be mine

Придя сюда, Эйден ожидает чего угодно. Но только не Хакона в компании ренегатов. Хакона, смотрящего на него как на врага, прячущегося за этими собаками Вальца. Весь свет пропал, звёзды погасли, солнце исчезло, жизнь остановилась. Эйден наблюдает, как паршивец скрывается где-то наверху, пока на него самого наступают все эти звери. Он борется с ними не столько ради выживания, сколько ради того, чтобы подняться наверх и надрать Хакону зад. Почему, почему, почему? Твари в масках наконец заканчиваются, как и силы Эйдена. Он наскоро лечится ингалятором, с трудом удерживая его дрожащими руками, более менее приходя в себя, и поднимается наверх. Хакон ждёт его, лениво прислонившись к стене. Скотина, он тут аж заскучал, пока смотрел на месиво внизу. «Какого хуя, Хакон?» — Я знал, что ты окажешься крепким орешком, — подмечает мужчина и выпрямляется, держа топор наготове. — Но я тоже хочу жить, понимаешь ли, — оправдывается, что ли? Будь это кто угодно другой, Эйден убил бы его тут же, не раздумывая ни секунды. Для начала свалил бы с высоты, резко скинув ногой, потом спустился бы и снёс голову, не церемонясь. Но перед ним стоял Хакон, этот засранец, который с самого начала стал Эйдену кем-то вроде ангела-хранителя в Вилледоре. И в случае пилигрима дело было далеко не в простой человеческой благодарности. Эйден не успел додумать об этом всём, как увидел топор в нескольких сантиметрах от своей головы, и чудом увернулся, с трудом удерживая равновесие. Серьезно, в этом парне нет ничего святого? Ладно, он знал, что его чувства безответны, но они же стали хотя бы приятелями или даже друзьями? Что за херня? Но когда перед тобой раз за разом заносят топор нихрена не понарошку, выбора не остаётся. Эйден начал атаковать в ответ и иногда попадал, рассекая ткань и кожные покровы. Каждый раз, когда он видел кровь или слышал стон мужчины, ему хотелось или исчезнуть, или начать судорожно извиняться. Внутри было невыносимо больно. Они боролись около получаса, упали с высоты на фундамент, все в крови, изнеможенные и точно с десятком новых шрамов на каждого. Если, конечно, этим ранам суждено зажить на ком-то из них. В какой-то момент у Эйдена получается прижать соперника к стене, приставив к горлу лезвие. У Хакона в глазах плескался страх и страшная усталость. Он был вымотан так же, как и сам пилигрим, если не больше. Дышал рвано и нервно сглатывал. — Брось топор, — властным, насколько это возможно в его состоянии, тоном приказал Эйден. — Ну ладно, хорошо, ты победил, — мужчина послушался без колебаний. Его всё достало, кажется. — А теперь убей меня и покончи с этим. Давай, чего ты смотришь?! Полосни мне по горлу, блять! Пилигрим смотрел в его уставшее потрёпанное лицо и не мог оторваться. Как же он всё-таки скучал. Да, в этот момент очень абсурдно думать об этом, после всего что они пережили, но это было выше его сил. Уже привычные темные глаза, отросшие черные волосы, в которые хочется запустить руку ещё больше прежнего, очертить линию скул, потереться о щетину своим лицом... — Хакон, я не хочу тебя убивать. Давай поговорим, — Эйден собирает последние остатки сил и старается выглядеть непоколебимо, словно он даёт шанс этому непутевому только из доброты сердечной. — Перестань мямлить, покончи с этим! — он пытался кричать, но получалось хрипло, так что в итоге сорвал голос и закашлялся. — Да ты заебал, почему ты так делаешь? Никому не обязательно умирать! — Эйден тоже кричит, и ему так больно, чертовски больно, невыносимо, хочется просто сбежать отсюда сейчас же. — Ты с самого начала глупо поступал, — чуть придя в себя, начал Хакон уже спокойно. — Поверил мне, толком не зная, и это стало твоим концом. Особенно когда засветил при мне ключ ВГМ, — он задумался, отведя взгляд куда-то в сторону. — Пойми, я это буду или нет, но Вальц заберёт у тебя его так или иначе, так что ты зря рыпаешься, ма... Эйден, — сухо подметил он и замолчал, видимо, веря, что пилигрим на самом деле способен его убить. — Слушай, мне хотелось бы, чтобы ты не верил мне, не привязывался... Потому что я бы причинил тебе зло, мне этого не хотелось. Но сам понимаешь, ничего личного, — он пожал плечами и посмотрел на Эйдена. У пилигрима кружилась голова, стало нехорошо. Состояние как в его видениях про больницу, но то была уже знакомая боль, притупившаяся за столько лет, а эта... Его словно ударили куда-то в солнечное сплетение и напоследок полоснули лезвием — настолько было больно. Всё, что он прожил — ложь. С самого начала это был лишь план, никакое не приятельство и тем более не дружба. Он с трудом удерживал свою тушу на ногах, не говоря уже о руке с оружием на шее этого мудилы. В какой-то момент в голове все поплыло чуть быстрее, но так же противно тягуче, его с новой силой захлестнула боль, и из глаз покатились слёзы, стекая на губы и в рот. Он не удержался и упал на зад, после распластавшись на деревянном полу, держа оружие в полёте, но уронив при столкновении с полом. Лязг противно ударил по ушам. Где-то в остатках разума он понимал, что это смерть. Это конец. Прости, Мия. Хакон сел над ним, но это не была поза человека, который собирался убивать, он был... обеспокоен? Эйден заметил, что его руки дрожат, губы беззвучно шевелятся, а в глазах плещется страх. Он окончательно перестал что-либо понимать. — Малыш, держись, — мужчина выудил из своей сумки ингалятор и прислонил к губам пилигрима. Вот сейчас парень точно не вдуплял, что за черт творится с этим придурком, но от лекарства не отказался. Как только Хакон понял, что ему лучше, его лицо чуть прояснилось, но тут же помрачнело. Он встал и попятился от пилигрима, словно тот мог представлять какую-то угрозу сейчас, и скрылся за стеной церкви. Эйден поднял голову вверх и истерически засмеялся. В его голове была куча вопросов, но не сейчас. Не сейчас.

***

Юноша лежал на кровати. В воздухе витал аромат чая с ромашкой и медом, снаружи доносилось пение птиц. Солнце ласково заглядывало в его хибарку между досками и в окно, давая приятное ощущение тепла на теле. Он подлатался и чувствовал себя лучше, хоть и чертовски уставшим. Логично было бы поспать, но он ждал кого-нибудь. Приспешников Вальца или опять Хакона, они же явно не успокоятся. Он сел на кровати, отхлебнул горячего чая и улыбнулся от расходящегося по груди тепла. Сейчас очень кстати. Вышел из так называемого дома, огляделся вокруг — пока тихо. В конце концов, им тоже нужно восстановиться, особенно этому паршивцу Хакону. Слабость — физическая — сходила на нет, а душевная плавно сменялась злостью. На себя, за то что так легко поверил, да что там поверил, вообще пошел и влюбился в этого козла. На Хакона, для которого это все было лишь игрой. Злость на Вальца уже много лет циркулировала в его крови, чесалась под кожей, отравляла существование. Этот коктейль Молотова в собственной голове просто не давал продыху.

***

Когда Хакон залез уже на хрен знает какую по счету крышу, наконец увидел пилигрима, прислонившегося к дверному проёму и смотрящего прямо на него в упор. Ждал. — Эйден, ты в порядке? — встав на ноги, чуть пошатываясь, обеспокоенно спросил мужчина. — А где остальные? — парень огляделся вокруг. — Не придут? — язвительно усмехнулся. Хакон нахмурился. — Хакон, ты долбоёб? Какое к черту «ты в порядке?» — В порядке, вижу, — хмыкнул мужчина и без приглашения уселся на шаткий стул у двери под недовольный взгляд хозяина этого жилища. — Слушай, я... — он усилием воли заставил себя успокоиться, чтобы не наплести того, что сейчас не к месту, — не хотел, чтобы так вышло, правда. Эйден все ещё смотрел на него взглядом «ты держишь меня за идиота?» и в общем-то, был прав. — Ты бы знал, как паршиво я себя чувствую. Это клеймо предателя — к нему невозможно привыкнуть, особенно когда ты поступаешь во благо, как тебе кажется. А всё идёт прахом, — он тяжело вздохнул и прикрыл глаза руками. — Ты не нашел кого-то другого, чтобы излить душу? Я сейчас готов выбить из тебя все дерьмо, а не сочувствовать, — Эйден был ожидаемо зол, практически в ярости. — Я могу пойти только к тебе, — грустно констатировал факт Хакон, наконец поднимая взгляд на пилигрима. — Я так не думаю, — парень продолжал сверлить его глазами. — Малыш, я... — он встал со стула и приблизился к Эйдену. — Прекрати! — парень отшатнулся и вскинул руки перед собой в защитном жесте. — Выметайся отсюда, живо! Я не в настроении драться с тобой сейчас. — Слушай, я тебя понимаю. Но, Эйден, когда я увидел тебя там, лежащего на полу, я... Я только в тот момент осознал, что собирался натворить, прости, прости, прости, — мужчина едва коснулся гладковыбритой щеки пилигрима жёсткими пальцами, но тот опять увернулся и попятился. — Уходи, — холодно бросил он. — Почему ты не убил меня? — резко выкрикнул Хакон так, что, наверное, слышала вся округа. — Ты ведь мог. И можешь сейчас, собственно, я без оружия. Давай, не ломайся, я что, зря искал тебя по всему городу? — По всему городу? — У тебя херова туча убежищ, откуда мне знать, куда ты притащил свой зад? — Хакон улыбался, Эйден тоже хотел, нестерпимо вдруг захотел улыбнуться, но как-то взял себя в руки. — Я вымотался, — соврал, но получилось таким голосом, что он тут же понял, что на это даже ребенок не купился бы. Отвернулся, закрыл лицо руками, думая, как отвязаться от этого горе-напарника. — А если честно? — Да потому что..! — Эйден резко развернулся, в сердцах чуть не выкрикнув то, что было на душе, но вовремя осекся. Отвернулся снова, не вынося этот взгляд карих глаз. Сказать правду — чтобы что? Чтобы вдобавок ко всему прочему Хакон чувствовал ещё и отвращение? Или дать ему повод поглумиться над вчерашним ребенком, который ничего не знает о нормальных отношениях между людьми и влюбился в первого встречного? Хотя их отношения тоже нельзя назвать нормальными. Эйден замешкался. Или можно высказать ему всё, и будь, что будет, снять с себя этот груз. И потом, зачем Хакон сейчас такой ласковый, трогает его за лицо, извиняется? Он не должен этого делать, когда можно просто убить и так слабого пилигрима. Что-то в его глазах дарило Эйдену такую надежду, что внутри просыпался рой бабочек. Или это просто потому, что он влюблен, безнадежно, наглухо влюблен и... К черту. Поворачивается лицом к Хакону, и в его глазах опять плещется беспокойство и вот это странное нечто, для которого у Эйдена нет названия, он смотрит так нежно, что злости не остаётся места. К чёр-ту. Эйден чуть разгоняется, обхватывает лицо мужчины руками и жадно припадает к его губам, ни на что особо не надеясь. Зато он сделает то, что так хочется, хоть и напоследок. Пусть его первый и единственный поцелуй будет с человеком, которого он любит, хотя бы такой, пусть будет что угодно, лишь бы хоть раз ощутить это: колючую щетину, которая сейчас вообще не напрягает, кончик чужого носа на своей щеке и сухие шершавые губы мужчины, ...которые целуют его в ответ. За эти несколько секунд Эйден прожил, по ощущениям, несколько часов, ему не было так страшно, даже когда он забирался на телебашню, боясь сорваться. Ему казалось, что это какой-то прикол и сейчас Хакон отойдет от него, поржет и всадит нож куда-нибудь. И Эйден не сможет ему противостоять, не в этом состоянии, не сейчас. — Подожди, в смысле? — было пыткой отстраняться от него сейчас, когда они только начали входить в азарт и блуждать руками по телам друг друга, разрывая поцелуи только для того, чтобы подышать, улыбнуться в чужие губы и продолжить целоваться с большим желанием и страстью, но так в непонятках тоже нельзя. — Почему ты меня целуешь? Они оба дышали быстро, шумно, разгоряченные, хватая воздух припухшими губами. — Ну, потому что ты тоже меня целуешь, — как-то застенчиво пробормотал Хакон, не скрывая улыбки. — Это что, благотворительность? Или захотелось попробовать что-то новенькое, прежде чем меня убить? — Чего? Какая нахуй благотворительность? — Хакон непонимающе уставился на него. — Ты думаешь, что я ничего не чувствую к тебе? — он говорил тихо, приближаясь к парню снова. — Чувствуешь? — практически шепотом спросил Эйден, не доверяя органам зрения и слуха, но Хакон его услышал. — Блять, — мужчина резко подался вперёд и притянул пилигрима к себе, жадно припадая к его губам, обхватывая израненное тело, не давая никакой свободы движения. Они целовались сначала медленно и осторожно. У Эйдена чудом не ехала крыша от осознания, что Хакон т о ж е это чувствует, что он целует его по собственному ж е л а н и ю. Это было невыносимо сладкой пыткой, из которой спасаться не хотелось — более того, он бы отдал всё, чтобы она не прекращалась. Хакон утянул его за дверь, которую Эйден закрыл, и припал губами к его шее, оставляя засосы и укусы, и Эйдену показалось, что он парит в воздухе, без параплана, что весь мир у его ног. Что весь мир — его, потому что Хакон, кажется, тоже его. — Малыш, я бы с удовольствием сейчас тебя трахнул, но ты меня так отделал, что я едва стою, не обессудь, — мужчина разорвал их губы так, чтобы иметь возможность что-то сказать, но находясь в паре миллиметров, опаляя лицо Эйдена своим горячим дыханием. Юноша улыбнулся ему, не открывая глаз, и заржал в голос, обнимая крепче. — Признаю, я это умею, — он открыл глаза и увидел тепло в глазах напротив. — Но ты тоже не нежничал, так-то. — Да... Следующие полчаса они только лениво целовались, сидя на кровати. Руки Эйдена изучали все изгибы чужого тела, не в силах оторваться, и он чувствовал руки Хакона на себе. — Ты выглядишь паршиво, тебе лучше поспать, — заметил Хакон, когда они наконец смогли расцепиться, тяжело дыша друг на друга горячими потоками воздуха и облизывая распухшие губы. — А ты не прибьешь меня во сне? — спросил Эйден шутливым тоном, но Хакон знал, что его опасения реальны. Внутри вмиг стало так больно. — Нет, — он поцеловал пилигрима в уголок губ и почувствовал, как они изогнулись в улыбке. — Я побуду с тобой. — Ты не уйдешь? — Нет.

***

Когда Эйден проснулся, дом был уже пустым. Ему даже показалось, что все это просто приснилось, если бы не приятно саднящие губы и серия засосов на шее, кожа на которой тоже приятно ныла. Он не удивился — ну это же Хакон, то ещё брехло. Эйден невольно улыбнулся и провел пальцами по своим губам. После такого и умереть не страшно. — Ну раз мы не можем пока поебаться, — откуда-то из-за двери послышался голос, — то я хотя бы романтик нам намучу, — дверь открылась, и взору предстал Хакон с парой пакетов и свежей розой в зубах. Где он, блять, нашел розу? — Чего, думал, я ушел? — Ну, честно — да. Я только проснулся, — сонно ответил Эйден и улыбнулся уголками губ. Вечерело. Их фигуры было видно в основном из-за фиолетового света уфэшек. Хакон нашел на так называемой кухне пустую жестяную банку, налил туда немного воды, поставил розу, предварительно срезав стебель по диагонали, и водрузил на небольшой журнальный столик, который, судя по всему, будет служить им и обеденным. Потом начал разбирать пакеты с едой, которую удалось добыть. Эйден встал с кровати, не переставая улыбаться, и, поддавшись порыву, обнял брюнета сзади, пока тот возился с едой. Сначала он испугался, не слишком ли это для людей, которые полсуток назад чуть не поубивали друг друга, но когда Хакон бросил свои дела и прижался к нему крепче, пилигрима отпустило. Довольной улыбки Хакона он видеть не мог. — Давай поедим что-нибудь. Я уверен, ты последний раз нормально ел в прошлой жизни. — Помочь? — спросил Эйден, с трудом отрываясь от приятно пахнущей черноволосой макушки и теплого тела, напоследок зарываясь носом в шевелюру не первой свежести. — Но предупреждаю, мои навыки готовки оставляют желать лучшего, — честно добавил он и отцепился наконец от бывшего бегуна. — Сам улажу, принеси пока дров, — Хакон улыбнулся ему и продолжил резать овощи. Эйден вышел на улицу, потянулся, тут же пожалел об этом, потому что начали саднить раны, и подошёл к небольшому складу всяких поленьев и сучков. Было больновато махать топором, но выбора особо не было. Когда у него было уже достаточно деревяшек, он сгреб их в охапку, зашёл в дом и начал постепенно закладывать в то, что раньше называлось камином. Выудил из кармана зажигалку, нашел какую-то древнюю бумажку, поджег и кинул к веткам. Приятное тепло согрело руки и плавно начало расходиться по комнате. Хакон что-то варил (боже, Эйден забыл, когда последний раз ел что-то приготовленное на плите), а юноша смотрел на его передвижения и не мог поверить своему счастью. Это всё ощущалось так нереально, как тягучее приятное желе. У него не было сил думать о том, что будет дальше, не кинет ли его вдруг Хакон. Он усиленно отгонял эти мысли, стараясь наслаждаться моментом. — Почти готово, — брюнет оторвался от плиты и повесил свою куртку-балахон на спинку стула. После выудил что-то из своего жёлтого мешка и подошёл к столику. Эйден смотрел на него, как заворожённый, особо не отдавая себе отчёта о том, что он там делает с этим мешком. Усилием воли проморгавшись, пилигрим не поверил своим глазам. — Ты припер сюда свечи? — он улыбнулся (куда ж ещё шире) и встал с кровати. — Серьезно, Хакон? — Сказал же — романтик, — последнее слово мужчина почти пропел и вильнул бедрами, словно в танце, но продолжать не стал. — Господин Эйден, я приглашаю вас к нашему скромному столу, — жестом указал на этот самый стол и присел в подобии реверанса. — Вам не могу отказать, — юноша послушно сел на подушку на полу и смотрел, как в ловких руках Хакона появляются всякие миски и тарелки. — О-о, да у нас сегодня пиршество, — на столе был суп, салат, какая-то фигня с бобами и даже немного вина. — Ешь давай, — брюнет ложкой указал на еду и стал быстро хлебать суп. Эйден взял столовый прибор и вместо этого залюбовался на повара. Хакон был так красив в свете фиолетовых ламп с этим его сосредоточенным, вечно напряжённым взглядом. Мужчина заметил пристальное внимание и смущённо отвёл глаза. Какой очаровашка, Боже мой. Эйден улыбнулся уже хрен знает какой раз за вечер и начал есть тоже.

***

Пилигрим возился с чаем с медом и ромашкой, пока Хакон натачивал и протирал свое мачете в свете ламп. Его верхняя одежда и неизменный жёлтый мешок с латкой из скотча покоились на спинке стула, ботинки стояли у кровати, а сам он сидел только в тонких поношенных штанах и такой же кофте. Всё ощущалось так уютно и по-домашнему со всем этим ужином, треском дров в камине, запахом Хакона в доме пилигрима, его вещами по углам, что у Эйдена защемило сердце. Когда он кинулся на него с поцелуями часами ранее, даже представить не мог, во что это выльется. — Конечно, до ваших навыков готовки мне ещё далеко, но вот, прошу любить и жаловать: чай с ромашкой и медом, — Эйден поставил две видавшие виды кружки на столик перед брюнетом, и тот отложил оружие и принадлежности, а парень сел рядом с ним. — У тебя какой-то пунктик на мёде и ромашке, да? Они у тебя вечно с собой, — заметил Хакон и отхлебнул целительный напиток. — Да собираю вечно, так и накопилось, — пожал плечами пилигрим и тоже сделал глоток. — Зато очень успокаивает, — свободную руку он положил на плечи Хакона и зевнул. — И выручает, когда совсем голяк. — Ага, я вижу, — мужчина хмыкнул. Когда чай кончился, они улеглись спать в одной кровати. У Эйдена был с собой спальник, но он решил об этом случайно забыть, припрятав его в какой-то пыльный угол среди всякого хлама. Да и не казалось, что бывший бегун против, даже наоборот. Эйден устроился у него под боком, чувствуя размеренное дыхание и лёжа на его руке. Прежде чем начать засыпать, Хакон чуть склонил голову, чтобы поцеловать парня в лоб, и взял его левую руку в свою, немного сжав. Эйден словно парил в воздухе, внюхиваясь, всматриваясь, впитывая, впитывая в себя всю эту атмосферу, запахи, его, его... Вскоре сон его одолел. Это была первая ночь за многие годы, когда пилигриму не снились кошмары.