Верховный правитель.

      Слова Драко повисли в воздухе, тяжёлые и безапелляционные, как надгробная плита. Он видел, как последняя искра надежды гаснет в глазах Гермионы, и это зрелище было для него слаще любой победы. Его разум уже лихорадочно составлял планы, раскладывая их будущее, как шахматные фигуры, которые теперь принадлежали только ему.       Но эхо его триумфа растаяло, разрезанное новым голосом. Спокойным. Уверенным. И до боли знакомым.       — А вот насчёт этого ты глубоко ошибаешься, Малфой.       Драко замер. Это был не голос из его памяти. Это был голос, который не должен был звучать никогда. Медленно, с едва заметной трещиной в маске надменности, он обернулся.       И увидел их.       Они стояли в нескольких шагах, возникнув из теней дюн будто призраки, вызванные его же чёрной совестью. Теодор Нотт — его одежда была в копоти и пыли, но рука с палочкой оставалась твёрдой и неумолимой. Рядом Пэнси Паркинсон — бледная, но с глазами, пылающими холодным огнём мести, а не страха. Блейз Забини с окровавленной губой и мрачной усмешкой. И Джинни Уизли, чей взгляд был острее акульего зуба.       Они были живы. Все.       — Как вы… — это был не вопрос, а выдох глубочайшего, леденящего непонимания. Он видел, как пыльца оседала на них. Слышал крик Дафны. Он был уверен.       Теодор сделал лёгкий, почти небрежный шаг вперёд. Уголок его губ дрогнул в той самой язвительной ухмылке, что всегда бесила Драко больше всего.       — Просочились. Немного театрального дыма ещё никому не вредило, — он пожал плечами. — Ох, Драко… ты всегда был скор на расправу и слеп к обману.       Иллюзия контроля, его абсолютная власть, рассыпалась в прах. Он был не вершителем судеб, а пешкой, которую только что поставили мат.       Но времени на осознание этого у него не было.       — Довольно, — голос Теодора потерял все нотки насмешки. Он стал плоским, холодным и бесконечно усталым. Палочка в его руке была направлена прямо в сердце Драко.       Вспышка ярко-зелёного света пронзила морской воздух. Быстрая. Чистая. Без лишнего пафоса. Не казнь и не месть. Просто конец долгой, гнилой игры.       Драко Малфой не успел ничего сказать. Не успел даже понять. Его тело, лишённое жизни, безвольно рухнуло на влажный песок, а шум прибоя тут же поглотил звук падения.       Тишина, наступившая после, была оглушительной. Не было ни триумфа, ни ликования. Только оглушённое, вымотанное молчание. Пожиратели, державшие Пэнси и Дженни, застыли, глядя на мёртвое тело своего хозяина.       Теодор медленно опустил палочку. Его взгляд встретился с взглядом Гермионы, которая стояла, не в силах пошевелиться, впитывая происходящее всем своим израненным существом.       Всё было кончено. По-настоящему.

Шестьдесят лет спустя

      Тихий вечер. Огонь в камине отбрасывал тёплые блики на стены уютной гостиной, где сидели двое пожилых людей — брат и сестра. Дженифер и Себастьян. Между ними на столе лежал старый, потрёпанный фотоальбом в переплёте из тиснёной кожи. Они медленно перелистывали страницы, касаясь пальцами пожелтевших снимков, на которых застыли улыбки, давно ушедшие в небытие.       Вот их мама, Гермиона, ещё молодая, с пышными каштановыми кудрями и озорным блеском в глазах, обнимает за плечи рыжеволосого Рона Уизли. Вот она же, но уже с сединой у висков, читает книгу у этого самого камина. Вот Теодор и Пэнси на своей свадьбе — он с редкой, но искренней улыбкой, она сияет. Вот Блейз и Джинни, закатывающие глаза на чью-то шутку.       Себастьян, его лицо, всё ещё хранящее отпечаток былой строгости, провёл рукой по странице.       —Странно, — произнёс он задумчиво. — Почему-то нет ни одной фотографии отца. Ни одной.       Дженифер, её взгляд смягчился грустью и странной нежностью, тихо вздохнула.       —Есть. Одна.       Она аккуратно перелистнула несколько страниц и достала из потайного кармашка на обороте обложки единственную, пожелтевшую и потрёпанную фотографию. Она явно была вырезана из большего группового снимка.       На ней было запечатлено всего два человека. Слева — молодой Драко Малфой, лет семнадцати, в безупречной мантии Слизерина. Его лицо было искажено откровенной гримасой брезгливости и высокомерия. Он смотрел не в объектив, а куда-то в сторону, будто его там что-то ужасно раздражало.       Справа от него стояла юная Гермиона Грейнджер в мантии Гриффиндора. Она смотрела прямо в камеру с лёгкой, смущённой, но твёрдой улыбкой. Между ними зияла небольшая, но ощутимая дистанция.       И если приглядеться, можно было заметить, что его рука, свисавшая вдоль тела, была сжата в кулак.       Под фотографией чьим-то другим, твёрдым почерком было выведено:

«— Малфой, подвинься, ты в кадре.»

«— Не буду. … Ладно.»

      Себастьян молча разглядывал снимок. Вся история их родителей, вся война, ненависть, сложное переплетение судеб — всё это уместилось в одной-единственной, кричащей от противоречий фотографии. Ненависть, застывшая в его гримасе. И начало чего-то неизбежного, что сквозило в этом вынужденном соседстве и его едкой, но уже не столь злой реплике.       Они сидели в тишине, вглядываясь в это единственное доказательство того, что их родители когда-то, очень давно, существовали в одном кадре. До войны. До боли. До той странной, горькой жизни, что последовала за ней. Это была не фотография семьи. Это была фотография точки отсчёта.

КОНЕЦ