Сладость

— Может хватит вертеться передо мной, словно шлюха, и сесть уже? Этот голосок сзади начинал уже подбешивать, особенно с такой противной и наглой интонацией. С Егором Шипом его сегодня связывало лишь одно — ну ясно же, что тикток! Только вот Егор оказался таким, как его и описывают — чсв, в самом противном его проявлении. Дима Снэп хотел сбежать, да как можно скорее. Но уже всё оговорено. — Мне надо порядок тут навести, мы скоро тикток снимать будем, че тут непонятного? — Снэп скрипнул зубами, а затем начал передвигать стулья. — Ты как разговариваешь, переросток? Ерошенко лишь бросил на парня презрительный взгляд, и вновь отвернулся было к стульям, как тут — твою мать! — его резко схватили за кофту и усадили на колени. Причём прижали настолько близко, что Диму жаром обдало. — Ты че, сука, делаешь?! — зашипел тиктокер. — Тихо. Тихо-тихо. Я не сделаю ничего дурного…– елейно прошептал Егор в чужое ушко, поглаживая мальчика по спине. — Я несовершеннолетний, мне 16. Знаешь, что тебе за это будет? — зло кинул Ерошенко, отпихиваясь и пытаясь слезть. Безрезультатно — Кораблин крепко держал. Ему оставалось только скулить от злобы, что начала жечь где-то в нёбе. В ответ прилетел лишь смешок, а затем Егор скользнул холодными пальцами под тонкий свитшот, оглаживая талию. Дима яро потёр красное лицо, будто в надежде стереть весь этот стыд и смущение. — Отпусти! — Солнце, мне слишком похуй. Тебе уже 16. — мурлыкнул Шип. — За свои слова платить надо, мальчишка. И ты заплатишь. — Скорее, заплачу. — О, и это тоже. Оголив тонкое плечо, Кораблин прикоснулся к нему губами, а затем резко, с нажимом, впился зубами. Снэп вскрикнул от боли. Его сейчас изнасилуют, а он не в состоянии даже двигаться! — Так вкусно пахнешь… Это ваниль? Сладко… — Кораблин оставил мокрую дорожку на шее, периодически касаясь её губами, а затем приподнял парня и левой рукой стянул с него узкие джинсы. Зря Ерошенко такие надевает, ой зря… — Н-нет… Уйди… — попросил уже тише, с мольбой в голосе. Егору это показалось очень забавным. Его отказы лишь раззадоривали. Шип скользнул вниз, оттягивая резинку, и коснулся дырочки. Затем, прижимая Диму ближе, смочил палец, и просунул его в парня. Тиктокер вскрикнул, его сердце начало больно стучать от страха, а всё тело покрылось потом и дрожью. Он буквально почувствовал, как ощущения обострились. — Я буду трахать тебя столько, что тебя начнёт тошнить. У нас полно времени до того, как ты уедешь. И Кораблин был прав. Сегодня он отдал себя ему в руки на целый день, и теперь, вместо того, чтобы снимать милые, короткие видосики, он попал нахуй. Причём в самом прямом значении этого слова. — Ты больной. — А ты милый. — Егор лизнул его в ухо. — Сладкий. — коснулся ключицы. — Слабый. — укусил за мочку, оттягивая его зубами. Ерошенко было до ужаса противно, но ротик сам открылся, чтобы издать униженно-сладкий полустон. Ему нравились чужие касания, несмотря на грубые словечки этого идиота. Кораблин прибавил пальцы, и уже двумя двигал в горячем теле. — Такой мокрый… Тебе точно неприятно? — и вновь издевательским тоном прохрипел Шип. Ему было уже сложно сдерживать себя, но надо раззадорить мальчика, прежде чем провести ужасную пытку. Нет, парень не шутил — он собирался трахать Снэпа, пока ноги не сведёт. Последний это всерьёз не воспринял — и зря. — Пошёл ты нахуй! — огрызнулся Дима, и громко вскрикнул, когда палцы стали двигаться реще, и их объем заметно увеличился. — А будет наоборот, зай. Обещаю. Он накрыл его дрожащие губы ладонью, а затем просунул в тёплый рот два пальца. Ерошенко сразу же почувствовал, как он наполняется слюной, и как она катится тоненькой струйкой по подбородку. Тиктокер непроизвольно раздвинул ноги, чем Кораблин непременно воспользовался, проталкивая пальцы ещё глубже, откровенно уже долбя и трахая мальчишку. Тот почувствовал подступающие к глазам слёзы и горький комок в горле. Дима сжал руками колени, а затем почувствовал, как внутри стало пусто. Он разочарованно — о нет — выдохнул и повернул голову к Шипу, но тут же пожалел — его губы насильно примкнули у чужим, а в рот скользнул мерзкий язык, что заставил его окончательно расслабить челюсть, позволяя себя кусать. В засос он целоваться никогда не любил, но это — это было что-то похуже. Слюни окончательно испачкали его шею и футболку, а изнутри вытекала смазка. Ерошенко захотелось придушить этого ненормального выскочку, но пришлось лишь подчиняться. Оторвавшись от его губ, Егор также грубо отвернул его голову от себя, а затем в воздухе звякнуло что-то, отдалённо напоминающее застежку от ремня. Снэп содрогнулся. Нет! Только не это… Его руки больно затянули, не давая возможности хоть немного пошевелить в стороны, и мальчик оказался в неудобном для себя положении — нагнутый вниз, со связанными руками за спиной и сидящем сверху на чужом члене, что упирался сквозь ткань. Слёзы всё-таки потекли. Диме хотелось только одного — домой. Но Кораблин был другого мнения на этот счёт. Он вновь приподнял Снэпа, и стянул мешающие вещи уже с себя. Ерошенко испуганно наблюдал за всем этим через плечо. Увидев его заплаканное, детское лицо, Шип гаденько улыбнулся. А вот сейчас и последует настоящее наказание. Парень осторожно приставил головку и медленно опустил дрожащего Диму вниз. Он зажмурился. Девственником мальчик не был, что сейчас очень радовало Снэпа, и расстраивало Егора. Ну, и так сойдёт. Поняв, что осторожничать больше нет смысла, он рывком опустил мальчика на член. Чтобы не приносить этому ублюдку ещё больше удовольствия, Ерошенко до боли закусил губу, пытаясь заглушить нездоровый стон. Было до ужаса остро, он ощущал это, как электрический импульс, пробивший всё тело. Кораблин вошёл глубже, до ужаса ускоряя темп, будто бы хотел выбить из мальчика все лёгкие. — Нравится? — прохрипел Егор на ухо тиктокеру, сам уже не в состоянии сдерживаться, чтобы не стонать, как сука. Настолько ему сейчас было приятно. — Н-не… — и вновь Дима губу кусает, мычит удушливо-отрицательно, но глаза сами закатываются к потолку. А когда тонкие пальцы его оппонента касаются возбуждённого члена — буквально вопит от остроты и сладкой истомы, что пронзила полностью. Пару резких движений рёбрами — и Кораблин находит самую приятную точку, отчего у мальчика начинают трястись ноги в лёгких белых кедах. Он чувствует, какой же мокрый там, снизу, и лицо вновь начинает гореть от предательского стыда. Ерошенко всеми силами пытается игнорировать удовольствие, уверяет себя, что это — ужасное, поистине жестокое изнасилование в его сторону, но ротик сам приоткрывается, дабы издать сипло-сладкий стон удовольствия. Егор нещадно много начинает кусать его в шею — оставляет красные отметины, тут же зализывает их, и снова кусает. А Снэпа уже тошнить начинает от контраста боли и наслаждения. Когда горячая волна накрывает мальчика, он буквально падает вниз, не в силах удержать равновесие, но его подхватывают. — Я ещё не кончил, малыш. Потерпи. Дима молчит, позволяя Кораблину продолжить, но зубы сами сводит, когда тот входит грубо, поистине жадно и до ужаса глубоко. Мокро. Его футболка уже слиплась от пота, слюны и спермы, что запачкала её в области живота. А Егор всё не останавливался. Снэп почувствовал окатившую его усталость, отчего совсем не сопротивлялся, когда Шип уложил его лицом на диван. — Ты там кончишь, нет? — зло прошипел Ерошенко, чувствуя новые, резкие толчки. — О нет. Ты уж прости. — парень шлёпнул его, отчего Дима возмущённо вскрикнул в диван. — Но я ещё не в полной мере насладился тобой. Мальчишке хотелось спросить, что же ещё ему надо от него, но рот не открывался. Устал. Он слишком устал. Опять схватили за волосы, опять обернули — и личико запачкалось чем-то белым и горяче-липким. Тиктокер закашлялся, затем тряхнул головой и удивлённо уставился перед собой. Егор нежным движением стёр с его поражённого лица сперму и приподнял за подбородок, целуя в лоб. Вот же ж сука. — А теперь… Может, заново повторим, моя милая, грязная шлюха? Диме хотелось завыть от отчаяния.