Дороже золота

      В очередной раз за последние несколько часов в ушах эхом отдаётся скрежет лезвий коньков о гладкую поверхность льда — тринадцатилетняя Юля вновь делает попытку зайти на нестабильный для неё лутц в три оборота и приземлить его без падений и степ-аутов под аккомпанимент многочисленных «Я сделаю! Сделаю!», дятлом стучащих в голове — врождённое упрямство делает своё дело на все двести процентов.       Надежды на чёткое, ровное приземление как по учебнику не оправдываются, разбиваясь в одночасье. Правое бедро отзывается саднящей болью после того, как она, ещё до приземления понимая, что столкновения со льдом не избежать, падает с прыжка, пытаясь хоть как-то минимизировать риск получения травмы. К вечеру на месте ушиба — тут даже к гадалке не ходи — расцветёт синяк, поэтому в голове появляется уже привычный пунктик «Зайти после тренировки за мазью»: спасающее её средство в последнее время заканчивается в рекордные сроки.       «Меньше лёд полируй своими падениями! Ещё бы она у тебя так быстро не заканчивалась…» — ехидно напоминает внутренний голос. Юля готова поклясться, что если бы он был реальным человеком, то в ту же секунду закатил бы глаза и недовольно цокнул.       — Чёртов лутц! — Паршута бьёт кулаком по бортику, обессиленно опускаясь на лёд. Тело обдаёт холодом, но она на это не обращает никакого внимания, поднимая взгляд в потолок и взвывая. — Это уже двадцатое падение за сегодня! — цифры в голове проносятся бегущей строкой. Сама она падения не считает — это какая-то дурацкая автоматическая функция мозга, отключить которую, как странные платные подписки на тарифе от мобильного оператора, отчего-то не получается.       Юля стоит на коньках без малого восемь лет, и за эти годы она, несомненно, научилась многому: как минимум — не падать на ровном месте, как максимум — собирать себя в кулак после провалов и продолжать работать без оглядок на прошлые поражения. Неудачи сменялись небольшими успехами, развитием в своём деле и шагами вперёд, а они, в свою очередь, — новыми неудачами. В итоге получался какой-то замкнутый круг из двух сторон одной медали — падений и взлётов. Медали…       Она горько усмехается при одной мысли о таком желанном для неё «куске металла»: забраться на пьедестал (не говоря уже о том, чтобы взять золото) при нынешней конкуренции не представляется возможным. От этого болезненно щемит сердце и хочется рыдать навзрыд: потратить большую часть жизни на то, чтобы буквально убивать себя на льду ради места во второй десятке на всероссийских соревнованиях, — такая себе идея.       Юля по-детски шмыгает носом, стараясь не разреветься от досады, встаёт со льда и, собирая остатки сил в кулак, идёт тренировать дорожку шагов и вращения — прыжки прыжками, но остальные элементы никто, к счастью или к сожалению, не отменял.       — Да чтоб тебя! — раздаётся с противоположного конца катка, и девочка замечает растянувшегося на льду Марка из группы постарше. Юля невесело усмехается: они опять вместе остаются на дополнительный лёд, чтобы отточить до идеала нестабильные элементы, однако стабильностью после сверхурочных тренировок отчего-то так и не пахнет ни у неё, ни у него.       — Тоже неудачный день? — подъезжает она к нему и протягивает руку. Парень не то с недоверием, не то с усмешкой оглядывает хрупкую фигурку, которую, ему кажется, снесёт от слабого дуновения ветра, что уж говорить о нём, и бубнит себе под нос: «Я сам».       — Можно и так сказать, — хмуро кивает тот и, так и не принимая помощи, сидит на льду ещё с полминуты, после чего подскакивает на ноги. — Бьюсь над этим чёртовым лутцем уже неделю, а приземление только одно, и то со степ-аутом. Я сказал что-то смешное? — уточняет парень, замечая растянувшиеся в улыбке губы напротив.       — Ну почти, — уклончиво отвечает Паршута. — Просто у меня тоже чёртов лутц, который я не могу приземлить полмесяца, как минимум… — ситуации, конечно, похожи, но всё же разные до нельзя: Марк, в отличие от неё, бьётся на лутцем в четыре оборота в то время, как сама Юля еле выезжает тройной, без которого попасть на международные соревнования крайне сложно, хотя, правильнее сказать, нереально при достаточно высокой конкуренции среди одиночниц на национальных первенствах. — Иногда подумываю уйти в парное или в танцы, что ещё лучше… Там вообще прыжков нет. Максимум, что есть, — подобие перекидных, которые я точно в состоянии сделать.       — Не у тебя одной проскакивают такие мысли, — бурчит Марк, сверля взглядом лёд, который за день успел сильно надоесть. — Ну его к чёрту это одиночное!       — Всё? Уходим в танцы? — шутит Юля, разряжая обстановку. Повисшее напряжение начинает напрягать обоих, но ни он, ни она ничего не могут с этим сделать.       — Пошли, — отзывается парень в ту же секунду, улыбаясь ей до сумасшествия тепло и мило. — К тому же, пару уже можно не искать.       — Быстро же мы порешали, — Паршута заливается смехом, который звучит, кажется, в каждом уголке ледовой арены. — Но пока это всё не больше, чем просто мысли. Поэтому закрываем тему и идём тренироваться дальше.       — Ты себя угробить хочешь или что? — Тишман вопросительно изгибает брови, окидывая стоящую перед ним коллегу по льду неодобрительным взглядом. — Мне порой кажется, что для тебя жить на катке — это не просто образное выражение, а реальность. Ты сутками напролёт гробишь себя на льду…       — А у меня есть какие-то другие варианты? — девочка с вызовом скрещивает руки на груди и буквально прожигает его взглядом, не давая ему ни единого шанса посмотреть куда-либо — только глаза в глаза. — Надо ж как-то выбиваться из мест во второй десятке. Может, однажды и удастся попасть на пьедестал… Или ты так вообще не считаешь?       — Я не считаю правильным убивать ради этого своё здоровье! — Марк буквально взрывается, и от таких эмоций обычно спокойного парня, коим он всегда представал перед окружающими, она буквально вжимается в борт катка, желая слиться с ним, но тщетно: ярко-красный тренировочный лонгслив явно не может не выделяться на фоне белого бортика.       — Я не считаю правильным лезть с нотациями в мою жизнь! — жёстко отрезает Юля, с самых малых лет привыкшая отстаивать личные границы, переступать которые не дозволено ни одному человеку.       — Если окончательно надумаешь переходить в танцы, маякни, — меняет тему он в попытке хоть немного сгладить углы и катится к выходу со льда — на сегодня с него хватит тренировок.       Юля лишь смеётся в ответ, принимая это за шутку, и, отмахнувшись от него как от назойливой мухи, делает очередную попытку приземлить лутц. Снова неудачную. Но девочка и представить не может, что чуть больше, чем через полгода шутка не только вспомнится вновь, но и станет реальностью.

***

Спустя месяц       «Только бы не травма…» —единственное, о чём успевает подумать Юля, понимая, что смягчить неминуемое падение с прыжка не получится. Ногу при жёстком приземлении пронзает сильная боль, что девочка, не сдерживая эмоций, воет в голос на весь каток. Встать не получается не то из-за невозможности опереться на поврежденную конечность, не то из-за накатывающей истерики, не позволяющей собрать себя в кулак и доехать до бортика.       — Нога? — хмуро уточняет тренер, когда Паршута, не без помощи ребят из группы, подъезжает к выходу с катка и садится на небольшую скамейку, стоящую рядом. Девочка кивает, стараясь не разреветься, но выходит туго — щёки обжигает потоком солёной воды, хлынувшей из глаз.       — Ненавижу лутц! — цедит фигуристка сквозь зубы, резко вытирая слёзы с лица рукавом олимпийки. Надежд на то, что это не перелом, не остаётся никаких, и врач, она уверена, это только подтвердит. — Мария Валерьевна, — Юля поднимает на тренера заплаканные глаза, — я смогу ещё когда-нибудь выйти на лёд? — а после предупреждающе добавляет, — только честно.       — Сможешь, — твёрдо, не сомневаясь ни секунды, отвечает женщина, осторожно приобнимая подопечную за плечи. — Юляш, запомни одну очень важную вещь: если ты захочешь, сможешь всё.       — Значит, я ещё выступлю на олимпиаде, — сама себе кивает девочка, смотря куда-то в пустоту. — Вот увидите.

***

      Юля еле выходит на лёд спустя четыре месяца после сложного перелома большеберцовой с стучащим в ушах приговором врача: «Об ультра-си смело можешь забыть, да и в целом тебе желательно по максимуму ограничить любые прыжки».       Эти слова, сопровождаясь неминуемой истерикой, не прекращающейся пару дней, ставят крест на её карьере в одиночном, но девочка всё равно прикладывает все усилия, чтобы хоть немного изменить ситуацию. Она тренируется на тот максимум, который получается в данный момент, но все усилия проходят даром: на этапе кубка России среди юниоров Паршута в который раз занимает итоговое место в конце второй десятки — о заветном золоте в таких условиях даже думать не приходится. Она и не думает.       О выходе на взрослый уровень в этом случае остаётся только мечтать, а это для Юли — реалистки до мозга костей — сущий кошмар и пустая трата времени. Мечты разбиваются с лёгкостью, точно хрустальная ваза, заставляя Паршуту в одночасье перестать верить в существовании справедливости.       Разочарование даёт свои плоды — Юля однажды ловит себя на том, что одним движением сносит с полки с наградами все медали, кубки и грамоты, полученные почти за десять лет в спорте. А после, осторожно приклеивая отколовшиеся кусочки наград, понимает, что в жизни нужно что-то менять. В тот момент решение приходит само собой.       Марк пытается выбиться из юниоров во взрослые, но, даже когда тебе несколько недель назад исполнилось восемнадцать лет (самое то для перехода на взрослый уровень), четырнадцать из которых проведены на льду, среди мастеров спорта международного класса и заслуженных мастеров спорта, которые играюче сигают ультра-си, делать нечего, особенно, если тройные выезжаешь далеко не всегда. На юниорском уровне не лучше: парни, которые младше Марка на несколько лет, уже с лёгкостью прыгают по два-три четверных в программе, пока он пытается собрать на льду выезжаемые через раз тулуп и сальхов в четыре оборота и освоенный недавно лутц, который пока получается только с недокрутом на четверть и ошибками на выезде.

В жизни каждого человека бывают минуты, когда для него как будто рушится мир. Это называется отчаянием. Душа в этот час полна падающих звёзд.

      Рано или поздно человек устаёт от повторяющихся неудач настолько, что хочет бросить то, к чему шёл столько лет, и больше никогда не возвращаться к этому. Они не исключение. После стотысячного падения с прыжка оба, не сговариваясь, оказываются на пороге тренерской, одновременно выдавая:       — Я больше не хочу кататься в одиночном.       С языка у обоих чуть не слетает роковое «я больше никогда не выйду на лёд», но понимание, что без льда они долго не продержатся, берет верх раньше.       Процесс перехода предстоит небыстрый: они обсуждают все детали, ищут тренера, понимая, что дальше предстоит крайне сложный путь в танцах на льду, где начинать придётся едва ли не с ноля. Но другого решения, кроме как кататься друг с другом, не видят и видеть не хотят.       — Маякнула, как и обещала, — натягивает улыбку Паршута, когда они выходят из спорткомплекса с сумками для тренировок наперевес.       — Приятно, что ты помнишь свои обещания, — рассматривая россыпь звёзд на небе, отрешённо улыбается в ответ Марк и машинально поправляет сползшую шапку на голове новоиспечённой напарницы.       — Я привыкла делать то, что обещаю, а не просто разглагольствовать, — чеканит Юля, пиная попавшийся под ногами комок снега. — Кстати, у нас теперь нет выхода.       — В смысле? — непонимающе хмурится Тишман.       — Ну, в тот день, когда я сломала ногу, я пообещала тренеру, что обязательно попаду на олимпиаду. Так что теперь у нас нет выбора: мы должны сделать всё, чтобы туда отобраться, — Тишман не успевает предпринять попытку хоть как-то возразить ей, как оказывается перебит твёрдым, — и это не обсуждается. Я прекрасно знаю, что ты тоже грезишь олимпиадой.       — Я тоже дал такое обещание своему первому тренеру ещё десять лет назад. И слово, кстати, я тоже привык держать, — парень легко щёлкает спутницу по носу, останавливаясь у неё на пути. Юля поднимает на него недовольный взгляд, но этим действием вызывает у него разве что приступ умиления, — так что мы с тобой в одной лодке, малая. Предлагаю зайти в кафе и выпить чай или кофе по такому случаю. Как ты на это смотришь?       — Пошли, — не раздумывая ни секунды, соглашается Юля.       Они знают, что теперь им придётся работать в усиленном режиме. И сказать, что будет очень тяжело, — не сказать ничего. Это будет, как минимум, ад. Но, как гласит известная мудрость, per aspera ad astra — через тернии к звёздам. Что ж, звёзды того, пожалуй, стоят.