Ты и твоя тень

Сведи все существование Акутагавы Рюноске к одной эмоции, и этой эмоцией будет… — Ярость. — Что? Танизаки, державший в руках картонную коробку заполненную его вещами встревоженно посмотрел на него. Он вопросительно наклонил свою рыжую голову к плечу и медленно моргнул. — Я говорю, что он будет в ярости. Акутагава ненавидит меня и все, что связанно с моим существованием. Господин Куникида отказывается мне верить, но я уверен, что вся эта идея закончится катастрофой. Джуничиро вздохнул и остановился, чтобы перехватить коробку поудобнее. Он уже минут двадцать поддерживал ее вес левой рукой, отчего та слегка онемела. Танизаки жестом попросил Ацуши подождать его у ближайшей скамьи. Погода, как назло, стояла прекрасная. В такие дни они с Наоми обычно гуляли в парке, подкармливали бродячих кошек и строили планы на будущее. Джуничиро скинул коробку на деревянную поверхность скамьи, ладонью вытер вспотевший лоб и неловко улыбнулся ему. — Ацуши, я знаю, что ты с этим парнем не в ладах, но… — При нашей первой встрече он насквозь проткнул тебя Расемоном и оторвал мне правую ногу. — М, да, — Танизаки слегка побледнел и отвел взгляд, делая вид, что у коробки отклеился скотч, — Конечно, я от него тоже не в восторге, но послушай, мы же сейчас все работаем против одной цели, верно? Каковы шансы, что он будет пытаться навредить тебе вопреки приказу их босса? Ацуши дал себе секунду на раздумье. Солнце слепило ему оба глаза, и на жаре было трудно сосредоточиться на одной мысли. — Они никогда не нулевые. На этой фразе Танизаки хватило наглости начать смеяться. Его веселые, нравящиеся девушкам глаза просияли, словно Накаджима рассказал хорошую шутку, и он улыбнулся уже более уверенно. — Ацуши, приятель, никакие шансы никогда не равны нулю. С таким успехом мы можем рассчитывать на то, что завтра Достоевский сам придет в полицейский участок и сдастся на милость закона. Ну или что Господин Куникида бросит работу детективом и решит открыть казино. Накаджима пожал плечами и подтянул собственную коробку поближе к груди. В словах Танизаки был смысл. Наверняка, Мистер Фукудзава знал, что делал, когда шел на эту сделку. Ацуши моргнул, смахивая сонливость с ресниц. Под зеленой прохладой тени дзельквы, где они остановились вдвоем и наблюдали за тем, как женщина разговаривала по телефону и катала коляску вперед и назад, эти слова прозвучали достаточно убедительно. — Может, ты и прав, но… — Хэй, все будет хорошо. Ацуши беспомощно посмотрел на него. Заметив это, Джуничиро полностью развернулся к нему лицом и одобрительно подмигнул ему. — Уверен, ты просто преувеличиваешь, друг. Вот увидишь, все пройдет как по маслу. Акутагава, может, и не в ладах с головой, но даже он соблюдает закон перемирия. Ну, знаешь, — он со вздохом кивнул в сторону дороги и вновь обхватил коробку, на этот раз правой рукой, — как животные у водопоя.

***

Ацуши увернулся от полетевшей ему в лицо вазы. Когда Куникида только показал ему их с Акутагавой будущую квартиру, Ацуши удивился. Не только потому, что набор слов «их с Акутагавой будущая квартира» звучало как что-то вырванное прямиком из галлюциногенного прихода, но еще и потому, что эта несчастная двухкомнатная квартира была обустроена с прямо-таки религиозным минимализмом. Вся мебель была выполнена в черно-белых тонах (Ацуши мерещилась в этом какая-то насмешка, но он и сам не мог себе объяснить почему) и каждый предмет быта, начиная от лакированной прикроватной тумбы и заканчивая потолочным светильником, выразительно говорил о весьма крупной потраченной сумме. Присутствовавший с ними Ранпо тогда саркастично присвистнул: «Ха, Портовая мафия конкурирует с правительством за звание того, кто ограбит город быстрее!» (Куникида в ту пору мрачно хмыкнул). Ацуши оценить щедрость мафии так и не смог. Отведенное ему для житья пространство нервировало его своей почти хирургической стерильностью до такой степени, что, посещая квартиру во второй раз, Накаджима принес с собой самую дешевую вазу, которую смог найти в комиссионном магазине. Приобретая ее, он был счастлив. Ярко-синяя ваза, откровенно уродливо сочетающаяся с остальным интерьером, согрела Ацуши душу и заставила его почувствовать себя чуть лучше, в то время как вся его жизнь потихоньку становилась все более и более безумной. Впрочем, довольно быстро он понял, что выбор в пользу минимализма был продиктован вовсе не в силу эстетики. Как выяснилось, выходя из себя, Акутагава имел свойство разрушать все в пределах видимости. Судя по всему, мафия была прекрасно осведомлена об этой его очаровательной привычке. Трудно было сказать, пытался ли Рюноскэ убить его, но плохо целился, или же как раз таки изо всех сил старался сдержать себя, а потому отыгрывался на окружающих предметах. Ацуши с грустью смотрел на ярко-синие осколки, морем расплывшиеся по ворсистому ковру, и тоже, в свою очередь, сдерживал себя, сжимая в кармане подаренный Кекой нож. «На случай если он все-таки попробует убить тебя во сне» — В следующий раз я заставлю Танизаки жить с тобой. — Заткнись и больше никогда не заговаривай со мной, — совершенно рационально и спокойно ответил Акутагава, после чего лента Расемона сбила настольную лампу за спиной Ацуши. Ацуши справедливо рассудил, что следующее предложение в самом деле может стоить ему случайной конечности. Проверять терпение Акутагавы было равноценно надежде на то, что уже изношенная временем струна не влетит тебе в глаз. Он мельком огляделся по сторонам, оценивая масштабы погрома: тяжелая жаккардовая штора благородного графитового оттенка была содрана с карниза и грустно валялась на полу, книги с полок поменяли свое расположение в пространстве и теперь лежали в причудливых позах по всему периметру комнаты, а журнальный столик из ударопрочного стекла оказался, что удивительно, действительно ударопрочным. Одна из лент Расемона схватила подушку и зачем-то перекинула ее в другой угол. В конце концов, еще какое-то время понаблюдав за разрушением их ныне совместной собственности, Ацуши сделал то, что делал уже на протяжении полугода — начал имитировать нормальность. Не говоря ни слова и мысленно мирясь с возможностью того, что его в эту минуту вполне могут проткнуть насквозь, Накаджима повернулся к Акутагаве спиной и прошел на кухню.

***

Среди бесконечных шахматных узоров квартиры кухня оставалась самым светлым местом. Ацуши в качестве эксперимента открыл холодильник и оказался приятно удивлен: его внутренности были заполнены базовым набором выживальщика. Он достал пакет молока (с упаковки на него радостно смотрела и подмигивала одним глазом корова), пару яиц (одно, судя по всему, не выдержало транспортировки — на нем виднелась крохотная трещина) и подсолнечное масло. Упав на разогретую сквороду, яичная смесь агрессивно зашипела на мир, тут же оплевав маслом протянутую ладонь Ацуши. Накаджима никогда не был поваром от Бога. Он был поваром от весьма и весьма дерьмового приюта, где детям назначали смены по исполнению хозяйских дел, и качество обеда зависело от таланта дежурной группы. Зачастую о никаком таланте можно было и не мечтать, но готовка всегда была одним из немногих дел, приносивших Ацуши хоть какое-то подобие отдушины. Когда его назначали в дежурную по столовой группу, он считал это везением: во-первых, это означало, что его не отправят на уборку комнат (никакой проклятой щелочи!), а во-вторых, даже при общей жалкой скудности их пайка, кухня пахла теплом плиты и какой-никакой едой. Из соседней комнаты продолжил раздаваться грохот ломаемой мебели. Ацуши вздохнул и уткнулся лицом в ладони. Прошлую ночь он провел, наблюдая за миграцией фонарных теней на потолке и настороженно вслушиваясь в чернильную тишину по ту сторону двери, разделяющую две военные зоны между его миром и миром Акутагавы. Не то чтобы Ацуши хорошо спал в обычные дни, но тесное присутствие человека, страстно желающего его убить, давало весьма очевидный эффект на его режиме сна. Накаджима все пытался понять, почему в качестве разменной монеты за гарантию сохранности жизни Дазая мафия предложила Акутагаву. Куникида что-то объяснял ему про правило баланса, говорил, что Мистер Фукудзава и Огай Мори какое-то время негоциировали весь процесс на отдельной закрытой встрече и пришли к тому, что у них должны быть взаимные рычаги давления друг на друга в случае предательства одной из сторон. Заложником Акутагава был, пожалуй, почти таким же невыносимым, как и сам Дазай, так что в каком-то смысле это действительно был честный обмен. Плюс сам Ацуши на роль надсмотрщика совершенно не тянул. Осаму в данный момент что-то выкапывал в архивах мафии, давясь от пыли и скуки, а Накаджима застрял в этой любезно подаренной мафией квартире (нейтральная территория, исключающая шансы того, что Ацуши увидит настоящее убежище Рюноске, а последний познакомиться с засекреченными файлами агентства), абсолютно-привычно лишний, да еще и в компании человека, спокойный разговор с которым не мог продолжаться дольше трех минут. — Что, черт возьми, ты делаешь. Ацуши вздрогнул. Возникший в его мыслях Акутагава как ни в чем не бывало появился в реальности и мрачно сверлил его взглядом, оперевшись локтем об столешницу. Отношение к своему новому статусу аманата цепной пес мафии демонстративно проявил еще в первые секунды их вчерашней встречи, и с каждой минутой его враждебность нарастала в геометрической прогрессии. Ацуши, признаться, не мог понять, что именно выводило Рюноске из себя с такой силой: то ли его конкретное присутствие, то ли унизительное положение заложника агентства. — Омлет, — Накаджима уже хотел было в силу привычки предложить ему часть своей готовки, но тут же одернул себя. Рюноске наградил его выражением лица, в котором смешалась вселенская усталость и ненависть ко всему живому. Его обычное выражение лица, в общем-то. — Ты даже не потрудился проверить отравлены ли эти продукты. Ты безнадежен. И без того невысокий аппетит Ацуши испарился окончательно. Хотя с бешенством Акутагавы было трудно соперничать, Рюноске раздражал его почти с равнозначной силой. Как правило, он ничего не имел против того, чтобы отсиживаться на скамейке запасных. Ацуши по натуре своей не любил насилия, с которым зачастую была связана работа детективов. Ему не нравилось уклоняться от выстрелов, часами мерзнуть под дождем, надеясь, что вода не смела следы, или проводить допросы преступников. Однако ему также не нравилось видеть, как кто-то причиняет боль небезразличным ему людям. Было очевидно, что Куникида все еще не отошел от того, что произошло с ним в бомбоубежище: иногда он словно бы выпадал из реальности, и — Ацуши знал это по собственному опыту — в его светлых глазах отражалось, как он вновь с головой погружался в тот кошмарный, теплый, мартовский день. Легкая улыбка Дазая временами исчезала, и Осаму, нахмурившись, прикасался к плечу, туда где остался след от пулевого ранения. Мистер Фукудзава не подавал виду, но после болезни он начал хромать на левую ногу. Достоевский разрушил десятки жизней, и не приходилось сомневаться, что он легко разрушит весь их город, позволь они ему и дальше находиться на свободе. Но единственное, о чем мог думать его нынешний сожитель — это его уязвленная гордость, не так ли? Ацуши уныло тыкнул лопаткой в золотистое пухлое яичное облако и покосился на Акутагаву: — Что, ты уже закончил с перестановкой? Там еще телевизор стоит недобитый, если ты не заметил. — А ты наконец-то решил завязать со своей игрой в детектива? — Акутагава презрительно поднял тонкую бровь. Расемон угрожающе зарычал на него откуда-то со стороны локтя, и Накаджима едва сдержался, чтобы не зарычать в ответ. — Не удивлюсь, если готовишь ты так же паршиво, как и сражаешься, Тигр. Они мрачно скрестились взглядами. Ацуши подумал, что глаза у Рюноске были невыразительные, холодно-серые как сгустившееся небо. Он отвел взгляд. На кухне возникла вязкая, неприязливая тишина. Взаимная тихая антипатия была, если подумать, самой мирной стадией их взаимодействий. Оглядываясь на их совместную историю, Накаджима мог вспомнить разве что открытое физическое насилие, несколько попыток убийств, угрозы его близким, угрозы ему самому и из относительно недавнего репертуара — угрозу оторвать ему хвост и повесить его на дверь в качестве звонка. К ним Ацуши начал потихоньку привыкать, а вот к присутствию Акутагавы — не очень. В их непереносимости друг к другу было что-то почти материальное, как в двух однополярных магнитах. Расемон стал шире и громче. Левая рука Ацуши начала трансформироваться: кожа по локоть вздулась, пошла бороздами и обросла густой белой шерстью, как в дешевом ужастике про оборотней (по крайней мере, так всегда казалось самому Накаджиме, который так до конца и не принял это тело как свое). Ногти отросли и поменяли свою структуру, превратившись в угрожающий набор заостренных когтей. Акутагава криво ухмыльнулся: — Рискни, Тигр. На этот раз Накаджима не стал сдерживать глухое рычание, исходящее из самых дальних глубин его души. Возможность спустить весь стресс и ужас последних дней очаровывала своей доступностью (Ацуши мог поклясться, что ровно об этом же думал и сам мафиози): Достоевский был далеко, а Рюноске близко. Смолистая тьма, исходящая от подола плаща Акутагавы, радостно и азартно завертелась вокруг, видимо уступая ему право первого удара. Он ощетинился и согнулся дугой, морально готовясь к прыжку (белые начинают и выигрывают, словно бы подсказывала все та же самая глубина), но в самый последний момент отбросил эту идею. Это бы не излечило сердце Куникиды. — Заткнись, Акутагава, — устало произнес он, убрав когти и еще раз ткнув лопаткой в медленно остывающий омлет.