Дороже золота

      Работать в паре после того, как большую часть жизни на льду мог полагаться исключительно на себя, тяжёло до безумия — оба это понимают ещё на первой совместной тренировке, мысленно обещая себе запастись терпением и купить пустырник или валерьянку при первой возможности. После второй совместной тренировки следует обещание убирать подальше все тяжёлые и колюще-режущие предметы. После третьей в Марка летит один из Юлиных чехлов для лезвий, а в Юлю — его перчатка, сорванная с руки за доли секунды. Что происходит дальше, история благоразумно умалчивает.       Оба уверены, что однажды они вспомнят начало совместной карьеры с улыбкой, поэтому остаётся терпеть все неудачи тренировочного процесса и слать гордость куда подальше — туда же, куда не так давно собирает чемоданы умение полагаться исключительно на себя. Они больше не одиночки одиночники.       — Да ты можешь уже выключить режим тормоза, а? — Юля в порыве злости на себя и частично на партнёра не в первый раз за тренировку бьёт о борт катка и без того покрытым ссадинами кулаком. И так каждый день. В итоге — какой-то замкнутый круг, который до одури хочется разорвать.       — Не ори, истеричка, — с нескрываемой сухостью в голосе осаждает её Тишман. Она в ответ закатывает глаза и обзывает его придурком и идиотом. — Очень по-взрослому, Юль.       — Плевать. Мне ещё тринадцать...       — Четырнадцать через три недели, — поправляет её Марк, закатывая глаза.       — Неважно. Суть в том, что я всё равно ещё ребёнок, — в подтверждение своих слов Паршута совершенно по-детски показывает партнёру язык, подъезжая к тренеру для разбора их косяков, которые с каждой новой тренировкой не особо уменьшаются: не успевают исправиться одни, как на их месте появляются другие. Анна Викторовна, взявшаяся за их первые шаги в танцах, ворчит — ругань уже не помогает — и в сотый, если не в стотысячный раз объясняет подопечным их ошибки, отправляя их по новой выполнять элемент, ожидая, что помарок станет хоть чуточку меньше.       Радости не добавляют элементы, сильно отличающиеся от одиночного катания, — половина соревновательной программы как минимум, — а если к этому добавить правила этого вида «фигурки», в которых даже чёрт ногу сломит, то в какой-то момент захочется послать всех к чёртовой матери или куда подальше, обессиленно рухнуть на лёд и вообще не вставать. Сдаться и бросить все на полпути в их ситуации — самый простой выход, который никогда не приведёт к заветной мечте обоих. К олимпийскому золоту.       Марк матерится, когда не получается очередная поддержка или хореографическая дорожка — те же твизлы, не особо любимые обоими, синхронно получаются через раз. Но несмотря на это, Юлю он все равно бережёт, не роняет специально с поддержек, а, наоборот, всегда старается смягчить падение и принять удар на себя: смотреть на яркие пятна синяков на девичьем теле, оставшиеся после тренировки, крайне невыносимо. Он максимально концентрируется при выполнении сложных элементов: уронить Юлю равносильно самоубийству — её взгляд и губы, сжатые от боли в тонкую полоску, в данном случае не подействует с такой силой, как его собственная совесть — та сгрызёт его за доли секунды и не поморщится.       Перестроиться на катание в паре, конечно, сложно, притереться друг к другу ещё сложнее. Собственно, поэтому притираются они долго. Очень долго. Как минимум половину соревновательного сезона — без малого четыре месяца, зацепив ещё и то время, на которое обычно выпадает отпуск, — для спортсменов довольно огромный срок. Для них при том условии, что большой спорт меняется с каждым днём, — тем более.       — Юль, давай прекращать всю эту фигню, а? — перехватывая Юлину сумку из её рук, предлагает Марк после одной из тренировок спустя несколько месяцев после перехода из одиночного катания.       — В смысле? — девочка окидывает его непонимающим взглядом. — Только не говори, что ты решил, что всё это, — она обводит рукой пространство вокруг себя, недвусмысленно намекая на их общее решение перейти в танцы, — бессмысленная затея, которая того не стоила.       — И не собирался, — отрезает он с такой интонацией, что Паршуте невольно хочется откусить себе язык за высказывание вслух таких предположений. Тишман умышленно и вполне благоразумно для данной ситуации воздерживается от язвительного «Такого, значит, ты обо мне мнения?», прекрасно понимая, Юле и без того неловко. — Да ладно, не парься ты так, у меня нет к тебе претензий по поводу этих слов. Не дурак, прекрасно понимаю, что наши отношения в последнее время оставляют желать лучшего и что мы оба сейчас на нервах — тут хочешь того или нет, но будешь в штыки воспринимать практически всё, что угодно.       — Всё равно извини за такую бурную реакцию, — Паршута стыдливо уводит взгляд в сторону и чуть шмыгает носом.       — Ерунда, проехали. Я к чему вёл-то? — тепло потрепав девочку по светлым волосам, Марк возвращает обоих к изначальной теме их разговора. — Предлагаю объявить шаткое перемирие и хотя бы немного попытаться сплотиться. Сама, я думаю, понимаешь, что без этого никуда.       — Предложение принято и находится на рассмотрении, — напускную серьёзность на лице долго удержать не получается — через несколько секунд Юля заливается звонким хохотом, разносящимся на всю округу. — Ладно, шучу. Я совершенно не против.       — Тогда что насчёт примирительного кофе? — Тишман поглядывает на спутницу исподлобья, боясь признаться даже себе, что в глубине души он боится её отказа. — Я угощаю.       — Какое заманчивое предложение! — смеётся в ответ Паршута, разряжая чуть напряжённую обстановку. — Но это уже утром, лады? Сейчас ничего, кроме как завалиться спать, не хочется, — словно в подтверждение своих слов девочка широко зевает, забирая у Марка свою сумку. — Всё, мы пришли. Спасибо, что проводил. До завтра, — напоследок она крепко обнимает парня, обвивая худыми ручонками его тело, и, тепло улыбнувшись, скрывается за дверью подъезда.       — До завтра, — запоздало кивает он в пустоту. В ответ звучит лишь глухое завывание ветра. К вечеру на улице ощутимо холодает — как никак начало апреля, — но на душе после Юлиных объятий становится так тепло, что парень такой перемены погоды не ощущает вовсе. — Хоть смс-ку теперь ей пиши, раз ответ дослушать не может, — без какой-либо обиды в голосе бурчит он.

Марк

Спокойной ночи, малая

22:37

Юля Споки ноки) 22:38 И иди уже домой, прекращай под окнами тусить))) 22:38       Марк поднимает голову вверх, не особо надеясь увидеть в одном из окон знакомую светлую макушку, но Паршута в который раз за этот день заставляет его удивиться — одетая в забавную пижаму с лисами девочка, склонив голову набок, наигранно грозно смотрит на него из окна на третьем этаже. Улыбка на его лице от увиденной картины растягивается сама собой. Юля грозит ему кулаком, ещё сильнее хмурит брови и набирает что-то на телефоне. Юля Дуй спать! Живо! 22:45

Марк

Иду-иду

22:45

Мама Юля, блин)))

22:46

Юля Кто бы говорил, папа Марк))) 22:47

***

      С того момента ссоры постепенно сходят на нет, послетренировочные прогулки и периодические походы за кофе или в ближайшее кафе становятся частым явлением — нонсенсом в этом случае станет скорее их отсутствие, чем факт присутствия в жизни обоих.       Марк не знает, считать ли это совпадением, но с той прогулки Юля словно добреет по отношению к нему: нет больше ни постоянных криков на тренировках, ни вечной злости из-за срыва элементов, которые с той поры, надо сказать, получаются всё лучше и лучше с каждым разом. Паршута в целом как-то меняется: чаще улыбается и заливается смехом в его присутствии, ненавязчиво касается его, когда хочет что-то сказать, чаще зовёт по имени. И Марк понять не может, в какой момент от этих жестов резко начинает теплеть на душе.       — Ма-арк! — девочка машет рукой перед его лицом в попытке привлечь к себе внимание. — Земля вызывает Марка.       — Прости, задумался, — бормочет Тишман, наконец обращая внимание на партнёршу. — Ты что-то говорила?       — Так и знала, что ты меня не слушаешь, — Юля хмурит брови и дует губы, но наигранность её обиды предательски выдаёт так и рвущаяся наружу улыбка. — Ты домой вообще собираешься, нет? Нас Анна Викторовна выгоняет уже, говорит: «Завтра натренируетесь».       — Собираюсь, — кивает Марк, заслушиваясь её смехом. — Тебя проводить?       — Не-а, — Паршута активно мотает головой несколько раз. — Я сегодня с подругой гулять пойду, так что не нужно. Она меня уже ждёт, поэтому я побежала. До завтра, — девочка напоследок уже привычно крепко обнимает его и, со смехом взлохматив и без того взъерошенные тёмные волосы на голове Марка, убегает в раздевалку.       — Пока, — привычно запоздало бросает он ей вслед. Без неё становится слишком грустно — улыбка тут же спадает с лица — и непривычно тихо. Парень не может даже представить, что впервые за последнее время придётся идти домой в полнейшей тишине без Юлиной болтовни о мелочах, без её смеха от его шуток. Он боится даже думать, что однажды это всё прекратится и они разойдутся как в море корабли. Марк боится себе признаться в главном: он окончательно и бесповоротно влюбился.