Три правила Кима Кицураги

На работе Гарри жмёт руку на две секунды дольше, чем обычно. Ким старается придать взгляду равнодушно-прохладное выражение. Гарри чувствует. Отворачивается. Ким старается не смотреть. Но всё равно смотрит. В груди странное чувство. Холодное, колючее. Хочется избавиться. «Боль», подсказывает внутренний голос, и Ким хочет разбить себе голову, только бы нечто перестало давать ответы на риторические вопросы. На языке горько то ли от кофе, то ли от раздражения на себя. Всё. С него хватит. Никакого последнего раза не… — Ну что, в этот раз куда? — спрашивает Гарри в пятницу вечером. Рабочий день закончен, обычно они договаривались о месте и добирались туда разными дорогами. Излишняя конспирация, чушь. Просто Киму хочется контролировать и это. — Никуда, — выходит излишне сухо, возможно оттого, что во рту сухо буквально. — Встреч больше не будет. Прошу прощения, что так получилось. — Почему? — Гарри явно… ожидал. Словно с самого начала знал, что всё закончится, и просто ждал, когда это произойдёт, а сейчас интересуется, почему его параспособности не ошиблись. Спокойно. От подавляемой боли Ким почти задыхается. — Я так решил. Нам не подходит. Дело не в вас, офицер. И мне правда всё нравилось. Вы хороший любовник, но я так не могу. — Почему? — мысль, что Гарри может задавать этот вопрос вечно, бьёт по почкам, волосы встают дыбом, ужас перехватывает дыхательную систему — У меня дома, адрес знаете, — выпаливает Ким, лишь бы не поддаться этому взгляду, не сказать причину, не лишиться привычного и контролируемого, не остаться ни с чем. Быстрым шагом на выход из участка, к свежему воздуху, подальше от опасных вопросов и вскрывающих наживую глаз. Он сошёл с ума. *** Холодный душ. Сейчас. Быстрее. Надо остудить голову. Что он наделал. Что теперь будет? Нельзя. Нельзя нарушать правила. Всё держится на них. Если нарушить, что-то может сломаться. Жёстко трёт себя губкой, кожа болит, чешется, краснеет. «Почему?» звенит в ушах. Потому что это глупость, реакция мозга, это не на самом деле, это не стоит того, чтобы ломать то, что есть. Он не может. В дверь звонят раньше, чем он заканчивает. Пара вдохов, и Ким-я-все-контролирую-Кицураги в порядке (нет), стоит перед дверью в одном полотенце на бёдрах. Гарри смущённо закрывает лицо ладонями, но всё равно подглядывает через щелочки между пальцами. Ким едва сдерживает смешок. Это по-детски. Это глупо. Это мило. — Пойдёмте, детектив. Только руки вымойте. Кровать недостаточно широкая для них двоих. Чем Ким вообще думал, когда предложил? Он просто не хотел слышать бесконечные почему, боялся, что ответит. Гарри ничего не комментирует, только смущённо кашляет в кулак. — Ты выглядишь очень горячо, и тебе удивительно идёт белый, так же сильно как оранжевый и синий. Ким закатывает глаза. Все ещё не привык к комплиментам. — Разденетесь или так и будете стоять? Гарри пожимает плечами, посмеиваясь. — Думаю, что сегодня не. — Толкает его на кровать, легко, совершенно безболезненно, но от неожиданности нельзя подготовиться, устоять. Полотенце спадает с бёдер. Гарри касается губами живота, заставляя задохнуться. — Прости, мне слишком нравится тебя... Гарри нависает, кладёт его бёдра себе на плечи, опускается ртом на почему-то-уже-вставший-член, удерживает руками, не даёт сползти с кровати. Берёт глубоко, до самого горла. Горячо. Тесно. Они так раньше не делали, именно-так, чтобы Гарри был в одежде, а Ким без, это неловко, как будто он уязвим ещё больше, чем обычно. Ким стонет, вцепляясь пальцами в простынь. «Блять». Впервые он согласен с этим голосом. Запускает руку Гарри в волосы. — Не хочешь, ммм, "шестьдесят девять"? Гарри выпускает член изо рта с похабным причмокиванием. Облизывается, улыбаясь, как кот, щекочет кожу баками. — Не-а. Нет времени удивляться лаконичности, буквально через секунду детектив заглатывает до основания, заставляя Кицураги вскрикнуть. «Боже, Гарри, что ты делаешь? Мне так нравится, я хотел бы стонать, если бы мог, хотел бы ещё сильнее, глубже, быстрее, острее, хочу целовать твои плечи, гладить волосы, мой хороший… Ч-чёрт, нет, не *эти* мысли, это слишком личное, нет, вдруг он умеет читать мысли? Да нет, бред. Вот так, ещё, сделай это языком. Да. Блять, Гарри, кто тебя этому научил? Почему ты такой. Как же мне нравится, ты понимаешь? Ты… Я больше не выдержу этого. Если ты ещё раз… Ох, да. Да. Да-да-да-да, Гарри, блять, Гарри». Ни звука не срывается с сомкнутых губ. Ким сжимает руки на спинке кровати, чтобы не впиться пальцами в волосы, не прижать к себе. Голос выходит совсем хриплым, просто кошмарным, он еле выталкивает звуки из груди. — Если хочешь продолжить, стоит остановиться. — Звучит парадоксально, — смеётся, проводя носом по косой мышце. Нежно. Будто любяще. Страх лижет спину, сбивая возбуждение, но прикосновения не дают ему забрать его совсем, выигрывая короткий выдох, заставляя забыть концепцию времени, сосредоточиться на «сейчас». — А что, если я хочу выбить из тебя *стон*? — спрашивает вдруг Гарри, и Ким чувствует, как краснеют уши. — Зачем? — еле слышно, на грани с шёпотом. — Мне нравится твой голос. И ты… Мне кажется, ты сдерживаешься. Вижу мысли, они будто бьются там, в твоей голове. Отражаются в глазах. — Вы ошиблись. Советую отступить от этой идеи. Я не из тех, что стонут — Ложь. Ким очень громкий, он обожает издавать звуки. Но лейтенанту знать об этом не обязательно. — Я пара-детектив, не забывай, невыполнимые задачи — мой конёк. Ким сдерживает рык, хватает Гарри за плечи и тянет вниз. — Было гораздо лучше, когда ваш рот был занят. — Всё же, не против так? — фыркает Гарри. — Мне нравится, ты вкусный. Что-то шевелится под рёбрами. — Давайте уже. Гарри подмигивает и снова вбирает член в рот. Кицураги из последнего упрямства не издаёт ни звука, хотя внутри кричит, наблюдая, как детектив сосёт у него с таким видом, будто это лучше, чем что-либо, и когда Ким уже почти вот-вот… Он пережимает член у основания. — Не-а. Кончают только мальчики, которые стонут. — Блять, — Ким выдыхает воздух через сжатые зубы. — Вы издеваетесь?! — Да, — улыбается Гарри. — Хочу тебя слышать. Я же знаю, ты хочешь. Ну же. Такой приятный голос. Стони для меня, Ким. — Нет. Гарри только улыбается и целует тазовые кости, поглаживая бёдра. — Сможешь, если больше не дотронусь? — дразнит, перемещая пальцы на колени, проводя рукой по гладкой коже ног, пробегаясь по щиколоткам, разминая икры, почти щекоча босые ступни. Ким рычит, сжимая широкие плечи, пытаясь вернуть обратно. Возбуждение настолько сильное, что ему хватит всего пары прикосновений. Но Гарри упёрся и больше не касается его, где нужно. Сам он не станет этого делать. Это глупо. — Офицер, — Ким поджимает губы. — Мы так не договаривались. — А как мы договаривались? — Гарри хитро улыбается, перемещая пальцы на живот, то усиливая, то ослабляя давление. «Справедливости ради, вы никак не договаривались. Ты доверяешь ему». Ким издаёт разочарованный стон. — Нет, не это, — хихикает, вылизывая внутреннюю сторону бёдер, держа ягодицы в больших крепких ладонях. Ким отказывается признаваться, что ему нравится. — Гаррье, — выгибается навстречу языку. Ему нравится, пиздец как нравится, ещё, ещё, пусть он не останавливается, это даже лучше, чем то, что они делали раньше. Мозг очаровательно пуст, все силы направлены на то, чтобы не стонать. Это стало игрой, маленьким противостоянием. Он хочет выиграть, но, между тем, *желает*, чтобы Гарри победил. Детектив отстраняется, пусть на секунду, но всхлип просачивается сквозь зажимающие рот пальцы. — Умница, Ким, это было очень горячо, — кажется, он сам стонет, покрывая поцелуями грудь. — Боже, Ким, ты самый прекрасный человек на свете. Хочу вылизать тебя всего. Кожа стала такой чувствительной, Ким и не думал, что однажды ощутит такой спектр. Болезненные мурашки, тонкие, едва ли не прозрачные волоски встают на руках и загривке, тело невольно выгибается, старается потереться. Теснее. Ближе. — …! — снова стон, громче. Пальцы крепко зажимают рот. Будет стыдно, будет больно. Но потом. Потом. Сейчас ему пиздец как хорошо. Обжигающие прикосновения, заставляющие дрожать. Больше, нужно больше, сильнее, нужно коснуться, наконец, члена и кончить. Но Гарри гладит ребра кончиками пальцев, почти невесомо. «А ведь если ты скажешь, вы прекратите. Он не сделает с тобой ничего плохого». То ли от мысли, то ли от почти случайного прикосновения рядом с пахом, но Кима выгибает дугой, а из горла вырывается громкое: — Да! — Мой хороший, — голос Гарри заливается в лёгкие, как жидкое золото. Наверное, Ким лишился рассудка, ведь он не отворачивается, не уходит, не бежит в ужасе, когда слышит нежность. Они просто играют, это всё невзаправду. Так приятно. — Гаррье, да, прошу. Да, ещё. Пожалуйста. Поток вздохов и стонов. — Хороший, такой чувствительный, уже можно, Ким, давай. Целует его шею, двигая рукой чертовски, блять, медленно. Ким хнычет, стонет и толкается в руку, пока его успокаивающе гладят по волосам. Наконец, придя в себя, Ким стыдливо думает, что Гарри ещё одет. — Могу предложить только минет, на большее меня не хватит. Детектив смущённо кашляет, прикрывая внезапно алое лицо ладонью. Ким хмурится, а потом замечает мокрое пятно на брюках. Боже, блять, он что, просто от его стонов кончил? Слишком... он не будет думать об этом сегодня. — Идите в душ. Можете взять зелёное полотенце на полке слева. Гарри уходит, оставляя его одного. Маленький ритуал нарушен. Ким не сбежит, пока Гарри в ванной. Это его квартира. Садится на кровати и вздыхает. Они нарушили правило. «Нет, это *ты* нарушил правило, Гарри просто сделал то, что ты сказал». Голос был прав, и от этого хотелось удавиться. Или хотя бы уснуть, но нужно было убраться и помыться. Со вздохом вытирает себя салфетками. Он сходит в душ, когда проводит Гарри до двери. Детектив возвращается довольно скоро. Ким натягивает штаны и футболку (потом постирает, это нелепо — сидеть голым). — Я бы выпил чаю… — предлагает Гарри. — Перекусил бы что-нибудь, может, сделаем бутерброды? «Боже, блять, нет». — Поставьте чайник, я сейчас приду. Он ломает себя и свою жизнь. У него нет сил сопротивляться, не после маленькой смерти, которую ему устроили. Трёт себя жёсткой мочалкой. Снова. Почти до царапин. Стереть запах. Сам виноват. Не надо было звать его к себе. Бёдра, живот, плечи — всё теперь чешется, он почти содрал верхний слой кожи. Из душа льётся кипяток. Кожа красная, ошпаренная, ещё немного, и шкура слезет с него, как с варёного помидора, но он не чувствует температуры. Теперь холодная. Это помогает прийти в себя и вновь включить голову. Гарри что-то насвистывает, расставляя чашки. Ничуть не стесняется, что он в чужом доме. Как будто они знакомы сто лет. Как будто он не впервые пришёл. Это выводит из себя, заставляет дрожать, к горлу подкатывает ком, ещё немного, и его стошнит. Он умирает. — Уходи, — хрипло, на грани слышимости. — Что? — Гарри поворачивается, с беспокойством рассматривая лицо напарника. Желчь уже на уровне гланд. Или ему только кажется? Тогда почему так тяжело дышать? — Ким, у тебя… — Увидимся в понедельник — цедит сквозь зубы, сжимая кулаки, скрипит кожа перчаток. Скрипят дверные петли. Ушёл. Кима тошнит пеной, по вкусу напоминающей яблоки. Прямо в кухонную раковину, прямо на непомытую ложку, оставшуюся от Гарри. Вытирает губы и бессильно сползает вниз. Ручка ящика упирается в спину, он роняет лицо в ладони. Сидит так некоторое время. Сколько? Минуту, десять? Мыслей нет, одна жужжащая пустота. Приходит в себя, медленными глотками пьёт холодную воду, вдыхает, выдыхает. Всё. Больше он не позволит такому случиться. Подпустил слишком близко, перебор. Стена, отделяющая Кима от остальных людей, чуть не дала трещину.