Дом восходящего солнца

В мутноватой жидкости играюче поблескивают ярко-рыжие огоньки. Пока они продолжают свой незамысловатый танец, Ханзо без всяких сожалений опустошает рюмку за рюмкой. «Паршивое бухло». Но другого нет — он лично все выжрал. Самое смешное — он до сих пор не до конца понимает, когда подсел на стакан. Просто так повелось: похороны — выпивка, поминки — выпивка, совещание или встреча с каким-нибудь важным торгашом — выпивка. Алкоголь, вне зависимости от повода, всегда стоял на столах. В конце концов стало уже не особо-то и важно, когда и где выпивать. Главное — напиться, уйти от постоянно грызущего чувства тревоги. Правда сейчас повод был. Они не дождались третьей кареты. Через невестку он узнал, что до сих пор к ним в поместье не явился Кин с экипажем, а те, кого он отправил четвертыми, еще в дороге. Оставалось только ждать новостей от них. Паршиво. Где-то послышался тяжелый, натужный кашель. Он нахмурился, приготовился гаркнуть, но тут же услышал извиняющееся, примирительное «Прошу прощения, Ханзо-сама, я уже ухожу» и быстрые шаги улепетывающего шиноби. Мысли вертелись вокруг сына и бежавших Фуума. Не до недотеп чунинов было. А меж тем думать о них стоило бы — почти половина подхватила заразу, ибо банально изолировать больных не было возможности. Ну и конечно, он отдал предпочтение опытным бойцам, и большая часть антибиотиков ушла и уходила на них. Благо, Кандачи был ныне здоров, в дни войны он был верным союзником и другом. Но никогда он не был безропотной тенью, и за это Ханзо его уважал. Болезнь подкосила Кандачи в первые дни, но Ханзо вовремя подсуетился. Тем не менее, с больными после всего этого придется что-то делать. Ханзо прикрыл глаза — не хотелось думать об этом. Хотя и казалось, что думать не о чем. Сейчас происходили вещи поважнее, насущнее, и обдумывать даже их, откровенно говоря, не хватало сил. А они были нужны. Если раньше у него было просто плохое предчувствие, то теперь он был уверен в том, что его совершенно точно хотят устранить, при этом сделать это показательно, в назидание другим. Чужими руками. Вероятно, ко всей этой чертовщине все же приложил руку камень. — Твою ж мать, — прорычал он. От мыслей о происходящем внутри все больше и больше нарастала тревога, которую он старательно пытался заглушить алкоголем. Однако ж, следует отдать должное врагу — пища и питье не были отравлены. Видать, придерживался каких-то своих принципов. Поблизости послышались знакомые шаги. Странная способность шиноби, проработавших много лет друг с другом — определять напарника по звуку его шагов. Ханзо, конечно, напрягся: Кандачи решил навестить его, хотя приказа от него не следовало. Значит, ему удалось что-то выяснить. К тому же, судя по всему, его сопровождали еще несколько солдат. — Вели ему войти, — обратился он к слуге, — пусть не утруждает себя формальностями. Спустя несколько мгновений в сопровождении двух джонинов вошел его генерал. Редко кто смотрел на него так — напрямую, в глаза. Кроме Кандачи, естественно. Джонины какие-то бледные и расхлябанные для джонинов глядели на него сейчас так. Ханзо иногда представлял себе, какого это — смотреть в глаза своей смерти. Так и видел себя их глазами. Желтые, ядовитые глаза, еле заметные другие участки лица, кусаригама под боком. Внешне он почти не изменился. — Говори, — кивнул он Кандачи. — Ах, — громко выдохнула служанка, — Ханзо-сама… Взгляд Кандачи был устремлен на него, но казалось, что смотрел Кандачи далеко не на Ханзо. Отсутствующий, погасший — вот такой у него был взгляд. Ханзо напрягся. Кандачи, казалось, собирался с духом. Но привычной твердости в нем не виделось. — Ханзо-сама, — проговорил он, — я… соболезную. Тело принесли к подножью башни… — О чем ты говоришь? — Саламандр медленно встал, опрокидывая небольшой столик. В потрохах что-то словно взвизгнуло, скрутив их на секунду. Его раздражало, то, как Кандачи выражался. Будто боялся чего-то — Саншоу сам ощутил, как трепещет сердце, пока голову заполняет тяжелый белесоватый туман. Без твердости и лаконичности в речи в военное время сложно мыслить правильно. — Кин мертв. Голова стала тяжелой, будто его знатно приложил вражеский шиноби — все вдруг стало нечетким и абсолютно пустым. Он глубоко вдохнул, странное чувство — будто вот-вот засмеется или расплачется, подрагивая, захватило его, сжало в тиски. И вместе с этим — вокруг стало до безобразия тихо. — Ты уверен, что это он? Знаешь, что тебя ждет, если это окажется ложью? Если вы проявили неосмотрительность? — стройно и спокойно ответил он, пока тело восставало против него. В висках тяжело пульсировало. — Да… приглашаю Вас на опознание, — с заминкой проговорил Кандачи. Ханзо осознал, что так не нравилось ему во взгляде Кандачи — жалость. Это была именно она. Он выступил вперед, поправив на себе одежду. — Кто-нибудь еще видел? — хрипло обратился Ханзо к Кандачи. — Все дежуранты у подножья башни, я ведь говорил, — отчеканил воин. — Зеваки, но они могли его и не узнать. В медпункте, — Кандачи приоткрыл дверь, пропуская Ханзо. — Что ты говорил? — резко выплюнул Ханзо. — Принесли к башне. Ханзо много кого терял, не раз видел смерть. Брат, отец. Они все теряли близких в бесчисленных мелких стычках и войнах. Казалось — еще чуть-чуть, и ты привыкнешь. Но привыкнуть к этому оказалось невозможно. Кандачи знал это на собственном опыте, как и знал то, что показать слабость — уже проиграть. Война не прощает слабаков. Но он видел тело Кина. А потому старательно подбирал слова. Он не знал, поступает ли правильно, но иного выхода с учетом всех обстоятельств не видел. — Принесли, — хмыкнул Ханзо. В башне, конечно, не было медпункта для рядовых шиноби. Строго говоря, он предназначался только для самого Ханзо и его родственников, и располагался на третьем этаже башни. Медики в светло-серых жилетах не суетились как обычно, а смиренно ждали, кидая сочувствующие взгляды. Саншоу решил для себя, что с ними все-таки нужно быть построже. Хотя их и осталось мало. Он взялся за ручку двери, вдохнул поглубже, ощущая как тело немеет, а мышцы становятся тяжелыми. Казалось, что для такого банального действа — открыть дверь — нужно приложить немало сил. Прикрыл глаза, видя свою дрожащую ладонь. В комнате, как и полагается, было светло и просторно. Пахло спиртом и еще какой-то медицинской дрянью. Но эти запахи не перебивали другого слишком сильного или слишком привычного — запаха туши, запаха мяса и крови. Из-под белой простыни выглядывала воскового цвета рука. С головного края смотровой кушетки свисали длинные светлые клоки волос, испачканные в бурой засохшей крови. Ханзо сглотнул. Услышав шаги позади, он поднял руку, сжатую в кулак, вверх, останавливая Канадчи. — Не пускай сюда никого, пока я не выйду, — хрипло проговорил Саламандр, не оборачиваясь. Кандачи не говоря лишних слов, прикрыл дверь за собой. Услышав шелчок, Ханзо подошел к кушетке. Только увидев волосы, Ханзо понял — это был Кин. Его единственный ребенок. Его сын, тот, кто должен был продолжить род Саншоу. Надежда уже не брыкалась быком. Реальность победила. Он больше не мог медлить, губя себя, взял край простыни, но все же помял ее меж пальцами. Свел брови, чувствуя, как сами собой опускаются вниз уголки губ. И наконец сдернул белоснежное покрывало. Кин был таким же, как и все трупы — бледным, с темными пятнами на задних поверхностях тела. Пах так же, как и все трупы. Руки снова зашлись мелкой дрожью. Сын выглядел так, будто его долго терзало дикое оголодавшее животное. Ханзо круто развернулся, отвернувшись от тела, неосознанно прикрыл нос, закрытый ребризером — запах был ужасный. Не то, чтобы он не был ему знаком. «Вот и все» Он открыл дверь, махнул ей со всей немалой своей дури — так, что окна задрожали. Быстрым шагом дошел до лестницы, не обращая внимания на назойливые взгляды сочувствующих, взбежал вверх по ступеням, быстро и без оглядки. Нужно было напиться.

***

Улицы города плотными объятиями обволокла удушающая тишина. Аме любит безмолвие и покой, но не такой — напряженный и смердящий смертью. Казалось, что даже дождь барабанит как-то по-особенному. Редкие фигуры расположились возле главной башни, обычно полной света, однако ж, сегодня даже она была темна. Но Аме не привыкать ко тьме: солнечные лучи редко радуют ее, и она, бледная, не обласканная солнцем, выработала в себе привычку не тратить ресурсы зря. Ханзо надеялся на переговоры, но народ не выпускал — враг сам обозначил свою позицию, свою слабость. Грех не воспользоваться этим. Впрочем, тем, кто жил не в центре, не рядом с башнями семьи Саламандра, конечно, удалось уйти на периферию, как и тем, кто оказался хитрей, ловчей, быстрей собратьев по несчастью — шиноби, готовые отбивать атаки врага, сконцентрированы на своем чутье, на подсказах, которое оно давает. — Им дали время. Дали возможность. Они сделали свой выбор. — Там еще остались люди. Много людей. — Ты же не думаешь, что там, рядом с башнями живут безвинные? Ханзо не станет держать таких возле себя. Посмотри на их дома. Посмотри на дом поодаль. Кирпич и старое дерево. Оба прогнили, только у второго не было возможности. Не было из чего выбирать. Это разные люди. Держу пари — там прячутся семьи шиноби. К тому же… атаковать мы их не будем. Только тех, кто помешает. В любом случае, мы дали им шанс. Нам шанса не давали. — Я помню. Обида и горечь запустили цикл вновь. Аме содрогнулась от ненависти и жажды крови, и с небес вновь полил ливень, густой и яростный, словно сама природа возжелала выплеснуть чужую боль. Послышался странный, непривычный звук — сначала резкий, громкий, эхом раздающийся вокруг уж очень необычный хлопок, а после свист. Выбежавшие из домов, задрали головы: в темном небе появилась рыжая искра, за которой стремительно шел белесоватый вращающийся хвост. Она летела так высоко, что была похожа на падающую, пылающую звезду, и она, разумеется, не трактовалась никак иначе, кроме как знак перемен. Постепенно рыжая вспышка угасала, падая вниз, а народ, вылезший из домов, решив более не испытывать судьбу, побежал дальше, но наиболее любопытные остались на местах: падение звезды редкое зрелище, как и сами звезды в стране. Вдохновляюще видеть ее сейчас, в такой напряженный момент, когда не понятно, что происходит в настоящем и что будет в будущем. Кто-то удивленно охнул, видя, как звезда, пройдя большую половину дуги, что нехарактерно, начала быстро снижаться с усилившимся свистом. — Посмотрим, куда упадет? Ослепляющая вспышка, громкий хлопок и оглушающая тишина. В воздухе плотной шалью встала пыль, а Аме громко и протяжно застонала — на ее теле образовалась еще одна кровоточащая рана. Валуны разнесло взрывом, и те, под вскрики, прорывающиеся сквозь безмолвие, попадали на земь, сотрясая ее. Две башни были уничтожены, еще одна — серьезно повреждена взрывом, отчего опасно накренилась. Аджисай опомнилась только тогда, когда ее замутило и в горле застал противный горький ком желчи. Почти сразу она блеванула, болезненно, под звуки непереносимого звона в ушах и мерзотный кислый запах. От яркого света горящего остова башни разболелась голова — или она начала болеть куда раньше? — будто в нее яростно вбивали тонкие иглы. Но все это было не важно — Акане лежала рядом без сознания, распластавшись словно тряпичная кукла, еле набитая ватой. Грудь ее вздымалась тяжело, а из приоткрытого рта тянулась тонкая струйка крови. На дрожащих ногах Аджисай подошла к подруге, поджимая губы от боли, и, плюхнувшись рядом, заметила небольшие кусочки стекла, впившиеся той в предплечье. Зажмурившись, она обреченно выдохнула — им повезло, хоть и чувствовала она себя откровенно хреново. Резаться, получать по морде — привычное дело, главное, что она вполне себе может двигаться. У нее и самой то тут, то там виднелись ссадины и кровоподтеки, она и не помнила, где и когда успела их получить, но и это — совсем не важно. Нужно было только привести в чувство Акане. Не особо соображая, девочка наотмашь ударила подругу по щеке — безрезультатно. Еще раз. И еще. Третий раз оказался успешнее предыдущих — Акане медленно открыла глаза, недоумевающе взглянула на Аджисай, нависавшую над ней. — Вставай, — прохрипела та, — давай, быстро. Дышать было тяжело, даже несмотря на то, что из-за дождя пыль быстро оседала. Акане растерянно огляделась — последнее, что она помнила — это странный свист и следующую за ним вспышку света. Аджисай, видимо, совсем не желая ждать, еще раз ударила подругу по лицу, правда на этот раз легонько, не так резко и сильно. Акане обиженно охнула, шокировано вперлась взглядом в Аджисай: от нее ей не доводилось так получать, разве что — щелбаны. — Давай быстрее, говорю! — заорала Аджисай, — Пигалица! Сил пререкаться с взбешенной Аджи не было, да и ситуация не располагала, уж очень обычно спокойная Аджисай была взбудоражена, а потому Акане, кивнув и схватившись за предложенную руку помощи, не без труда встала. Да и собственная рука ко всему прочему ныла, будто кошки расцарапали. — Что было? — обнимая себя, сдавленно спросила Акане, прикусив губу от боли в горле и руке. — Потом, — отмахнулась девочка, — мне плохо. Идти было тяжело: погода будто взбесилась, и землю под ногами размыло так, что даже просто поднимать ногу для шага — словно рвать толстую шерстяную веревку, оплетающую лодыжку. Грязь облепила штанины, а все остальное промокло до нитки. Аджисай остановилась, облокачиваясь на подвернувшуюся скользкую стену. Сколько они уже идут? Поодаль послышался грозный скрип и грохот, и в воздух вдарило очередным столпом пыли. От сильного порыва ветра обе девочки покачнулись. В редких танцах света примерещились стремительные черные тени, отчего Аджисай, сглотнув, согнулась, словно кошка, готовящаяся удирать. — Твою мать, — прохрипела Акане, — Аджи, там башня упала. Аджисай, кажись, было совсем не до башни, уж очень она была плоха: закрывала глаза, мучительно впиваясь в кожу лба ногтями, побледнела, что виднелось даже в темноте. Черты лица ее исказило испуганное, жалостливое выражение, но Акане, не растерявшись, резво подхватила подругу, закинула ее руку себе на плечо. От звуков позади кровь стыла в жилах, Акане казалось, что вот-вот, еще чуть-чуть и гигантская башня упадет прямо на них — и не убежишь уже никуда. Медленно и грузно они пошагали в сторону окраины Амегакуре, где располагались заброшенные наблюдательные посты, и не было громоздких башен. Вражеская атака застала их слишком внезапно — хотя и было очевидно, что весьма и весьма скоро враг начнет действовать, смерть Кина — тому подтверждение. Башню сотрясло, с потолков посыпалась пыль, а Кандачи суетливо раздавал команды и упор, конечно, делал на сенсоров как в старые времена: войска Аме немногочисленны, необходимо занять выгодные позиции и разумеется, защитить Ханзо, готовящегося к битве. Сенсоры, однако, как назло, были совершенно сбиты с толку. Впервые были почти полностью бесполезны, только сидели на полу нахмуренные, периодически что-то добавляя на карту. Теряя терпенье, он подскочил к карте, взял ее в руки, резко. — Отчитаться, — рявкнул он, не понимая, что происходит: на разных участках карты были отмечены пронумерованные красные точки. — Тут, стало быть, такое дело, капитан, — промялил командир, а Кандачи хмурясь, пристально поглядел на него, — вот первая точка, у шахты — там впервые и почувствовали, а потом, — проведя пальцем до второй точки, располагавшейся с другой стороны города, шмыгнул, — вот здесь, а потом… «Теневые клоны?» — И что, везде одинаковая? Клоны? — сенсор мотнул головой. — Вроде одинаковая, а вроде… ну, не теневые клоны это. Распределение разное. Да и разве много кто с ними может управится в таких количествах?.. Если б был такой вражина, я б знал. «Бред какой-то, — Кандачи тяжело выдохнул, — «сенсору этому, командиру их, лет семьдесят. Возраст?». — И далековато как-то. В плане, атаку такую провели и издалека. Я такое первый раз вижу. А… — А служил долго, знаю, — прервал его Кандачи, — нам нужны точные данные. Есть еще что-то? И перенесите все точки на другую карту. Поменьше. Старик внезапно отвел взгляд, кротко улыбнулся чему-то, будто витая где-то далеко в своих мечтах. Сенсоры, не обратив внимание на этот странный жест, почти синхронно ответили коротким «нет» и, склонив головы, прикрыв глаза, принялись дальше анализировать информацию. Все были напряженны. Никто еще не рисковал бросать вызов Ханзо и уж тем более — так нагло. Ханзо не терпел такого, хоть и уважал тех, кто мог противопоставить ему что-то стоящее. По крайней мере, так было раньше. Кандачи отбросил карту, резко развернулся — оставалось только грубо и тупо отправлять людей на врага. И следить, наблюдать во все два, до красноты и рези в глазах. Не лучший, но пока что единственный вариант. В мыслях он уже давно слышал скрип металла, вдыхал терпкий и сырой запах битвы. И все было бы так, если бы они только знали о враге хоть что-нибудь. Крупицу информации. Он снова посмотрел на старика. Тот действительно был полностью оторван от мира, и казалось, что остальные не более чем придаток к нему. — Ты, — Кандачи обратился к молоденькому чунину, — как только появится какая-либо информация — ко мне с отчетом. Будешь бегать столько, сколько понадобится. Конечно, изначально никто и подумать не мог, что ситуация настолько серьезна. Ханзо, разумеется, отправлял отряды по деревням. Но он и раньше делал это. Обычная практика — всегда находятся мятежники, и не всегда солдаты возвращаются. — Канадачи-сама, где Вы будете? — мужчина, оторванный от размышлений, отстраненно уставился на чунина. Один из сенсоров тяжело выдохнул. — У себя, где мне еще быть? — раздраженно ответил он, — Передай карту. «Что за тупые вопросы?» — еле сдержался. Сначала хотел спросить имя и должность, дабы дать нагоняй. Не до этого сейчас, да и не так уж и много сейчас свободных рук. К тому же — нельзя так перед щенками. Ограничился строгим, злобным взглядом и, поправив жилет, направился к себе в кабинет, где пытались разработать какую-никакую тактику командиры отрядов. Он бы мог, пожалуй, отправить сюда кого-нибудь из них — только вот самому хотелось все узнать как можно быстрее, увидеть своими глазами. На самом деле в нынешней ситуации всё будто специально складывалось против него, даже гребаная погода, резко решившая испортиться. Да даже занимаемая позиция переставала казаться выгодной. Слишком уж они заметны. Кандачи ругнулся про себя, поправил жилет, резко дернув за края, что немного помогло собрать себя в кучу. Пусть уже и не такую организованную. В кабинете — две огромные карты Аме, обе исписанные, кое-где замаранные жирными точками чернил, и нетерпеливые, сосредоточено прячущие страх взгляды. Докатились. -Пока ничего, — сразу же ответил он на незаданный вопрос, — нет четких данных. Каша какая-то, — бросив карту на стол, Кандачи взял с него же большой солдатский сухарь. С утра не ел ничего, все не до этого было и вот, пожалуйста, боль желудок сводит. Получите, распишитесь. -Ханзо-сама требует от нас отчёта, — протараторил невысокий мужчина — разведчик, — надо подогнать их. — Нет, — категорично, — с сенсорами так работу не ведут, — Кандачи тяжело плюхнулся на стул. — Только дезориентируем их. Нам нужны твои ребята. Будем работать наоборот. Мужчина хмыкнул, задумчиво потер переносицу испачканными пальцами. -Кандачи… мои постоянно в обороте. Знаешь, сколько их осталось? — Прекрасно все знаю, — кивнув, отложил сухарь в сторону, — нет у нас выбора. Да и не совсем же вслепую отправляем. Вон, глянь на карту. — Ну, вижу. Девять точек. Которые… ну, сколько минут или часов назад это было? Это вслепую. Ты сам это знаешь. — Что ты предлагаешь? — устало вздохнул Кандачи, — Только не говори про сенсоров… и там написано время. — Гендзюцу. Возьмем кого-нибудь из них. Работе остальных не навредит, а мы, возможно, получим какую-то информацию. — Так ты же вроде о трате времени говорил? Так мы потратим еще больше и в итоге сделаем так, как сказал я. Я готов на это согласится только если мы направим хотя бы три группы разведчиков. — Ладно, — кивнул мужчина, — хотя бы так. Облегченно выдохнув, Кандачи впервые за весь день позволил себе немного расслабиться, в забитых мышцах ощутилось неприятное покалывание, но в голове вдруг стало пусто. И, кажется, что мир вокруг притих, даже металлического звона не слышно. Спокойно. Как же они устали. — Нужно бы определиться, куда отправить, — вмешался командир спецподразделения. — Нуу, — лениво протянул Канадачи, — атака была из седьмой точки, судя по расположению. — Есть еще девятая и восьмая. Девятая, пятая и шестая рядом, а восьмая… — задумчиво глядя на карту, разведчик принялся писать на листке, — знаешь, давай направлю своих. В девятую, восьмую и седьмую. Думаю, в других мы уже ничего найти не сможем. С седьмой скорее всего уже удрали. — Ага, нам навстречу, — мрачно прохрипел Кандачи, — давай. Ладно, хоть с этим определились. Теперь… что там с кланом Фуума? Я отправлял за ними. Есть какие-нибудь зацепки? — Пока нет. Последний раз выходили на связь два часа назад, как и было оговорено. Внезапно раздался глухой, но резкий звук ломающегося дерева, почти сразу Канадачи и другие вскочили, доставая из подсумков оружие. В двери торчало черное с малиновым отблеском лезвие, а чуть ниже виднелась узкая кроваво-красная дорожка. Неизвестность — злейший враг человека. Отворившаяся дверь явила отвратительное чудовище, широкое и неказистое: с лысого, обтянутого бледно-серой кожей черепа торчали черные штыри треугольной формы, лицо украшала безумная улыбка, в отличие от взгляда, застывшего, будто схваченного странными кольцами. Гигантской рукой, запачканной кровью, оно оттолкнуло тело шиноби, из горла которого доносился сиплый хрип. Кандачи метнул в существо несколько кунаев, но оно ловко увернулось и само быстро, несмотря на грузную тушу, направилось вперед. — Вы мне и нужны, — низкий голос, словно кто-то говорил прямо из глубин тела. Соперник оказался быстрее, чем он думал и как назло — не было информации о его способностях, и тех, кто бы мог их проверить. Но оно как-то добралось до верхних этажей, миновав всех шиноби. — Здоровый… будьте осторожны, — проговорил Кандачи. Чем ближе оно было, тем ощутимее был зловещий прелый запах. Неожиданно вспыхнула яркая искра пламени, а после, не успел он сориентироваться, горло сдавило что-то горячее и тяжелое, сразу же повалив его на земь. Дышать стало больно, в горло, свистя, проходил воздух, но видимо и не думал добираться до легких. Перед глазами хаотично забегала цветастая мошкара. Звуки борьбы, запах крови, вскрики — а он даже не мог нормально пошевелиться: руки не слушались, пальцы заплетались, почти бессознательно он пытался разжать нечто на своей шее, отдаленно понимая, что не это сейчас нужно. Саламандра, Ибусе — она бы решила проблему, если бы мысли перестали рассыпаться на жалкие клочки несвязанного бреда. Боль начала отступать. Плохой знак. Мертвецкая тишина слишком быстро охватила помещение, ни болезненных вскриков, ни злобного шипения, все, что было — писклявый звон в ушах и покалывающее онемение в теле. Давление на шею ослабилось, и он, почти не соображая, схватился за ноющее горло, глубоко и резко вдохнул. На коже багрово-фиолетовым проступили отпечатки ладони. Первая мысль — схватиться за оружие, но, опустив взгляд вниз, он увидел вражескую технику — несоразмерно большую мощную кисть, всё также держащую его за горло. Удушение — самый подлый и эффективный приём против человека, особенно, если жертва думает, что сможет вырваться, и чем больше она барахтается, желая спастись, тем быстрее она погибнет. Загвоздка в том, что любой человек, сознательно или нет, будет пытаться высвободиться из лап смерти, даже суицидник, набросивший петлю на шею. Это физиология, устройство механизма «человек». Сила шиноби определяется в двух вещах: самоконтроле — способности вовремя отсечь всё ненужное, обмякнуть в необходимый момент, и в его возможности преодолеть физиологию. И второе сводится к искусству управления чакрой. Глубокий вдох, расслабление, большой выброс этой субстанции в теле из танкецу — Кандачи смотрит на мир, незапятнанный разноцветными точками. Сражаться с таким противником — себе дороже, тем паче, что кто-то из его боевых товарищей — он не стал вглядываться — был в таком же положении, в котором находится он пару секунд назад. Рывок — он устремляется к открытой двери. Враг заметил его, и на мгновение Кандачи показалось, что тот лишь ещё шире и безумнее улыбнулся. Рука на его шее не сжалась, за ним никто не побежал — очевидная ловушка. Но и это неважно, важно то, что он сможет доложить хоть какую-то информацию Ханзо. Кандачи не боялся смерти, но боялся подвести его, своего друга и правителя. — Мы узнали тебя, — по разгоряченной спине прошёлся холодок, стоило только Кандачи снова услышать знакомый голос. Резко, быстро и внезапно болезненно его схватили за длинный хвост, ударили по пояснице — кажется, по почке — и развернули. Кисть на шее вновь сжалась. Ещё один удар — по колену и он, тяжело дыша, стоит на коленях перед врагом. Однако… это был не тот, кого он ожидал увидеть. Перед ним стоял высокий и длинноволосый мужчина, но с такой же безумной фиолетовой спиралью в глазах. Братья? И это уже неважно. — Стоило, — прохрипел Кандачи, — стоило попытаться. Ему много раз доводилось испытывать это чувство. Не было ни страха, ни беспокойства. Только твёрдая установка — ни слова про Ханзо. — Я уважал и тебя, и его, — тихо проговорил мужчина, непонятно зачем решивший разговориться. — Я пришёл за его жизнью, но не могу больше позволять вам, существовать. На секунду Кандачи показалось, что в интонации врага проскользило сожаление. Чтож, возможно итак. — Я был бы рад, если бы ты служил мне, — мужчина, замявшись, отпустил его волосы, но затем твёрдо сжал голову сверху, — но, боюсь, это невозможно. Будто кто-то копается в мозгах. Это не было больно, просто… странно и оттого неприятно. Картина перед глазами вдруг встала статичным изображением, пока поверх неё накладывались быстро сменяющие друг-друга образы прошлого. Детство — знакомство с Ханзо, юность — бои, бок о бок с ним же, служба, бои на границе, войны. Вспышки былого, необычайно точные воспоминания, даже самые давние и позабытые им самим — они циклично бежали, как табун здоровых коней, и когда осознание того, что медленно, но верно все это буквально вытравливается из него, проскальзывает, как песок сквозь пальцы, вынудило его закричать и одновременно сжать челюсти до скрежета зубов. Внезапный страх того, что твою жизнь не просто отнимают, а присваивают себе, делая из тебя пустышку. Тело перед ним послушно обмякло, хоть и порой его пронзала судорога. Пейн получил, что хотел, пусть и остался тот, кто, пожалуй, знает больше. Он отпустил бездыханное тело, всё ещё тёплое и мягкое, смотря, как оно падает. Звук все такой же, разве что более звонкий. Но тогда был дождь. Он заглушил звук падения тела Яхико. Изо рта пустой оболочки набежала слюна, из носа, как обычно при применении этой техники, лилась прозрачная жидкость. Это отвратительно, но что ещё страшнее — унизительно. Настолько, что от гнева и мрачной злобы тянет толи блевать, толи рвать на себе волосы Рука на горле трупа по пальцу с характерными щелчками раскрылась. Пейн развернулся, собираясь наведаться к тому, от мыслей о котором его охватывала жгучая ненависть, но неожиданно ему в голову пришла странная мысль. Вернее, его натолкнул на эту мысль блеск металла. Он встал на колени, приподнял подбородок тела Кандачи. На шее блестел мелкий квадрат с округлыми краями: имя, должность, дата рождения. Что-то потребовало сорвать жетон, забрать его, оставить материальную частичку этого человека себе. Пейн поддался порыву. На его пленнике красовался такой же, хотя на других шиноби его не было. — Вот значит как, — прошептав в пустоту, он сжал жетон в руке, отпустил его в широкий внутренний карман плаща. Почему-то вновь захотелось извиниться перед Яхикой: за лишние сантименты, за накрывшую вновь злость и глубокое ощущение несправедливости. У других шиноби, обычных солдатах на шеях висели жёсткие верёвки с деревянными жетонами, на которых были вырезаны номера их отрядов и позывные. Не больше, не меньше. Башни ими больше не охранялись. Ему даже не нужно было использовать дзюцу: достаточно куройбо и общего поля зрения. А ведь раньше он сам был таким: беспомощным, невыносимо и абсолютно бессильным. Аме, вопреки всему горела отчаянным желанием выжить. Вода пропитывает землю, струится вниз по склонам, обволакивая стопы бегущих, падает тяжелыми каплями с темного неба на головы и старый кирпич зданий, пронизывая все вокруг. Медленно, но верно чакра просачивается в Аме. Нет, слишком много — Нагато задыхается от горячей, пульсирующей жизни, заглушающей все то мерзотное, что есть в Ханзо. Он мог, пожалуй, разнести все, разворотить каждую башню — возможности для этого были. Но внезапно возникшее ощущение всей этой жизни вокруг не давало. Раньше не давала совесть, сострадание, а сейчас они подкрепились этим ощущением. Единением практически. Но в этом организме был гнойник, стремительный развивающийся абсцесс — Ханзо. Он быстро встал с колен, круто развернулся — всё это подождёт. Настала пора навесить Ханзо.

***

Ибусе. Он не мог призвать её. Даже не ощущал её чакры. Руки не слушались, алкоголь расплескивался, а в мыслях был полнейший хаос. Ханзо бездумно собирал в подсумок оружие, постоянно хватаясь то за лезвие, то за цепь кусаригамы. Именно сейчас он необычайно остро почувствовал себя невероятно слабым и жалким. Как можно было так запустить абсолютно блять все? Когда и как это началось? Пустое, уже неважное. Облокотившись на стену, он тяжело вдохнул, выпил оставшееся из рюмки. Но расслабиться, естественно не получалось. Казалось, что после смерти — убийства — сына, должно быть до лампочки и сначала так и было. Потом пришла мысль: есть еще племянник, жена, мать и, конечно, внук. Есть за что сражаться. Но вот возможности… Ему захотелось выйти к своим, решить все проблемы — быстро и эффективно, как это было раньше. Но он так и стоял, одетый только в фланелевую рубашку и штаны. В башне было совсем тихо, привратники, привычные к молчанию, по обыкновению сидели у двери, не издавая ни звука. Тишина, неспокойная и тревожная. Фыркнув от разочарования, Ханзо, с трудом собравшись, шагнул вперед — мышцы сводило от непонятной усталости, собираясь надеть накидку и броню. Все увереннее, шаг за шагом. Легкая кожаная броня — ему важна была маневренность, иного кусаригама не позволяла. Последний раз надевал… точно, когда гасил бунт, вместе с сыном. Будь он чуточку внимательнее, осмотрительнее — возможно, все было бы иначе. И снова — шаг, тяжелый, громоздкий. Он неожиданно почувствовал что-то липкое на голых пальцах ног — посмотрел вниз. Кровь. В груди бешено забилось сердце, чакра неукротимым и неконтролируемым потоком хлынула из тела. Отпрыгнув от двери, он, взяв в руки кусаригаму, напрягся, как дикая кошка перед атакой. Дверь распахнулась, молниеносно появилась фиолетовая искра, а за ней последовала острая боль. Оружие выпало из рук — в грудь ударили ногой. Влетев в стену, он глухо прохрипел. — Ты помнишь это лицо? Ханзо его не слушал — смотря на врага, он ощущал, как скручивает мышцы и внутренности. Знакомая рыжая грива, знакомое лицо. Яхико. Лидер вражеской группировки, умерший от его рук. — Как ты можешь быть жив? — дрожащий, охрипший голос, полный непонимания. Он судорожно пытался нащупать кусаригаму. Этого не могло быть. Он помнил другое — Яхико умер на его глазах. Нет техник, воскрешающих мертвых. Но существо перед ним было его почти идеальной копией. И от него фонило ненавистью и жаждой крови. Широко раскрыв глаза, он растеряно водил взглядом по его лицу, испещренному черными блестящими точками. — Я когда-то уважал тебя, — Яхико подошел ближе. Фиолетовая бездна в его глазах затягивала и все больше и больше сводила с ума. — Но теперь… ты жалок. — Но… как? Я убил тебя, — строгий взгляд сверху вниз, чакра, льющаяся, пульсирующая, охватывающая все его существо в плотный, толстый и тяжелый кокон, сжимающий его тело и дробящий кости. Неподалеку послышался шелест. Он вжался в стену, в боку — режущая боль, возникающая при каждом вдохе. — И ты даже не понимаешь, в чем причина твоего поражения. Твоего падения, — сделав акцент на последнем слове, он протянул руку вперед. Грудь сдавило, будто давление вокруг нее резко изменилось. Раздался хриплый свист — Ханзо даже не понял, что это хрипит он. В спину уперлись металлические острия. Он почувствовал, как бешено стучит что-то в шее, потянул руку к ней, ощутив опухшее, налитое и отчаянно пульсирующее нечто. Горло распухло, дышать стало невероятно тяжело, перед глазами поплыло, но, кажется, от страха. — Исчезни, Ханзо. Резкий удар, напряженная, словно растянутая пружина, грудь опала, втянулась, а затем, с звонким хрустом сломались ребра, пронзив легкие, сердце, мышцы. Изо рта хлынула пенящаяся кровь. Сила неожиданно отпустила истерзанное тело вместе с поникшей рукой. Бумажный сюрикен с лихим свистом пронесся мимо Пейна, найдя свою цель. Последний удар остался за Конан — она заслуживала этого, как никто другой: это ее Ханзо лишил счастливого будущего с нежно любящим ее человеком, заставил проливать слезы и сходить с ума от горя и съедающего чувства вины. Он украдкой посмотрел на нее, ожидая увидеть в ее глазах хоть что-то. Но она смотрела на него. Блестящие серо-зеленые огоньки. — Спасибо, — прошептала она, — Нагато. Пустота — вот что было в ее глазах. Сила медленно угасала, будто само окружение высасывало из него энергию. Пейн отвернулся — было непривычно интимно слышать сейчас свое имя из ее уст. Будто… будто они стали ближе благодаря внезапно охватившей обоих пустоте. Он еле заметно кивнул, уставившись на труп Ханзо. Светлые, испачканные в крови, клоки волос, неказистая поза. Погнутый металл, вмятина в стене и ощутимая влажность. Жалко. Отвратительно. Разве они заслужили такого? — У Ханзо осталась семья… его союзники и подчиненные будут защищаь его родственников. Чтобы спасти Аме… ты знаешь, что нам предстоит. Готова? — Да, — Конан уверенно кивнула, — готова. За пределами башен Амегакуре горела отчаянным желанием жить, согреваяемая пламенем, сжирающем монументы Ханзо. — Теперь всё будет иначе.