безжалостным, как лезвие. Он был не просто министром. Он был воплощением нового порядка. Тихий стук в дверь нарушил тишину. — Войди,— не оборачиваясь, бросил Драко. Дверь открылась, пропуская Теодора Нотта. Он вошел с почтительной, но не раболепной осанкой. В его руках был свиток старомодного пергамента. — Верховный Правитель, — ровным тоном произнес Тео, останавливаясь на почтительном расстоянии. Драко наконец повернулся. Его бледно-серые глаза, лишённые былой насмешливости, теперь были похожи на два осколка льда. Они оценивали, взвешивали, вычисляли риски. — Нотт.Докладывай. — Отчет по конфискациям в библиотеке Боргов, — Тео протянул свиток. — Ничего существенного. Большинство трудов по алхимии оказались примитивными подделками. Драко молча взял свиток, даже не глядя на него, и отложил в сторону. Его внимание было полностью сконцентрировано на Теодоре. — Ты пришёл не из-за отчета. Это не был вопрос. Тео позволил себе легкую, едва заметную улыбку. — Проницательно,как всегда. Я наткнулся на кое-что… любопытное. Вспомнил о ваших изысканиях в области усиления магического потенциала. Он сделал паузу, выбирая слова с ювелирной точностью. — Вы,конечно, помните труды старого алхимика Годрика Горта? Того самого, что утверждал, будто магическая сила — это не статичная величина, а река, чье течение можно… перенаправить и усилить. Драко не шелохнулся, но в его взгляде вспыхнула слабая искра интереса. Он ненавидел, когда ему льстили напрямую. Но намёк на то, что он способен оценить нечто сложное и эзотерическое… это был верный путь. — Горт был шарлатаном, — холодно заметил Драко. — Безусловно, — тут же согласился Тео. — В большинстве своих заявлений. Однако… в его черновиках, тех, что не предназначались для чужих глаз, я обнаружил упоминание об одном весьма специфическом артефакте. Не крестраже, нет. Нечто более… утонченное. Он подошёл чуть ближе, понизив голос до доверительного, почти заговорщицкого тона. — Он называл его «Пламенем Феникса». Горт считал, что это не просто артефакт, а некий… катализатор. Он не добавляет силы извне. Он… раскрывает скрытый потенциал носителя. По его теориям — в геометрической прогрессии. Представьте, ваша собственная магия, но… умноженная. Драко медленно прошел к своему креслу и сел, не сводя с Тео взгляда. — Миф.Сказка для неудачников, ищущих лёгких путей. — Совершенно верно, — снова кивнул Тео, играя в его игру. — И я бы не стал утруждать вас этим, если бы не одна деталь. Согласно его заметкам, «Пламя» не просто усиливает силу. Оно… очищает её. Делает более податливой для воли носителя. Представьте не просто более мощный залп «Авада Кедавра». А представьте заклинание, которое можно сфокусировать в луч тоньше волоса, способный прошить гору. Или, наоборот, рассеять на площадь в квадратную милю, не теряя при этом своей силы. Контроль, Верховный Правитель. Абсолютный и безраздельный контроль. Он умолк, позволив Драко переварить эту мысль. Идея не просто грубой силы, но тотального контроля над ней — это была именно та приманка, на которую мог клюнуть Драко. — И где же, по мнению этого шарлатана, находится сия диковинка?— спросил Драко, и в его голосе прозвучала лёгкая, почти неуловимая нотка любопытства. Тео развёл руками, изображая лёгкое сожаление. — Координат нет. Лишь намёк на то, что оно скрыто в месте, «где тень пала на светлую обитель, и пепел смешался со слезами». Поэтичный бред, конечно. Но… учитывая ваши уникальные ресурсы и проницательность, если кто-то и сможет отделить зёрна от плевел, так это вы. Я счёл своим долгом просто… поделиться курьёзной информацией. Вдруг в ней скрыта крупица истины. Теодор отступил на шаг, давая понять, что сказал всё, что хотел. Он не просил, не предлагал. Он лишь аккуратно подбросил идею в плодородную почву амбиций Драко. Драко откинулся на спинку кресла, его пальцы постукивали по подлокотнику. — «Пламя Феникса»…— протянул он задумчиво. — Слишком пафосное название. Если оно и существует, то будет переименовано. Тео почтительно склонил голову. — Безусловно.Оно должно носить имя того, кто сумеет его обуздать. — Можешь идти, Нотт, — Драко снова повернулся к окну, его взгляд был устремлён вдаль, но видел он уже не Лондон, а призрачные очертания артефакта, способного удвоить его и без того огромную силу. Тео вышел, закрыв за собой дверь без единого звука. В коридоре, в безопасности от посторонних глаз, на его лице на мгновение мелькнула тень удовлетворения. Приманка была проглочена. Оставалось лишь ждать, когда акула клюнет и поплывёт в нужном направлении — прямо в расставленные сети. Воздух в личных покоях Драко был ледяным, несмотря на пышущий жаром камин. Он стоял, спиной к двери, когда та отворилась, пропуская Гермиону и Асторию. Гермиона вошла первой — бледная, как полотно, с темными тенями под глазами, но с неожиданно прямым позвоночником. Её походка была медленной, осторожной, будто она несла в себе хрустальную вазу, которая уже треснула. За ней, как тень, следовала Астория, её лицо было маской спокойствия, но пальцы слегка подрагивали, сжимая складки платья. Драко не обернулся. — Ну что,моя дорогая супруга? — его голос был тихим, обволакивающим, как ядовитый газ. — Надеюсь, целители подтвердили, что с моим наследником всё в порядке? Гермиона не ответила. Она остановилась посреди комнаты, её молчание было громче любого крика. И тогда заговорила Астория. Её голос, обычно мелодичный, прозвучал чётко и ровно, разрезая тяжёлое молчание. — Верховный Правитель.Процедура проведена. Беременность прервана. Словно щелчок взведённого курка. Драко замер. Казалось, сама комната перестала дышать. Затем он медленно, очень медленно повернулся. На его лице не было ни ярости, ни потрясения. Оно было пустым. И от этого — в тысячу раз страшнее. Его взгляд, острый как бритва, скользнул по Гермионе, будто фиксируя факт её существования как досадной помехи, и впился в Асторию. — Повтори, — выдавил он без единой интонации. Астория не дрогнула. — Гермиона сделала аборт. Твоего наследника больше нет. Это было всё, что было нужно. Движение Драко было столь стремительным, что глаз едва успел его уловить. Он не использовал палочку. Это было не магией. Это было чистейшим, животным насилием. Его рука, сжатая в кулак, со всей силы обрушилась на лицо Астории. Хруст кости прозвучал оглушительно громко в тишине комнаты. Астория с глухим стоном отлетела к стене и рухнула на пол. Кровь ручьём хлынула у нее из носа, заливая изумрудный шелк её платья. Но Драко не остановился. Его ярость, холодная и безжалостная, требовала выхода. Он наклонился над ней, его изящные руки превратились в кандалы, впиваясь в её плечи, тряся её, швыряя о стену снова и снова, сопровождая это тихим, шипящим монологом, каждое слово которого было отточенным клинком. — Нищая… вырожденная… тварь!.. Ты… смела… ВЫСМЕЛИТЬ… мою волю?!.. МОЙ ПЛАН?!.. Гермиона стояла неподвижно, как вкопанная. Каждый удар, каждый звук, каждое хриплое всхлипывание Астории отзывались в ней физической болью. Она видела, как темнеет и распухает лицо её подруги, как её сознание затуманивается от боли. И самый страшный удар был не физический. Им было осознание: это из-за меня. Это всё из-за меня. Наконец, Драко отшвырнул от себя полубесчувственное тело Астории. Он выпрямился, его одежда была в беспорядке, на безупречных кастетах алели капли крови. Его дыхание было ровным, но в глазах бушевала буря всепоглощающей ненависти. Он вытер руку о своё манто, как будто прикасался к чему-то отвратительному. — Я убью тебя за это, Гринграсс, — прошипел он, и в этих словах не было эмоций, лишь констатация будущего факта. — Медленно. Изощрённо. Но позже. Его взгляд, налитый кровью, медленно, с невозмутимым ужасом, переполз на Гермиону. — А сейчас…»— он сделал шаг в её сторону, и всё её мужество, вся её решимость рассыпались в прах перед этой первобытной угрозой. — Сейчас я займусь тобой, моя дорогая жена. Я покажу тебе, какова цена за предательство. Он не кричал. Он не метал молнии. Он просто шёл на неё, а от него исходила такая волна абсолютной, нечеловеческой ярости, что Гермиона инстинктивно отступила, натыкаясь на спинку кресла. В его глазах она увидела не человека, а саму Смерть. И поняла, что ад только начинается. Гермиона слышала его шаги. Не быстрые и яростные, а медленные, размеренные, словно отмеряющие последние секунды её прежней жизни. Звук его полированных туфель по мраморному полу отдавался в тишине гулким эхом, страшнее любого заклинания. Она не могла смотреть. Не могла видеть это искажённое бешенством лицо, эти глаза, в которых не осталось ничего человеческого. Она зажмурилась, пытаясь отгородиться от надвигающегося кошмара. Внутри неё всё сжалось в тугой, болезненный комок. Она чувствовала пустоту там, где всего несколько часов назад была жизнь. И эта пустота кричала внутри неё громче любого звука. Но никакое воображение не могло подготовить её к тому, что последовало. Его пальцы, холодные и твёрдые, как сталь, впились ей в подбородок с такой силой, что её челюсть затрещала. Резкая, оглушающая боль заставила её вскрикнуть, и её веки сами собой разомкнулись. Он не просто держал её — он выламывал её лицо навстречу себе, заставляя смотреть. Его лицо было так близко, что она могла видеть каждую пору на его бледной коже, каждый крошечный сосудик в его безумных глазах. От него пахло дорогим парфюмом, холодным оружием и чем-то диким, звериным. — Я тебя уничтожу, — прошипел он. И это были не просто слова. Это было обещание. Заклинание, произнесённое на языке чистой ненависти. Его голос был тихим, хриплым, но каждый слог вонзался в неё, как отравленный клинок. В нём не было жара ярости — лишь леденящий душу холод абсолютной власти и решимости стереть её в порошок. Он не говорил, что убьёт. Смерть была бы милосердием. Уничтожить — означало стереть всё, что она собой представляла. Её волю. Её разум. Её память. Оставить от Гермионы Грейнджер лишь дрожащую, сломленную оболочку. В его глазах она прочитала этот план с пугающей ясностью. И в тот самый миг, когда страх достиг своего пика, парализуя её, где-то в самых глубинах её души, в том самом месте, что не смогли сломить ни Пожиратели, ни Долгопупс, ни сама война, тлела последняя, крошечная искра. Искра понимания. Он мог уничтожить её тело, сломать её разум. Но пока эта искра жива — он не выиграл. Но прямо сейчас, с его пальцами, впивающимися в её плоть, и с его дыханием на своём лице, эта искра казалась такой хрупкой, такой одинокой и такой безнадёжно далёкой. Его пальцы, впившиеся в её подбородок, были ледяными тисками. Боль и унижение затуманивали сознание, но где-то в глубине, под слоями страха и отчаяния, что-то шевельнулось. Вспышка. Образ. Она увидела себя. Всего несколько часов назад. Та самая Гермиона, стоящая в склепе перед Северусом Снеггом. Его чёрные, бездонные глаза, её собственное бледное, искажённое мукой лицо в отблесках свечей. И его слова, холодные и неумолимые, как приговор: —Я предлагаю вам акт милосердия... предотвратить создание монстра. Она слышала свой собственный голос, тихий и разбитый, говорящий: — Я согласна. Но потом... потом был коридор. Холодный камень под ногами. И Астория, смотрящая на неё с тревогой. И этот внезапный, всепоглощающий ураган внутри. Не ярость. Не ненависть. А пронзительное, животное, абсолютное знание. Она остановилась, схватившись за холодную стену, и её тело содрогнулось не от рыданий, а от этого осознания. — Нет. Этот шёпот вырвался из её губ без её воли. Он был хриплым, поломанным, но в нём была сталь. Астория тут же оказалась рядом. — Гермиона? Что случилось? Она повернулась к подруге, и её глаза, ещё несколько секунд назад пустые, горели лихорадочным, почти безумным огнём. — Я не могу. Я не могу его убить. Она выпрямилась, отбрасывая со своих плеч невидимую тяжесть. Пустота в животе вдруг наполнилась не скорбью, а яростной, защищающей силой. — Убить его... это значит стать убийцей. Стать таким же, как они. А я... Она посмотрела на Асторию, и в её взгляде читалось что-то древнее, первобытное, неподвластное логике Снегга или амбициям Волан-де-Морта. — ...а я его мать. И вот сейчас, под сокрушающей хваткой Драко, с его дыханием, полным ненависти, это воспоминание вернулось к ней, как удар хлыста. Оно не принесло утешения. Оно принесло ужасающую ясность. Она не спасла себя, приняв это решение. Она подписала себе и своему ребёнку смертный приговор другим, куда более страшным способом. Её губы дрогнули. Слёзы, наконец, вырвались наружу, но это были не слёзы страха. Это были слёзы яростного, отчаянного материнства. — Я... я не могла, — прошипела она, её голос был сорванным, хриплым, едва слышным под его давящей рукой. Она смотрела прямо в его безумные глаза, больше не отводя взгляда. — Я не убила его. Убить его... значит стать убийцей. А я не убийца... Она сделала крошечную, почти незаметную паузу, набирая воздух в лёгкие для самого главного признания, которое могло стать для неё последним. — Я его мать. Эти слова повисли в воздухе между ними. Тихий, жалкий, но несгибаемый акт неповиновения. Он не спасёт её. Он, вероятно, лишь сильнее разозлит его. Но в этот момент Гермиона поняла — даже если он уничтожит её тело, он не сможет отнять у неё эту истину. Она была матерью, защищающей своего ребёнка. И в мире, который сошёл с ума, это была единственная правда, которая имела значение.