Ликаны и звери

- Огюст! - Олаф нашёл его на уже знакомом холме с видом на Заречный - Ты идёшь? - Знаешь, сегодня я хочу побыть один, если ты не против. - Хорошо, - он опешил, но только на секунду, перед тем как снова вернуть своему лицу доброжелательное выражение - Я понимаю. Олаф ушёл, но, по правде сказать, так ничего и не понял, а Огюст продолжил сидеть на вершине холма, крепко сжимая клочек шерсти в ладони - шерсти Галлы. Ночь только набирала свои обороты и на чистом небе, словно родинки через тонкую ткань, просвечивались её первые звезды. Олаф решил, будто после трех ночей поисков Огюст пришёл в отчаяние и совершенно потерял надежду, но именно сейчас, сжимая в руке уже знакомый знак, специально оставленный сестрой, надежда переполняла его как никогда прежде. Сегодня она обязательно придёт, не только к нему, к своему брату, но и к стае. Долгие годы Галла горела одним единственным желанием, жила одной только целью - откликнуться на призыв и раз и навсегда забыть о жизни изгоя, но вот сейчас, когда клан находится прямо перед её глазами, кружит вокруг неё словно маленький ребёнок, зовет и плачет о ней по ночам, примкнуть к нему она совсем не торопится. Почему? Этого Огюст не знал и знать не мог. А знает ли сама Галла? - Ты дождался. Огюст не ответил, а только крепко прижал сестру к себе. С момента последней встречи она практически не изменилась, но от чего то стало ясно, что перед ним стоит уже совершенно другой человек. То ли на ощупь она казалась слишком уж мягкой и податливой, то ли едва уловимый травяной запах сбивал мысли с толку, а может глаза, слишком тёмные и слишком спокойные, а возможно просто вся Галла стала какой-то новой, как змея сбросившая прочь свою старую кожу. - Почему ты не пришла раньше, почему не отвечала на призыв? Клан ищет тебя и волнуется. - Сначала я была ранена, а потом... У меня плохое предчувствие, ты слышал колокол? - Колокол? Почему тебя волнует колокол? Галла нервничала и бродила взад-вперед рядом с братом, то и дело краем глаза поглядывая то на Заречный, то в глубь леса. - Охотника, который приставал к Авроре, Пегинса, убили той ночью, перед рассветом. - Авроре? Ты знаешь её имя? И как.. и почему тебя волнует смерть этого урода? - Его убил ликан, Огюст, прямо на окраине Заречного, даже не в лесу. - она прекратила ерзать и подошла вплотную, будто бы боясь что нас могут услышать - В этом клане есть белые ликаны? - Откуда... Видимо секунда моего непонимания дала Галле одной только ей понятный ответ, от чего она зашагала вокруг ещё более нервно. - Я долго думала об этом... Мне не хотелось сомневаться, Огюст, о как же я боялась сомнений! Боялась того, что они сломают меня, опустошат, но послушай... Пока я бегала там, - она быстро прочерчивала в воздухе невидимые ломанные линии на фоне спящего Заречного - пока мчалась по проклятому лесу от собак и стрел, пока билась об камни и теряла сознание вместе с собственной кровью, пока прощалась с жизнью, дважды прощалась, пока смотрела на Аврору, на её слезы, на её дрожащие холодные руки рядом с моими руками и моими рваными ранами, я всё время отгоняла от своей слабой головы один единственный вопрос, Огюст, один вопрос! - теперь она приблизилась к брату в упор, так, что в её широких чёрных глазах он смог помимо безумия разглядеть глаза собственные, полные немого ужаса - Почему? - Тебе нужно успокоится, Галла, ты пугаешь меня не на шутку. Галла его не слушала, а возможно даже не слышала, и в своём истерическом припадке, казалось, была вот-вот готова разрыдаться, но сделала глубокий вдох, и будто бы маской бизумие слезло с её лица, оставив после себя лишь усталость и горе. Она села и неотрываясь смотрела на Заречный, а Огюст только и мог, что сесть рядом и не совершенно не понимать происходящего, будто оно и вовсе не происходит наяву. - Из всех поселений, из всех деревень, почему призыв происходит именно здесь? Почему со всех земель ликанов собирают именно рядом с самым опасным для них местом, рядом с родиной всех мясников и охотников? Нам обещали мирную жизнь, нам обещали оставить страх в прошлом, оставить смерть в прошлом, но разве это возможно среди гончих и арбалетов? - Что ты хочешь этим сказать? Когда сестра повернулась в глазах её не осталось ничего кроме чёрной пустоты и отраженных в ней огоньков звёзд. - Я... не знаю. Я устала пытаться что-то понять. Они не ищут мира, Огюст, здесь никто его не ищет. - А ты ищешь мир? После этого вопроса черная пустота исчезла из глаз сестры, оставив после себя что-то другое, что-то новое и более тёплое. Она ненадолго задумалась и обратила свой взгляд в одну точку, куда-то в сторону поселения, расстелающегося перед ними. - А я, кажется, его нашла. Огюст не стал озвучивать вопросы, так и застывшие на его языке. Он только глубоко вздохнул, и обнял плечи сестры, сидящей рядом и думавшей о чем-то своём с непонятной улыбкой на губах. - Пожалуйста, Галла, пойдем со мной, ты нужна мне, ты моя семья. Не долго думая Галла обняла брата в ответ, но с ответом совсем не торопилась. - Я пойду, Огюст, и я никогда тебя не брошу. Но.. позже. - Завтра? Куда ты собралась? Я пойду с тобой! - Нет, не надо. Все хорошо Огюст, я закончу одно дело в Заречном, а ты встретишь меня на рассвете, и мы уйдем со стаей...навсегда. Никогда еще его сетра не говорила о призыве с такой горечью в голосе, стая всегда была для неё лучиком надежды в их непростой жизни, но теперь она, казалось, не видела в ней ничего, кроме обязанности. Было ясно, что пытаться спорить смысла нет. - Хорошо, на рассвете. ________________________________________ Она пришла глубокой ночью, смогла войти в окно словно кошка, даже будучи волком. Если бы я спала то не повела бы и бровью, но я не спала, и всю ночь только ждала и надеялась, глядя в тёмный и далёкий потолок комнаты. Галла присела на самый край матраса, так легко и тихо, что он, казалось, даже на сантиметр не прогнулся под весом ее тела. Я перебила разговор перед тем как он успел начаться и обняла её так, словно боялась потерять. Но этого страха не было, ведь даже после ужасов трофейного зала, после того, как Галла скрылась из Заречного, холодная и дрожащая, после самых страшных слов что пришлось от неё услышать, я не на секунды не сомневалась в её возвращении. Галла просто не могла уйти, она уже была безнадёжно связана с Заречным, с горящей в ночи площадью, с его жестоким сосновым лесом, с заброшенной шахтой, с бушующей Канавкой, с этим проклятым трофейным залом, с этим домом и, конечно же, она была связана со мной. Теперь Галла совсем не была холодной и дрожащей, не была колючей и жёсткой, на миг она даже перестала быть сильной, и, словно кукла, лишенная своего прочного каркаса, обмякла и растеклась в моих руках. Сейчас, когда я гладила ее волосы, плечи, когда убирала слезы с её тонких ресниц, мне мерещились вещи совершенно невозможные, будто бы я и вправду владею этим человеком, будто бы мне действительно можно её трогать, можно оставить себе и больше никогда не позволять покидать эту комнату и эту кровать. Но неужели это правда? Я смотрела на её глаза, уставшие и пустые, а чуть позже, когда за окном послышались голоса очередного призыва, красные от подступающих слёз. Завтра она уйдёт. Всего через пару часов, когда проклятое солнце в очередной раз решит подарить Заречному незаслуженное им тепло, она выйдет из моего окна так же легко и незаметно как вошла в него, она выйдет из моей жизни и оставит в ней такие же страшные рваные раны, с какими она в ней появилась. Но это будет потом, в другой, еще не существующей реальности, а сейчас она только сильнее вжимается в мои плечи, едва касаясь, целует шею, щеки, скулы, веки, целует мои губы, притягивает и гладит горячими пальцами, убирая лишние волосы и слезинки, отстраняется, всего лишь на секунду, всего лишь чтобы позволить мне вернуться обратно, ещё ближе и ещё прочнее, чтобы запустить тонкие пальцы под мои волосы, под мою одежду, возможно даже под мою кожу, чтобы прижать меня к матрасу, как коллекционер с нежностью закрепляет иглой свою бабочку, и продолжать целовать краешки губ, подбородка, шеи, спускаться ниже, к шеи и ключицам, оставлять влажные следы на едва выступающих рёбрах, пересчитывать их своим теплым дыханием, своими губами, языком, оставлять тонкие краснеющие царапинки почти что человеческими зубами, и, не останавливаясь, спускаться ещё ниже, оставив лишь черные волосы виться и переплетаться, щекотать нежную кожу на едва дрожащей линии живота и бёдер. А потолок с каждым мгновением становился ещё темнее и ещё дальше, пока наконец всю комнату не поглотила эта мокрая и вязкая тьма, и в ней мерещились вещи совершенно невозможные, будто бы этот человек действительно владеет мной, действительно может меня трогать, может дорожить мной до такой степени, что даже побоится потерять. Вот только это неправда.