Верховный правитель.

      Пещера встретила их ледяным, неестественным молчанием. Воздух внутри был густым и тяжёлым, им было трудно дышать, а от стен исходил тусклый, фосфоресцирующий свет, который не рассеивал тьму, а лишь подчёркивал её глубину. Магия здесь была осязаемой — древней, дикой и абсолютно чуждой.       Волан-де-Морт шёл впереди, его худая фигура казалась ещё более призрачной в призрачном сиянии пещеры. Его красные глаза жадно впитывали каждую деталь, каждую трещину в камне. Он чувствовал это — могущественную, дремлющую силу, обещание абсолютного превосходства. Жажда затмила всё: осторожность, подозрительность, всё, что делало его таким опасным.       — Здесь, — прошипел он, останавливаясь перед огромным, чёрным как смоль озером в центре пещеры. Вода была неподвижной и гладкой, как полированный обсидиан. — Сила исходит отсюда.       Драко Малфой стоял чуть позади, в тени своих Пожирателей. Он не смотрел на озеро. Его взгляд скользил по стенам, по потолку, по едва заметным руническим знакам, которые он приказал нанести своим людям за несколько дней до этого. Он не чувствовал обещанного усиления. Он чувствовал нечто иное — тихий, нарастающий гул, похожий на жужжание разъярённого шершня. Инстинкт, тот самый, что не раз спасал ему жизнь, кричал об опасности.       — Мой лорд, — его голос прозвучал ровно, нарушая заворожённую тишину. — Показания скачут. Возможно, стоит провести дополнительные замеры.       Волан-де-Морт даже не обернулся.       — Трусишь,Малфой? Сила не терпит слабости.       Он протянул руку над чёрной водой, и его пальцы коснулись её поверхности. И тут же пещера взревела.       Тихий гул превратился в оглушительный рёв. Фосфоресцирующий свет на стенах вспыхнул ослепительно-белым пламенем. Руны, начертанные по приказу Драко, не усиливала магию — они были частью гигантской рунической бомбы, магического эквивалента мины замедленного действия. Они не умножали силу — они концентрировали её до критической массы и направляли в одну точку.       И этой точкой был Волан-де-Морт.       — Что это?.. — успел прошипеть Тёмный Лорд, и в его глазах впервые за долгие годы мелькнул не гнев, а чистое, животное непонимание.       Драко не стал ждать. Он метнулся назад, в узкий боковой тоннель, который заранее приметил. За ним, как тени, ринулись несколько его самых преданных Пожирателей — те, кто знал настоящую цель этой экспедиции.       Он не оглядывался. Он бежал, пригнув голову, пока за его спиной мир превращался в ад.       Ослепительная вспышка бело-зелёного света вырвалась из центра пещеры, поглощая всё на своём пути. Казалось, само пространство схлопывалось. Камень стен не плавился — он испарялся. Воздух загорелся. Грохот был таким, что Драко на мгновение оглох, почувствовав лишь давящую волну в ушах и грудной клетке.       Он добежал до выхода и, не останавливаясь, ринулся вперёд, за пределы зоны действия древнего защитного заклятья, которое он так коварно извратил. Его люди последовали за ним.       Только тогда он обернулся.       Там, где была гора, зияла гигантская воронка. Клубы пыли и магического пепла поднимались к небу, словно дым от величайшего в мире костра. От пещеры, от Пожирателей, от самого Волан-де-Морта не осталось абсолютно ничего. Ни щепки. Ни клочка мантии. Ни праха.       Он стоял на краю пропасти, его плащ развевался на ветру, поднятом взрывом. На его бесстрастном лице не было ни триумфа, ни сожаления. Был лишь холодный, безразличный расчёт.       Самый опасный хищник был мёртв. Уничтожен оружием, которое он так жаждал получить.       — Я уничтожу их.       Затем он повернулся к своим уцелевшим людям.       — Возвращаемся!

***

      Убежище под заброшенной церковью было наполнено звуком, которого не должно было быть здесь — тихими, сдавленными рыданиями. Воздух, всегда пропахший пылью и травами, теперь был горьким от слёз.       Гермиона сидела на грубом одеяле, закутавшись в плед, и её тело время от времени сотрясала мелкая дрожь. Она смотрела в одну точку, но видела не трещины на каменном полу, а широко распахнутые, теряющие жизнь глаза Астории. Она чувствовала не грубую шерсть пледа, а тёплую, липкую кровь на своих руках.       Теодор Нотт стоял на колях перед ней. Он не пытался её обнять — её оцепенение было слишком хрупким, оно могло разбиться от любого прикосновения. Вместо этого он говорил. Его голос, обычно острый и саркастичный, теперь был низким и ровным, якорем в бушующем море её горя.       — Всё кончено, Гермиона, — тихо говорил он. — Ты здесь. Девочка здесь. Вы живы.       В углу комнаты, прижавшись к стене, сидела Пэнси. Она обхватила свои колени и беззвучно плакала, слёзы ручьями текли по её бледным щекам, падая на ткань платья. Она плакала по Астории, по той хрупкой надежде, что та олицетворяла, по всем им, сломанным и израненным этой войной.       Но самая душераздирающая картина была у входа. Дафна Гринграсс стояла, выпрямившись во весь свой рост, её безупречная осанка была единственным, что не подвело её. Но её лицо, всегда такое бесстрастное и холодное, было искажено немой агонией. Она не издавала ни звука. Слёзы катились из её широко открытых глаз, оставляя мокрые дорожки на безупречной коже. Она смотрела в пустоту, сжимая в одной руке скрученный в трубочку лист пергамента — последнюю записку от сестры, переданную через верную сову.       Гермиона, услышав её беззвучные рыдания, медленно подняла голову. Её взгляд, затуманенный болью, встретился с взглядом Дафны. В её собственных глазах не было оправдания. Лишь разделённая, всепоглощающая скорбь.       — Дафна... — голос Гермионы сорвался, он был хриплым и разбитым. Она сделала паузу, сглотнула ком в горле и попробовала снова. — Она... она спасла нас.       Эти слова повисли в воздухе. Они не были утешением. Они были фактом. Горьким, невыносимым, но единственным, что у них осталось.       Дафна медленно перевела взгляд на Гермиону. Её глаза, полные слёз, блестели в полумраке. Она не кивнула. Не ответила. Но в её взгляде, помимо невыносимой боли, читалось нечто иное — понимание. Понимание того, что её сестра, её легкомысленная, весёлая сестра, в последние секунды своей жизни стала щитом. Стала героем.       Это понимание не облегчало боль. Оно делало её лишь острее. Но оно придавало ей смысл.       Пэнси подняла голову, её рыдания на мгновение стихли. Все они смотрели друг на друга — сломленные, выжившие, связанные вместе не только общей борьбой, но и общей, свежей, кровоточащей раной.       Астория была мертва. Но её жертва стала тем цементом, что навсегда скрепил их в странную, трагическую семью, собранную на обломках старого мира. И в этой тишине, нарушаемой лишь сдавленными всхлипами, рождалась новая клятва — клятва помнить. И клятва сделать так, чтобы эта жертва не была напрасной.       Воздух в подземном убежище был густым и тяжёлым, пропитанным горем за Асторию и напряжённым ожиданием. Вирджиния стояла у большого дубового стола, её пальцы бессознательно водили по шероховатой поверхности карты, но взгляд был пустым и устремлённым в никуда. В её памяти всплывали обрывки прошлого: рыжие волосы, зелёные глаза, беззаботный смех в стенах Хогвартса... всё, что было похоронено под грузом войны и потерь.       К ней тихо подошёл Блейз. Его обычная насмешливая маска куда-то исчезла, сменённая редкой, суровой серьёзностью. Он видел, как она сжимается внутри себя, как носит эту ношу в одиночку.       — Признайся ей, Джинни,» — его голос прозвучал тихо, но твёрдо, без возможности возражения. Он смотрел прямо на неё, его тёмные глаза были полны не упрёка, а своеобразной суровой поддержки.       Джинни вздрогнула, словно её ошпарили. Она оторвала взгляд от карты и посмотрела на Блейза, её собственные глаза широко распахнулись от паники.       — Я...я не могу... — она прошептала, отводя взгляд. — Не сейчас. Не после... всего этого. — Она кивнула в сторону, где Пэнси и Дафна оплакивали Асторию.       — А когда? — Блейз не отступал. Его вопрос был не грубым, а обезоруживающе прямым. — Когда станет легче? Это не случится, Джинни. Сейчас — это всё, что у нас есть. Иди.       Он мягко, но настойчиво толкнул её в сторону узкого коридора, что вёл в дальнюю часть убежища, где в небольшой комнатке, под присмотром лечебных зелий, оставался Рон.       Джинни на мгновение замерла, её сердце бешено колотилось в груди, смешивая страх с крошечной, дрожащей надеждой. Она посмотрела на Блейза, затем в сторону коридора. Глубокая, усталая дрожь пробежала по её телу.       — Ладно, — выдохнула она, и это слово было больше похоже на капитуляцию.       Словно на эшафот, она сделала первый шаг, затем второй. Каждый шаг по холодному каменному полу отдавался эхом в её душе. Она боялась того, что увидит в его глазах. Безразличие? Ненависть за все эти годы разлуки? Или, что было ещё страшнее, ту же самую боль, которую она носила в себе?       Блейз не пошёл за ней. Он остался стоять у стола, наблюдая, как её одинокая фигура растворяется в полумраке коридора. Он сделал всё, что мог. Теперь всё было между ней и тем, что осталось от человека, которого они когда-то знали.       Лицо Вирджинии всё ещё было бледным от пережитого ужаса, но в глазах горела новая, решительная искра, подошла к Гермионе.       Та сидела, всё так же закутавшись в плед, и тихо слушала, как Теодор говорит с ней ровным, успокаивающим голосом. Вирджиния коснулась её плеча.       — Гермиона, — тихо сказала она. — Пойдём со мной. Ненадолго. Там… тебе нужно кое-кого увидеть.       В её голосе была странная нота — не тревоги, а чего-то глубокого и давно забытого. Гермиона медленно подняла на неё глаза. Усталость и горе сделали её взгляд туманным. Она кивнула, больше из вежливости, и, сбросив плед, поднялась на ноги, следуя за Вирджинией в один из дальних, полуосвещённых коридоров убежища.       И тут, в тишине, глядя на спину женщины с тёмными волосами и измождённой осанкой, в памяти Гермионы что-то дрогнуло. Не образ, а ощущение. Ощущение солнца на лице в замковом дворе, вкус тыквенного сока, звук беззаботного смеха, который заглушал все тревоги юности.       Джинни.       Имя прозвучало в её сознании не как воспоминание, а как удар грома. Она замерла на месте, её глаза расширились. Она смотрела на строгую, повзрослевшую женщину перед собой, и вдруг… черты начали меняться. Исчезла суровая маска Вирджинии. Строгие линии смягчились. Тёмные волосы в её воображении вспыхнули огненно-рыжим, а на лице, обрамлённом ими, проступили милые, знакомые до слёз веснушки.       Перед ней стояла не Вирджиния. Стояла Джинни Уизли. Её подруга. Её почти сестра.       — Привет, Гермиона, — сказала Джинни. Её голос дрогнул, и в нём не было ни капли былой дерзости, лишь бездонная, копившаяся годами нежность и боль.       Больше не нужно было слов. Гермиона издала сдавленный, полурыдающий звук и шагнула вперёд. Джинни сделала то же самое.       Они обнялись посреди холодного каменного коридора, и на миг всё остальное перестало существовать. Не было войны, не было потерь, не было долгих лет разлуки и горя. Были только они — две девочки из Гриффиндора, нашедшие друг друга в аду. Гермиона вжалась лицом в плечо подруги, чувствуя, как по её щекам текут горячие, очищающие слёзы. Джинни крепко держала её, её собственное тело слегка дрожало, а пальцы впивались в ткань платья Гермионы, словно боясь, что это мираж.       Этот миг был горьким и сладким одновременно. Он был напоминанием обо всём, что они потеряли, и одновременно — самым сильным лучом надежды, который у них был за все эти годы. Они держались друг за друга, как за якорь, единственное, что осталось от их прежней, счастливой жизни. И в этом объятии была не только радость воссоединения, но и молчаливая клятва — больше не теряться. Никогда.       Их объятие, длившееся целую вечность, было нарушено тихим, хриплым голосом, прозвучавшим из глубины коридора. В нём смешались шутливая обида и такая надежда, от которой сжималось сердце.       — А меня обнять кто-нибудь хочет?       Гермиона и Джинни разомкнули объятия, обернувшись к источнику звука. В дверном проёме, опираясь на костыль, стоял Рон. Его рыжие волосы, давно не видевшие ножниц, были спутаны и поседели у висков. Густая, неопрятная борода скрывала линию подбородка, но не могла скрыть худобы его лица и глубоко сидящих, усталых глаз. Но в этих глазах, в их васильковой синеве, сейчас плясали знакомые искорки — робкие, неуверенные, но живые.       На секунду воцарилась тишина. Гермиона замерла, её взгляд скользнул по его измождённой фигуре, по костылю, по лицу, на котором за каждой новой морщиной читалась история перенесённой боли. И тогда все стены, всё напряжение, вся многолетняя скорбь рухнули разом.       — РОН!       Её крик вырвался негромко, сдавленно, будто это имя годами было заперто у неё в горле. Она не побежала, она просто ринулась вперёд и обвила его руками, стараясь не задеть костыль, прижимаясь к его груди так сильно, как только могла.       И заплакала. Не тихо, а горько и безутешно, всеми теми слезами, что не могла пролить все эти годы. Её тело сотрясали глубокие, судорожные рыдания.       Рон, на мгновение ошеломлённый, уронил костыль с глухим стуком и обнял её одной рукой, другой прижимая её голову к своему плечу. Он закрыл глаза, чувствуя, как по его собственной щеке катятся горячие слёзы.       — Всё хорошо, — хрипло прошептал он, гладя её по волосам. — Всё хорошо, Гермиона. Я здесь.       Она оторвалась от его плеча, её лицо было мокрым от слёз, и, не говоря ни слова, принялась осыпать поцелуями его лоб, виски, щёки — везде, где могла дотянуться, как будто пытаясь залечить каждую его невидимую рану, стереть каждый след страдания.       — Боже, — рыдала она между поцелуями, её голос срывался. — Боже, как я по тебе скучала! Как я скучала!       Джинни стояла рядом, обхватив себя за плечи, и смотрела на них, и её собственное лицо было залито слезами, но теперь это были слёзы счастья. В этом кривом, поседевшем, израненном мужчине и в этой измождённой, посеревшей от горя женщине она наконец-то увидела отголоски тех самых двух глупых, влюблённых подростков, какими они были когда-то.       Это было не просто воссоединение. Это было воскрешение. Воскрешение той любви, что все считали давно мёртвой, но которая, оказалось, всё это время тихо тлела под пеплом войны, ожидая своего часа, чтобы вспыхнуть вновь.       Их хрупкий, выстраданный миг был разорван в клочья.       Не грохотом, не взрывом. А тихими, насмешливыми хлопками. Они раздались из темноты дальнего конца коридора — медленные, мерзкие, словно кто-то аплодировал не представлению, а чьей-то казни.       Хлоп. Хлоп. Хлоп.       Все повернулись к источнику звука, и воздух, только что наполненный слезами счастья, мгновенно вымерз. Из тени, словно сама тьма, принявшая человеческую форму, вышел Драко Малфой. На его безупречном чёрном мундире не было ни пылинки, лишь лёгкий запах озона и дыма витал вокруг него, как шлейф. Его лицо было бледной, безжизненной маской, но глаза... глаза горели тихим, безумным холодным огнём.       Он остановился, его взгляд скользнул по обнявшимся Гермионе и Рону, по плачущей Джинни, и его тонкие губы изогнулись в улыбке, лишённой всякой теплоты. Это был оскал хищника.       — Как это мило, — его голос был тихим, обволакивающим, как ядовитый туман. Он растягивал слова, смакуя каждый слог. — Слюни. Сопли. Слёзы. Настоящий праздник чувств.       Его глаза, как ледяные буравчики, впились в Рона, который инстинктивно попытался встать прямо, отпустив Гермиону, его рука потянулась к тому месту, где обычно была палочка.       — Уизли... — Драко произнёс его фамилию с таким презрением, будто это было ругательство. — Ты живой, оказывается. Какая... неожиданная неприятность.       Он сделал один шаг вперёд. Все замерли. Теодор и Блейз, стоявшие у стола, мгновенно пришли в боевую готовность, но Драко даже не удостоил их взглядом. Вся его концентрация была на Роне.       — Но ничего, — продолжил он, и его голос приобрёл низкий, зловещий оттенок, полный абсолютной, неоспоримой угрозы. — Сейчас я исправлю эту оплошность. Вторую ногу сломаю. Чтобы симметрия была.       Он не кричал. Он не рычал. Он просто констатировал факт, и от этого становилось в тысячу раз страшнее. Он говорил не о боли, а о порядке. О своём праве калечить и ломать.       Гермиона в ужасе прижалась к Рону, её слёзы счастья мгновенно превратились в слёзы леденящего ужаса. Джинни сделала резкое движение вперёд, но Блейз схватил её за руку, удерживая на месте. Воздух снова стал густым и тяжёлым, но теперь он был насыщен не горем, а неминуемой расправой.       Драко стоял перед ними, воплощение самой Тьмы, пришедшей разрушить их крошечный оазис света. И в его холодных глазах было ясно написано, что для него это даже не вызов. Это — развлечение.