Ты и твоя тень

Почти все в детективном агенстве считали Ацуши Накаджиму незаменимым сотрудником. Не потому что он был незаменимым в буквальном смысле слова — агентство на этот счёт придерживалось весьма оптимистичных взглядов — а потому, что Накаджима проявлял неизменную совестливость по отношению к каждому поручению, что ему давали. Ранпо, как правило, был чуть активнее полусонного кота, к Йосано обращались лишь в особых, требующих твердой руки и крепкого желудка, случаях, а Дазай при всей своей значимости (вот уж кто действительно претендовал на статус незаменимого) был излишне… Дазаем. Куникида считал, что в идеалы корпоративной этики входит тонкий баланс между поощрением и критикой. По этой причине он не слишком откровенничал с кем-либо на этот счет, но с течением времени Доппо научился ценить надежность, ответственность и беспрекословность Накаджимы. Ацуши, хоть зачастую и не безукоризненно, но все же добросовестно работал на благо агентства в частности, и человечества в целом. Причем делал он это практически без жалоб и нытья, как это случалось с его другими, менее альтруистичными коллегами. Но, как оказалось, тростинка верблюду горб ломает. Куникида никак не мог понять, почему Накаджима решил по-детски взбунтоваться именно сейчас, хотя, видит небо требовалось от него не столь многое. — Но почему именно я? — в очередной раз вздохнул их горе-стажер. Желтые, похожие на спелую луну глаза страдальчески уставились на него, видимо надеясь вызвать этим приступ жалости. Детектив стянул с лица очки и устало потер переносицу. Этот диалог, продолжавшийся уже более двадцати минут, понемногу начинал вызывать у него мигрень, и, судя по тупой глухой пульсации, мелкой дрожью расцветавшей где-то в районе его затылка, она уже была близка. Куникида, смирившись, бросил строгий, полный неудовольствия взгляд на виновника его будущего недомогания. Мало ему было и без него головной боли. Ацуши, уловивший раздражение своего старшего коллеги, тут же пристыжено умолк, и Куникида воспользовался этим благим моментом тишины, чтобы переместить себя поближе к окну. На улице две девочки дошкольного возраста играли в аятори: маленькие мойры, по-видимому, хитросплетали чью-то судьбу в тугой ярко-красный узел. Доппо предсказуемо затошнило и пришлось отвести взгляд. Вида детей он в последнее время не переносил, и от этого становилось до невыносимого паскудно. Блуждающий взгляд детектива взамен упал на строителей в банданах и белых касках. Те, над чем-то смеясь, собирались на рабочий перерыв. Прямо перед входом в их офис зияла огромная асфальтовая дыра. В этом переулке, казалось бы, никогда не заканчивался восстановительный ремонт — город упрямо продолжал отстаивать каждый угол, что у него пытались отнять, то собственные ночные хранители в лице Портовой мафии, то внешние угрозы в лице Гильдии и Крыс. Куникида раскрыл блокнот и внес запись: «Седьмое Марта. В Йокогаме опять весна и цветет слива, хотя, казалось бы, что еще вчера в мире была только боль, и смерть, и сумасшедшие русские». Еще никогда на его памяти город не дышал в подобном единений. Стоило отдать Достоевскому должное, он умудрился сделать то, чего не удавалось еще никому — сплотить все враждующие фракций Йокогамы. Правительство в кой-то веки не ставило палки в колеса расследованию и дало агентству карт бланш. Где-то у порта, где пахло морской солью и рыбьими потрохами, мафия заканчивала хоронить своих людей. Детективы приводили в порядок разношёрстную, укрепленную скрепками, клеем и желтыми стикерами документацию и готовились к ответному удару. На рукавах, казалось бы, ничем не связанных случайных прохожих можно было увидеть повязанные черные ленты. Воздух был на вкус как железо и нежно-розовые цветки слив. Таким образом, темно-голубое, состоящее из круглой водной гальки, мусора, и стремящихся в небо многоэтажек, тело Йокогамы, залечивало раны, словно пациент после операции. Оно страдало, надеялось и жаждало заполучить голову Достоевского, но некоторые раны отказывались заживать, сколько ты их не лечи и не восстанавливай дорожную плитку. Куникиде вот, до сих пор, во сне снились детские голубиные глаза-бусины (а затем, неизменно страшное послесловие — одинокий оглушающий звук вырываемой чеки). — Потому что, не считая Кеки и Кенджи, ты единственный кандидат, который сможет сдержать его, потребуй того ситуация. Наша новая сотрудница не подходит по очевидным причинам, в то время как Кенджи не обладает достаточным… опытом в отношений пободных ему людей. Конечно, не реши Дазай действовать, как обычно, не посоветовавшись ни с кем, — тут Доппо потребовался глубокий вздох и секундная пауза, на то, чтобы все его мысли по отношению к Осаму не оказались озвучены вслух, а пульсация в затылке не стала сильнее, — то он бы мог в теории заменить тебя, но тут уж ничего не изменишь. При этих словах Ацуши заметно скривился, отчего его и без того худое лицо еще сильнее вытянулось, а огромные бархатные глаза пугливо округлились. Эта мимика напомнила Куникиде вирусные видео с котами, которые Наоми с большим умилением и нежностью иногда смотрела на корпоративном компьютере вместо работы: — Но… — Никаких но, Накаджима. Это работа, подойди к ней серьезно, и не подводи остальных. — Что ж, — негромко проворчал тот, со вздохом опустив голову, отчего его светлое лицо скрылось за длинными, криво обстриженными как крылья стрижа прядями, — наверное, все же уж лучше пускай это буду я, чем Господин Дазай. Даже возражения Ацуши произносил в своей неизменной манере; съежившись в плечах, стеснительно отводя глаза и говоря так тихо, словно бы он, бедолага, заранее извинялся за свои слова и занимаемое им пространство. Куникида в очередной раз подавил в себе армейскую раздражительность, из-за которой ему всегда хотелось прикрикнуть на парнишу с этими его пугливыми, лунными глазами. Одна из офисных сотрудниц любезно открыла второе окно, и прохлада раннего весеннего воздуха слегка смягчила царившее в кабинете напряжение. Ацуши, сдавшись, подтянул к себе отъехавшее от стола компьютерное кресло и с тихим вздохом расплылся в нем, словно гигантская белая медуза. Очередное доказательство незаменимости Ацуши состояло в том, что тот был покладистее ручного зверька. Черта с два бы кто взялся за эту идиотскую работу, не будь в их команде Накаджимы. «Ну вот и что ты прикажешь мне с тобой делать?» — со смесью мягкой сердечной боли и раздражения подумал Куникида, больше всего в жизни ненавидевший, когда кто-то обижал животных или детей.

***

Все, как и всегда, началось с Дазая (Ацуши потихоньку начинал улавливать в этом определенный паттерн). Достоевский сбежал — никакие камеры Фрэнсиса не смогли уловить его след. План не сработал, глаз Бога не засек Дьявола. Накаджима все еще чувствовал отголоски охватившего его тогда бессилия и разочарованности. Он помнил изможденные, пасмурные лица детективов, сообщивших скверные новости, словно бы издевательски хорошую солнечную погоду и боль в конечностях, ноющих посли долгой драки с сумасшедшим с перевязанной головой. Отдельной (пожалуй что самой яркой и тошнотворной) картиной в его голове засели опасно сузившиеся глаза Акутагавы с сетью лопнувших капилляров. Эти две страшные красные бездны источали звериную усталость и немое бешенство. Почему-то казалось, что сейчас он сорвется и без раздумья нападет на ближайшего человека, но Рюноске только лишь сплюнул на пойманного приспешника Достоевского сгусток собственной слюны и крови. Огай Мори, наблюдавший за этим действием, улыбнулся лишенной веселья улыбкой, а на лице Мистера Фукудзавы быстро промелькнуло выражение легкой брезгливости. Ацуши в ту пору невольно засмотрелся: зрелище было настолько же завораживающим, насколько и отвратительным. Загустевший от напряжения и непонимания, что же делать дальше, воздух можно было разрезать ножницами и вкладывать в отчеты начальству. Разведка мафии утверждала, что Достоевский все еще был в городе. Ранпо подтвердил эту информацию. Какое-то время все находилось в прострации, а затем каждый вернулся на свою обозначенную зону влияния, вроде как входя в прежнее русло жизни. В агентстве снова начали заваривать зеленый чай с жасмином, за которым предпринимались неловкие попытки обсудить произошедшие на неделе события. От мафии же новостей больше не было — телеграмма Мистера Фукудзавы с предложением о встрече на нейтральной территории осталась без ответа. Правительство метафорически разводило руками. Их коллектив провел три частных собрания по поводу ситуации, но каждый раз результат оставался неизменным: следов не было. Достоевский растворился в воздухе, распался на атомы, исчез, как Гудини, напоследок махнув в их сторону ладонью. И все же каждый из них понимал, что он по-прежнему был рядом. (Может быть, это было и глупо, но в последнее время Ацуши все чаще подрывало поменять замки на более надежные) На последней встрече Ранпо обреченно пошутил, предложив обратиться с коллективной просьбой к Гамельнскому Крысолову. Дазай единственный посмеялся над шуткой вслух. А на следующий день попросту не явился в офис, и Куникида едва не сошел с ума на глазах у всего агентства. Осаму провернул трюк, который от него вполне следовало ожидать — он сдался в плен мафии. Пока Доппо прилюдно лишался рассудка, раскидывая по всему офису страницы из незаконченного отчета, и рычал о том, что он сделает с Дазаем при их следующей встрече, Ранпо задумчиво, лениво облокотившись на одну руку, глядел на висевшие у них над дверью часы. Когда большая стрелка пробила час, на пороге их агентства появился шумный рыжеволосый мужчина в старомодном котелке. Он лениво выбил все двери их офиса дорогим, заостренным, итальянским ботинком, при этом до обморока напугав одну из офисных сотрудниц, но более никому не навредив. — Ваш ублюдок у нас, и боюсь в ближайшее время я не смогу выпнуть его обратно, — мрачно сообщил он под аккомпанемент всеобщего вздоха.

***

Для того чтобы понять тонкость нынешних обстоятельств Ацуши Накаджимы, постороннему человеку потребовалась бы увидеть небольшую интерлюдию из его прошлого. Как-то раз перед его глазами разыгралась забавная сцена. Это произошло, когда Джуничиро и Кенджи возвращались с какого-то особо нудного и затянувшегося задания. Танизаки ворвался в их кабинет, во весь голос заявляя, что еще одна такая миссия и он берет отпускной. В это же время Миядзаки следовал за ним, перепрыгивая с одной клетки кафеля на другую, и насвистывал навязчивую телерекламную мелодию. После потока слов о том, как агенство недоплачивает ему за подобную работу, Джуничиро с тихим воем упал к ногам сестры. Кенджи тут достал со спины крохотный походный рюкзак и протянул ему наполовину пустую бутылку воды. Последний, не поднимая лица с пола, пробормотал что-то смутно-благодарственное. «Боже, спасибо, — комично близкая к слезам Наоми, горестно всхлипнула, незамедлительно переместив голову брата себе на колени, — Джуни, лежи, не ерзай… Правда, огромное тебе спасибо, Кенджи. Ты — соль земли… Да не двигайся я тебе сказала!» Миядзаки на секунду перестал пританцовывать на кафеле и растерянно спросил, при чем тут соль. «Это из Библии, Кенджи, — устало пробормотал Джуничиро, пытаясь вытрясти из пластиковой бутылки остатки прохлады, — так говорят о лучших представителях человечества». Кенджи в ответ еще сильнее нахмурился и сообщил, что его семья синтоисты. Какое-то время пораздумав, он спросил, не являются ли тогда худшие представители человечества сахаром неба, и офис взорвало приступом смеха. Тогда ему это тоже показалось забавным, но в данный момент на смех больше не тянуло. Акутагава сейчас смотрел на него как на сахар неба. Нехарактерный для этого месяца мелкий дождь барабанил по крышкам мусорных баков, и болезненно чувствительный нос Ацуши раздражался, принюхиваясь к запаху сырой земли и мокрого асфальта. Оба они были одеты не по погоде. Капли дождя размывали городской пейзаж, а ветер забирался под офисную, насквозь мокрую рубашку Накаджимы, и кусал его за тощие ребра. Хотелось чихнуть. Ацуши физически почувствовал, как его внутренние органы перемешиваются в холодную липкую кашу под влиянием этого взора. Стоически промолчав и открыв дверь ключом, он тут же решил, что не хочет лишний раз без надобности поворачиваться к Акутагаве спиной: — Мафиози вперед. Шутка вышла неудачной, как впрочем и все остальное в его жизни. Акутагава хмыкнул, напоследок резанув Накаджиму одним из своих взглядов. Его мрачная, слегка сгорбленная фигура молча прошла в коридор. Когда Ацуши уже хотел было последовать за ним, одна из лент Расемона вдруг, резко схватившись за ручку, захлопнула дверь в миллиметре от его носа. — Я тоже рад тебя видеть, — фыркнул Ацуши, поежившись от очередной упавшей за воротник капли дождя. Кого-то одного их сожительство должно было свести в могилу.