Дом восходящего солнца

Амегакуре плакала: скрипела, пыхтела дымом, жарой и влагой. Небо пылало демонически алым пожаром, темное и свинцово-серое обычно, оно выбрало для себя новое, куда более дружелюбное светило. Грозовой пурпур — Конан впервые пришла к такой ассоциации — в его глазах, так похожий на облачные выси Аме, застыл нечитаемым, заледеневшим ураганом. Амегакуре ждала перемен, и эти перемены, как бы не пытались их остановить, уже начались, и первая — главная и отчаянная, уже произошла. Смерть Ханзо сотрясла город, стала рычагом, что сдвинул с места тяжело скрипнувшее колесо перемен. Конан чувствовала это: новые, пока еще непонятные изменения не только вокруг, но и в себе, и в Нагато. В его пустом и одновременно слишком глубоком взгляде, будто он, излечившись от долгой и изнурительной болезни, не оправился от нее до конца. Во всем теле истощенно поскуливала странная усталость. Или пустота. Она не знала. Короткий миг ликования прошел, сменившись слишком ясным осознанием — истинные перемены впереди. Наверное, Нагато чувствовал себя также, и, возможно, его застывший взгляд отражал именно эту тяжелую, опустошающую усталость. По крайней мере, в это хотелось верить. — Нужно сообщить об этом, — она снова окинула друга взглядом, но быстро отвернулась. Она думала, что привыкла. Но сейчас было странно и больно видеть Яхико рядом с трупом его убийцы. Будто и не было ничего. Ни нападения Ханзо, ни смерти Яхико, ни-че-го. Или же не было их. Сейчас их обоих в действительно не было. Рыжие пряди, освещаемые пламенем, яркие и притягательно-теплые, словно закатное солнце. Убил бы Яхико ради нее? Если бы убил — был бы он тем же Яхико? Конан прикрыла глаза, выдохнула напряжено — не сейчас. Только не сейчас, когда нужно сделать слишком много, чтобы хотя бы выжить. Они делили одну дурную привычку на двоих с Нагато и он, кажется, заметил, что невольно она уходит все глубже и глубже в бессмысленные тягучие рассуждения. Он проигнорировал ее слова, не стал распыляться и тихо, почти привычно и до боли знакомо спросил: — Ты в порядке? В порядке. Конан показалось, что она улыбнулась. Грустно и иронично. В порядке — ровно настолько, насколько это возможно. Если вообще возможно, после всего того, что было. — Да, — коротко и уверенно ответила она. Чуть погодя, смерив его взглядом — больше по привычке, добавила. — Меня больше волнует твое состояние. Он кивнул. Грозовой пурпур окутал пропитанное ядом тело, лежащее рядом. — Мы покажем им. Позже, когда уже некуда будет бежать, — Тендо на мгновенье замер с отсутствующим лицом, таким, какое бывало тогда, когда он сосредотачивался на том, что ощущал своим дождем. — Пусть смотрят. Все, кто еще на его стороне, — кивнул он в сторону окна. Конан ничего не ответила. Они получили, что хотели — и последствия не заставят себя ждать. За окном выл ветер, скользящий меж высоких башен, но кажется и он не был в силах заглушить монотонный стук дождя и едва живой треск горящего дерева. Голос Амегакуре, хриплый, надрывный и измотанный. Старый, пугающий, но привычный настолько, что в нем хотелось раствориться, потому что впереди — только больше смертей и больше невыразимой, высасывающей жизнь усталости. Фуума были на местах — Нагато чувствовал это. — Но сначала те, кто остался в городе. Конан быстро окинула труп Ханзо взглядом и почти сразу посмотрела туда, где должен быть Нагато: на сердце было неспокойно. Он заметил ее взгляд. Конечно, заметил. Сдержанно кивнул: «Все хорошо, не волнуйся». — Идем. Улица встретила их тяжелыми, постепенно улегающимися из-за дождя клубами пыли. Рядом мелькнул подопад рыжих волос. — Прикрой нос, — прошелестел оказавшийся по левую руку от нее Нингендо. Замызганные в пыли и копоти длинные волосы качнулись, когда он легко прыгнул вверх, на балку. Осматривался. Прислушивался к ощущениям. — Они медлят, — проговорил Тендо под тихий скрип куройбо, выходящего из предплечья. — Много? — Не для меня. Но было бы лучше, если бы они не пытались спрятаться в жилом районе. Он повернулся к ней лицом. Нингендо сверху продолжал наблюдать. В грозовом пурпуре мелькнуло что-то забытое, что-то… теплое, чему Конан не могла дать название. Не сейчас уж точно. Но она смотрела, вглядывалась, пытаясь схватить это «что-то» всем своим существом, полностью сосредоточившись на нем. — Нужно выкурить. Сюда. Я ухудшу видимость. Ты используешь свою технику. Не допускай попадания в жилые дома. Будем бить на подходе. — Да, — Конан сконцентрировалась, готовясь распасться на листы бумаги. Приносить смерть. Вести к ней. Дождь усилился, превращаясь в тяжелый и холодный ливень. Тендо прикрыл глаза, но Нингендо следил. — Готова, Конан? И тут до нее дошло. Она посмотрела туда, где было истощенное красноволосое тело еще раз. Перевела взгляд на Нингендо, который периодически поглядывал на нее. На Тендо, стоящего рядом. В мыслях мелькнуло старое имя. Имя мертвеца. Имя, которое принадлежало живому еще до всего этого. Доверие. Вот, что она видела. — Готова.

***

Персиково-розовые облака в чистом, голубом небе. Цветы. Всегда цветы. Всегда полевые. Желтые, синие, красные — всех не счесть, но для него у нее в руках всегда ромашки. Только ромашки. Дует ветер — легкий, свежий, от которого ее волосы развеваются под шелест цветов. Оторванные лепестки поднимаются ввысь, путаются в волосах, и она мягко улыбается им. Не вытаскивает их из волос, позволяет им там быть. Она что-то говорит, но из звуков — только шелест разноцветных лепестков. Но Обито знал — ее голос тихий и нежный. Он подходит ближе, так, чтобы слышать его. Видеть ее карие глаза, легкую улыбку, хоть что-нибудь, главное — видеть. -… порезался? Он облегчённо выдыхает. — Ерунда. — Не ерунда, — строго, но по-доброму, заботливо замечает она. Он знает, что не может рядом с ней строить из себя кого-то другого: уверенного, всегда сильного. Но желание впечатлить ее никогда не пропадает. И он пытается каждый раз казаться больше, чем есть на самом деле. Но Рин видит, всегда видит. Он пытается снова — и проваливается. Улыбается: неловко, отводя взгляд, но улыбается. Рад своему провалу. Рад тому, что она видит. Солнце постепенно садится. Закатный свет придаёт ее волосам еле заметную, но теплую рыжину. Обито чувствует ее касание. Тоже теплое. Она всегда тёплая. И должна быть такой. Неглубокая царапина быстро затягивается. Рин смотрит в глаза — с шутливой строгостью. Потом еле заметно улыбается, не сдерживаясь. — Пора домой, Обито. Тебя уже заждались. Он хихикает. Смотрит на нее. И снова хихикает. — Меня? Фугаку-сан? Только если ради подзатыльников. Рин смеется, но сжимает его ладонь аккуратно. — Ляжешь раньше спать, раньше встанешь, — отмечает она. Он замирает на секунду. Видит своё отражение в ее глазах. Сквозь улыбку видит надежду. Почти мольбу. Но начинает привычную браваду: — И зачем? Чтобы тренироваться? Но в мыслях только один, желанный ответ: «Чтобы увидеть меня». Рин хватает его под руку, разворачивает, начинает мерно и шутливо вышагивать. — Да, — просто отвечать она, — чтобы тренироваться, — ты же хочешь стать Хокаге? Улыбка на лице кривится. Он чувствует это. Но не позволяет этому испортить момент. Она заботится о нем. Заботится о его — ленивого и безответственного — мечте. Принимает ее и верит в него. Кто-то рядом с ними — скорее всего группа еще совсем детей, только поступающих в академию — бесконечно говорит. Ветер усиливается, подхватывает их слова и уносит их подальше от него. Но и Рин слышать нормально он не может. Напрягаясь и шагая чуть быстрее, он почти прижимается к ней, стараясь не обращать внимание на гудение детей. — Конечно, — Обито отвечает оживленно, натягивая улыбку еще более широкую, приподнимая подбородок, как делал это иногда иной Учиха. — Тогда бери пример с Какаши, — тише добавляет Рин. Она говорит что-то еще, но Обито уже не слушает. Какаши. Всегда Какаши. Для него у нее есть и ромашки и гардении, и красные розы. Но она улыбается. Всегда улыбается, когда говорит о Какаши. Это счастье — видеть ее улыбку. Это больно — знать, что эта улыбка не о тебе. И все же… он улыбается вместе с ней. Ловит этот момент. Старается сохранить его в памяти даже то, как топорщатся короткие волоски. Главное, что она здесь. С ним. Теплая. Живая. Дети идут совсем рядом, назойливо гудят. Он слышит обрывки предложений, в которых улавливает свое имя. Ветер не помогает. Это. Неважно. Живая. Живая. Живая. Это слово начинает вырисовываться перед глазами цветами всех лепестков. Пульсирует. Разрывается. И снова пульсирует. Давит на виски, на темя, на затылок. Пелена фантазии сходит с глаз. Перед ними — руки, смазввающие лезвие катаны и тьма вокруг. Белые Зецу сбились кучкой, внимательно смотрят на него и что-то болтают. О нем. Окно. Здесь должно быть окно. Обито переводит взгляд на небо. Оно плачет. Оно темное. В нем нет нежно-персиковых облаков. Только тяжелые тучи. Зачем он только вспомнил это слово? Для чего? — Очнулся? — звучит голос черного Зецу рядом. Обито откладывает катану. Ноги сами несут к окну. Впереди виднеется плотный, густой туман из пыли и всполохи огня, запах — отвратительный, под кожей ладоней — сырое дерево. Нет даже ромашек. Нет ее. Он глухо выдавливает: — Очнулся. Чувствует затылком, что они продолжают смотреть. Особенно Куро. — Хорошо, — произносит Черный, — нам нужно понять, почему гендзюцу не подействовало. Нужна будет твоя помощь. Обито кивает, не находя слов. Звуковое гендзюцу должно было сработать. Но не сработало. Нагато все еще в свободном плавании. Слышится хохот. — Ну ты и шутник, Обито! — скрипит один из Широ, пока другие хохочут. — В свободном плавании! — добавляет второй, — Нагато! Обито не понимает в чем шутка. Не понимает, когда сказал это вслух. Ему на секунду становится интересно. Но интерес быстро пропадает. Еще одна неудача постигла его, и это стало невыносимым: каждая такая отдаляет его. Куро замечает этот быстро погасший интерес. — Это корабль Узумаки. Нагато — это один из кораблей Узумаки, — в скрипучем голосе слышится очередная насмешка. — Вот уж судьба, да? Кажется, он сказал исключительно в просветительских целях. Но ему, конечно, смешно. Не из-за корабля, не из-за этой глупой игры слов, а из-за его, Обито, состояния. Все окончательно встает на свои места. Тяжелое небо, влажность, насмешки. Обито переводит взгляд на Куро. — Какая разница, — Учиха распахивает окно, отворачиваясь, — как назывался один из кораблей Узумаки? — Никакой. Обито чувствует, как гнев закипает внутри. — Гендзюцу должно было сработать, — Обито разворачивается к Куро в пол оборота, выплевывая слова. — Ты говорил, что сработает. — Возможно внешнее влияние. Непредсказуемый фактор. Небо постепенно светлеет. Дождь не прекращается. Обито ловит капли рукой, чувствуя как по коже ползут странные мурашки. Но не холод воды. Ему хочется сказать что-то ещё. Например, что Зецу должен был обеспечить гарантированное попадание Нагато под влияние гендзюцу. Он снова смотрит на Куро. Тот смотрит в ответ своими ярко-желтыми глазами и внезапно чуть приподнимает уголки рта в ехидной улыбке. «Из-за очередной неудачи ты убежал в свою нору? Снова фантазировал о ней? Знаешь… ты слабак. А слабаки не выживают в этом мире. Они баласт». Зецу не говорит этого, но в его улыбке — все. — Ладно, — Широ широко улыбается, но видно, что примирительно, — по крайней мере, с Ханзо все. Будет полегче. — У Ханзо осталось много сторонников, — бурчит Куро, — расправиться с ними всеми будет непросто. — Мы поможем, — вмешивается Обито, — если понадобится. Куро согласно кивает. Затем добавляет хитро: — Или если это будет выгодно нам. Видишь ли, у Ханзо было не только много сторонников, но и всяческих полезных связей. За пределами страны, разумеется. — Нагато захочет их убить, — Обито нахмурился, — а скрывать их вечно не получится. Вдохнул поглубже. Воздух был свежим, несмотря на происходящее. Вдали горели башни Ханзо, а он не мог надышаться этим воздухом. Он был лучше, чем вечная затхлая спертость, запах старения, увядания. — Мы сами их отдадим ему. Зачем же прятать? — Куро ехидно протянул, соединяясь с бедой половиной. Значит, собрался действовать более активно. Даже проактивно. — Что ты предлагаешь? — Отдадим их ему. Вернее, подадим на блюде. Пусть вершит свою справедливость, — желтые глаза внезапно прикрылись, губы Широ застыли в ухмылке. — Просто с условием — он передает всю информацию нам. — А если он откажется? — Не откажется, — влился Широ, — зачем ему отказываться? — Тихо, — еле слышно проговорил Куро, а затем снова перевел свой нечитаемый взгляд на Учиху, — Сначала попробуем просто попросить его вытягивать из них информацию и передавать ее нам. Если откажется — то будем выдавать каждого, но по-одному. За местонахождение одного — информация из другого. Но… он хороший мальчик. Послушный. Умненький. Но не в этом. Обито снова высунул руку. Теперь холод ощущался. Выдохнул. Он снова здесь. Что-то, у чего когда-то было название, скрипнуло внутри. Все эти планы… все это — было грязным. Подлым. Все кроме одного. Самого важного. Ради него можно было потерпеть. Снова натянуть маску. Он решил, что так и пора сделать. Прошелся по волосам ладонью, стряхивая воду. Маска лежала на футоне. Белесая и будто нереальная в этой тьме. Зецу — уже соединенный, — улыбнулся. Без ехидства, скорее с лёгкой хитринкой и холодным азартом охотника в глазах. Обито хорошо видел это. Неожиданно подумал о том, что Нагато бы не увидел. У самого на губах расцвела легкая улыбка.

***

Слепящий пронзительный свет жег привыкшие к серости глаза, почти больно, почти напоминая о громких, внезапных взрывах. Аджисай с трудом, словно выныривая из давящих глубин, открыла глаза. Первые лучи утреннего солнца вырывались из-под тяжелых туч, проникали в хлипкий сарай, высекая в воздухе и на полу острые и слишком яркие лучи. Она замерла. Солнце. В ноябре. В Амегакуре. Вместе с солнечным светом, однако, ударил и тяжелый запах гари и мокрой древесины, сырости. И знакомые голоса. Туман сна, липкий и соблазнительный, развеялся. Акане, свернувшись калачиком, лежала рядом, бледная и будто иссохшая, накрытая серым шерстяным одеялом. Аджисай поморщилась, чувствуя, как от одного вида чешется кожа, но почти сразу же прислушалась к приглушенным голосам. Говорили тихо, видимо, боясь разбудить, неразборчиво, взволнованно, но отчасти — облегченно. Так, что самой Аджисай самой стало чуть спокойнее. Она осторожно встала, потирая, суля по всему, ушибленную конечность. Замутило, но она все же выпрямилась. Влажные половицы истощено заскрипели под ногами. Голоса притихли. Она приоткрыла дверь. Снаружи стояла Изуми — бледная, явно неспавшая, но какая-то… довольная. Уголок ее искусанных губ был едва приподнят, и Аджисай хотелось верить, что это она, Аджисай, своим тихим пробуждением спровоцировала эту легкую, почти незаметную улыбку. Рядом, опираясь на сырую древесину стены стоял Роши. На лбу, меж бровей, у него, как обычно пролегала недовольная борозда, но сейчас не такая глубокая, почти задумчивая. Он сразу перевел серьезный, отчего-то печальный взгляд на Аджисай, глухо вздохнул не понятно от чего. Аджисай, привыкшая ежится внутри от этого вздоха — где-то разочарованного, где-то просто усталого — почувствовала, что ей почти все равно, уловив в этом вздохе что-то иное. Почти облегчённое. Наверное. Ей хотелось так думать. Она не сопротивлялась: день был на редкость ясным. Солнце, яркое и желтое, нещадно светило, резало своим пронзительным светом чувствительные, непривыкшие к нему глаза, но Аджисай не отворачивалась. Слишком редкий гость — солнце. Небо, серо-голубое, кое-где с крупными, но пушистыми облаками, распростерлось над Амегакуре. — Аджи, — тихо позвал ее Роши, — как рука? — Болит, — просто ответила она. Без причетаний и жалоб. Роши кивнул, и, казалось, ушел в свои размышления, но уже глубже. Слишком уж тупым стал его взгляд, и Аджисай невольно улыбнулась. Было хорошо. И пусто. Словно вчера из нее выжали вообще все — в том числе и собственные, постоянно грызущие мысли. Желудок не болел. — Я рада, — тихо начала Изуми, — что ты цела. Безпроисходило вчера и почему в воздухе таким тяжелым полотном стоит запах гари, но для этого ей требовалось чуть больше времени, чем обычно — выглядела она отстраненной. — Спасибо, — Аджисай, щурясь, благодарно улыбнулась, тоже — еле заметно, уголками губ. Изуми, увидев это, кажется стала еще отстраненней, словно рыба уплыла в след размышлениям Роши. — Акане скоро проснется, — добавила она. — Будешь с ней? Аджисай не совсем поняла вопроса. Тонкие, с проплешинами брови чуть приподнялись. — В плане? — Ну, — замялась Изуми, — она ранена. Так, по мелочи. Но нужно будет ухаживать за ней. Скорее даже просто быть рядом, наверное. Обычно это делаю я, но… но сейчас у нас будет новое убежище. И Роши нужна будет помощь в обустройстве. — Конечно буду, — фыркнула Аджисай, — обязательно буду. — Хорошо, — кивнула Изуми. Она кивнула в сторону, чуть вдаль. В глубины Амегакуре. — Будем там теперь. Не под башнями. Не в госпитале. Там все разрушено сейчас. В библиотеке. Которую перед войной построили. — Да, — тихо вклинился Роши, и Аджисай повернулась к нему в пол оборота, — там теперь будем. Так Кие сказал. Бордовый шарф на его шее легонько покачивался из-за легкого ветра, приносящего с собой тяжелый запах. Роши кашлянул, болезненно поморщившись, но быстро его лицо приобрело прежнюю полусерьёзную задумчивость. Аджисай быстро поняла — больше говорить он не будет. Она перевела взгляд на Изуми, которая, смотря куда-то вверх, согласно кивнув чему-то, достала из потертой кожаной сумки баночку из толстого стекла. Внутри виднелась темно-зеленая мазь. — Будешь мазать ей. Аккуратно, тонким слоем. Поняла? Аджисай кивнула. Что тут могло быть непонятного? Забрала склянку из протянутой руки — осторожно и бережно. Лекарства были на вес золота. Возможно, Изуми сама эту зловонную массу состряпала, намешав несколько мазей. Но она помогала — Аджисай лично видела. Волновало другое — почему старшая не рассказывает, что тут вообще было. Кроме того, что Аджисай видела сама. Хотелось спросить. Без промедлений. Вместо этого Аджисай решила зайти с другой стороны: — А остальные где? — Кто спит, — пожала плечами Изуми, — кто просто валяется в тепле. Ну, некоторые встали, собирают вещи. Из тех, что у нас остались. — Мне помочь? — Не, — махнув рукой, Изуми взглядом указала на дверь, за которой все еще спала Акане, — будь с ней. Это важнее. И замолчала, будто не находя в себе сил говорить. Аджисай уставилась на нее, кивнула один раз, неуверенно и с сомнением. Она привыкла жить иначе. Уже привыкла. Перевела взгляд на то, что было позади Изуми, давая ей время собраться с мыслями. На улице было пусто, словно солнце отпугивало жителей Амегакуре, и они, как тараканы, прятались в темных, влажных местах. Уж слишком странно это было — видеть солнечный свет здесь и сейчас. После всего того, что было. Аджисай горько усмехнулась, ощущая себя почти тараканом. — Чего смеешься? — с подначкой в голосе спросила Изуми. — Да так, — Аджисай повела плечом, разминая ушибленную руку, — думаю, что мы как тараканы. — Посмотри лучше туда, — хмыкнула Изуми, указывая туда, где были башни Ханзо. Аджисай замерла. Повернула голову — во лбу застучало, но она проигнорировала это — уставилась на то, что должно было напоминать ей… — Почти ничего не видно, — быстро ответила она, отворачиваясь. Изуми весело хохотнула. — Был дождь, — Изуми прищурилась, — ночью. Как обычно Ты присмотрись. Там уже почти нет пыли. Аджисай, конечно, видела, что обзор был почти полный, свободный от столбов пыли, которые наверняка заслонили бы все собой, если бы не их мощные проливные дожди. Она снова посмотрела направо, туда, в центр и чуть левее. Кое-где стояли клубы пыли и вились черные, дымные струйки, еле прикрывавшие собой обожжённый камень, превращая его в соблазнительный абрис тёмно-коричневого цвета, который играючи выделялся золотистыми лучами распоясавшегося солнца. Аджисай напрягла глаза. Одной из башен не было видно, по крайней мере от сюда. Вторая — покореженная, почти упавшая, с открытыми внутренностями словно выпотрошенный олень, лежала креном на собрате. Чуть поодаль лежал большой, чернявый волун, по-видимому, часть башни. Теперь уже неприкаянный. Аджисай жадно всматривалась, ловя себя на мысли о том, что заставляет себя смотреть, рассматривать, пыталась найти останки первой башни, которой не было видно — хотя бы остов ее должен был остаться. Внутри нее, где-то вокруг маленького, ровно бьющегося сердца что-то на мгновение сжалось — и в голове вспухнул образ прошлого. Разодранные в кровь ноги, спасительный, но далекий образ, уходящий ввысь и жуткое осознание. Тебе не помогут. Ты — никто. Ты никому не нужна, кроме нее. Но она мертва. А потому твоя судьба — скитаться по дождливой и капризной стране, ловя в каждой капле дождя протяжный вздох сестры. А затем — отпустило, разжало свои тиски, развязало внутри узлы и ушло. Аджисай выдохнула. Вдохнула — полной грудью. Стало пусто. Не по-плохому пусто, а так, как бывает после долгой изнурительной болезни, когда впервые встаешь, не чувствуя срубающей слабости, пьешь воду, не чувствуя жжения в горле и добровольно ешь, поднося к губам ложку аппетитного чего-то и наслаждаешься вкусом, пережевывая. Ветерок, все еще прохладный, подул в лицо. Стало свежее. И там на улицах было пусто. Чисто. Не от грязи, нет — та всегда была, сбивалась тяжелыми комьями. Но это была природа. Как и дождь. — Как будто… место освободилось, — тихо проговорила она. Почувствовала, как развязывается последний, самый крепкий узел внутри. Который держался там с того самого дня. Нет, еще раньше — когда она впервые поняла, что приходится делать некоторым, чтобы выжить. Впервые она поняла, что это за были чувства. Обиды. Невыносимой, горькой, но детской обиды. И несправедливости, приправленной беспомощностью. Но главным компонентом оставалась обида — и она не давала дышать. Но теперь… теперь становилось легче. Аджисай не знала почему, но чувствовала, как внутри этой обиды становится меньше, как освобождается пространство для чего-то другого. И внезапно захотелось расплакаться. Аджисай всхлипнула. Изуми услышала, но промолчала, смотря в ту же сторону. Ветер по-прежнему нес с собой запах гари, земля не посушилась до конца — и никогда не просушиться. Они стояли здесь, втроем, вдыхая запах разрушенного прошлого, и их не гнали, не обзывали уличной дрянью, не подкидывали тихонько, чтобы хозяин лавки не заметил, еды, смотря с жалостью и одновременно выглядя также жалко. Чувствовалось, что можно порадоваться или всхлипнуть. Не так, как обычно — с мыслями о тех, кто недоедает, кто мокнет, а вот так — по-простому. По-человечески. Впервые за долгое время можно было улыбнуться без оглядки.