be mine

***

Эйден по своему обыкновению просыпается рано, когда солнце едва встаёт. Он не спешит открыть глаза и сладко потягивается, с удивлением натыкаясь телом на другое теплое тело. Воспоминания о вчерашних событиях вихрем проносятся в голове, и на лице расползается широкая улыбка. Хакон ещё мирно сопит рядом, полностью прижимаясь к пилигриму, уложив свои ноги в какой-то замысловатый узел с ногами самого Эйдена. Дышит ровно и размеренно. Эйден не может насмотреться, нанюхаться, натрогаться — только аккуратно, чтобы не разбудить. Играется с волосами, не задевая голову, почти невесомо проводит тыльной стороной ладони по его щетинистой щеке, от чего мужчина немного дёргается, но не просыпается. Солнце постепенно восходит, заливая теплым золотом всю комнату и два полуголых тела. Эйден до этого думал, что невозможно насытиться этим всем, но понял, что вот сейчас — вообще никак невозможно. Умиротворенная мордашка Хакона в свете золотых солнечных лучей, подрагивающие веки, морщинки вокруг глаз, его многочисленные шрамы, царапины — уже заживающие и бледнеющие вперемешку с теми, которые оставил парень собственноручно (и собственноножно немного тоже), повязки по всему телу, распространяющие запах меда и ромашки. У пилигрима такие же. Эйден не выдерживает. Ну это просто не в его силах. За все свои двадцать с хвостиком он накопил в себе столько любви и тепла, что его просто необходимо было куда-то девать, это все почти физически лилось из него. И когда на горизонте появилась эта скотина Хакон, Эйден вылил все это богатство на него без спросу, без предупреждения, даже сам толком не поняв, что делает. Он не сдержался и легонько накрыл губы брюнета своими, уже не так сильно заботясь о том, проснется он или нет. Хватит дрыхнуть, в конце-то концов. Вот чего парень не ожидал, так это того, что Хакон мигом ответит на его поцелуй, и зубами, чуть сдавливая, притянет чужие губы на себя, улыбаясь и параллельно сгребая теплое после сна тела в охапку и перекладывая теплые руки на шею, медленно водя по ней. Черт, кажется, пора привыкать к тому, что Хакон целует его в ответ. — Ты пялишься на меня, пока я сплю. Это... приятно, — мужчина оторвался от него с нежной улыбкой и потянулся, с прикрытыми глазами вертя шеей и вздымая грудь чуть вверх. — Отрицать не буду, — пробубнел Эйден, уязвленный тем, что его спалили, с трудом сдерживая улыбку. Засранец. — Ну, ладно, если бы я проснулся раньше, то тоже бы на тебя попялился, — Хакон подвинул его так, чтобы парень лежал на нем почти всем телом и чтобы их головы были на одном уровне. Эйден хмыкнул и оставил лёгкий короткий поцелуй на кончике носа мужчины. Эта нехитрая ласка подействовала неожиданно, разливаясь от груди по телу таким приятным теплом, которого Хакон никогда не знал раньше. — У тебя что, постель с котятами? — брюнет выдал то, что Эйден сейчас вообще не ожидал услышать. Действительно, они лежали на том, что раньше можно было назвать постельным бельем голубых тонов с двумя сидящими котятами, повторяющимися несколько десятков раз. — Ага, специально два часа выбирал на базаре, чтобы ты поржал, — съязвил пилигрим с недовольной гримасой. Ну что за идиот. — Нет, это на самом деле очень мило, не злись, — тихий теплый смех согрел и Эйдена, напускная злость которого сошла на нет, а от поцелуев сначала в одну щеку, потом в другую, потом в лоб и далее хаотично по всему лицу совсем все растаяло, и если бы это позволяли законы физики и химии, пилигрим сейчас растекся бы в лужицу. Его никогда никто не целовал: ни в семье, ни в романтических отношениях, ни даже во время перепихона — потому что всего этого просто не было. Каждый раз мозг коротило от того, как же это, Господи, приятно, когда тебя целуют, и целовать в ответ тоже очень приятно. Даже этого мудака Хакона, которого ещё вчера хотелось придушить. Но Эйден выбрал верить ему.

Полгода спустя.

— Эй, Хакон, я тут кое-что нашел... После всего этого пиздеца оставаться в Вилледоре не хотелось никому из них. Да, в стенах было безопасно, относительно, но со временем они стали просто давить на голову, всё стало давить: и люди, и воспоминания, и почти весь пережитый опыт. Так что изначальный план уйти к морю заиграл новыми красками и начал немедленно претворяться в действие. Они собрали просто миллиард вещей там, где ещё не ступала их нога (а иногда где вообще ничья не ступала) и закупили столько всего, что можно было подумать, что они ограбили каждого жителя Вилледора по чуть-чуть. Особенно в этом знал толк Эйден — Хакон постоянно не мог понять, куда он девает все эти побрякушки, казалось, у него рюкзак без дна, бесконечный. Был последний день сборов, собирались выходить буквально через час. Эйден копался в мешке и параллельно наскоро шил ещё один пакет-мешок из старой ткани и заготавливал повязки и прочие медикаменты. — Малыш, я пришел, — в открытой двери показалась знакомая фигура с полным наплечным мешком. Хакон кинул его на стул и выудил оттуда один предмет. — Ну и на кой тебе книга? Если дров не окажется? — скептически осматривая часть своей довольно дорогой по нынешним меркам коллекции, которой не суждено быть с ним до конца жизни, он передал «1984» пилигриму. Эйден лишь хитро улыбнулся и полез в тумбочку. Он выудил оттуда уже начинающую присыхать розу и аккуратно сложил между страничек, приглаживая лепестки и листочки, держа всю эту конструкцию, словно свое дитя. — Ты серьезно потащишь это с собой? — улыбнулся Хакон. Да, это глупо, но... Как же тепло. — Цыц. Это память, — напоследок разгладив лепестки, пилигрим закрыл книгу и стал перевязывать ее тонкой полоской ткани. — У меня никогда не было вещей, которые могли бы хранить память, — сказал он больше в пустоту, чем Хакону, — я за всю жизнь только с этим сраным ключом ВГМ носился, как с писаной торбой. А это... — он погладил твердую обложку, прежде чем положить книгу рядом с рюкзаком, — ты подарил мне память. Спасибо тебе. Хакон никогда не был сентиментальным. Даже от «Титаника» не плакал. Но этот мальчишка каждый раз открывал его с новой стороны для самого себя, как-то нащупывал такие места в его израненной душонке, о каких Хакон понятия не имел. Мужчина сморгнул пару слезинок и приблизился, чтобы обнять засранца. Довел до слез старика. Отчасти, конечно, прощаться с Вилледором не хотелось, особенно Хакону. Все-таки, здесь была жизнь, воспоминания, друзья какие-никакие, здесь они c Эйденом познакомились, лазали по крышам, смотрели на звезды. Расставаться было грустно, но в новой реальности тут ловить реально было нечего. Они подошли к стенам, гремя какой-то тарой в рюкзаках, и остановились перед воротами. Назад пути не было. — Ты готов? — спросил пилигрим, глядя на Хакона. Все-таки, из них двоих только Хакон покидал свой родной город, частицу себя. — Готов, — незамедлительно ответил мужчина и улыбнулся Эйдену. — Я мечтал об этом почти всю жизнь после Падения, малыш. Они перешли на другую сторону. Взгляду открылась зеленая местность с рекой неподалеку и постройками, но это было не сравнить с городом — такое все живое, природное, свежее, что ли. Напоследок окинув взглядами стены, парни тронулись в путь навстречу новой жизни. — Что там у тебя? — мужчина обернулся, прервав свое плескание в маленьких волнах на берегу. И тут же побледнел. В руке Эйдена были, блять, кольца. Точнее два некогда куска проволоки, которым судьбой было предначертано обрести округлую форму и получить такое название — а что, современные проблемы требуют современных решений. Кольца, которые Хакон охранял как зеницу ока (по крайней мере, такими были его намерения, чтобы вскоре выбрать день и вручить малышу как полагается, с красивыми словами и всем вот этим вот). Шестерёнки в его голове ускоренно закрутились, потому что нужно было срочно импровизировать, прямо сейчас, и волнение подкатило как всегда «кстати». Он делает глубокий вдох, понимая, что молчит уже слишком долго. — Ну, в общем, малыш, план был совсем не такой, признаться... Эйден не дурак, он сразу всё понял, но тем не менее от осознания, что он сейчас услышит, бросало в дрожь. Оба стояли столбами от волнения, пока волны ласково играли с ногами Хакона, а некоторые капли долетали и до пилигрима, стоящего на песке, словно смеясь — смотрите, мне так весело и беззаботно, пока у вас такая драма! — Я собирался много всего сделать, сказать... Черт, в голове это было проще, — нервно чертыхается, не зная, куда себя деть. Сердце пилигрима было готово остановиться. — Ты знаешь, с самого начала я собирался просто использовать тебя как проводника, — Хакон с усилием берет себя в руки, понимая, что сейчас нужно не запороть момент, который им доведётся вспоминать всю жизнь, и от этого почти кружилась голова. — Но ты знаешь и то, что было дальше... Без тебя мир был бы мне не мил — хоть у океана, хоть в Вилледоре. Да и я бы скорее стал кормом для зомби, чем добрался бы до большой воды, — шутит, пытаясь успокоиться. — В конечном итоге, я захотел сбежать с тобой, знаешь, не важно даже куда, просто чтобы ты был рядом. Эйден молчит, молчит и смотрит на него, как заворожённый, как на восьмое чудо света, как на все чудеса света — он все равно плохо представлял их, только по картинкам. Слышит чужую речь словно через вату, не сводя глаз, замечая все перемены на родном лице и мысленно спрашивает себя, действительно ли это всё происходит. — ... и я хотел бы называть тебя мужем, своим мужем, — заканчивает Хакон и ждёт приговора, не уверенный, что услышит заветное «да». Рана, оставленная сотрудничеством с Вальцем, еще была свежа у обоих, и вообще всё не так должно было быть. Эйден одергивает себя, и на его лице расцветает улыбка. Широкая, теплая, в глазах сплошная радость и удивление. — Когда ты успел их смастерить? — наконец он подал признаки жизни, чуть вытягивая вперед ладонь с покоящимися на ней кольцами. Это была довольно искусная работа для простого обывателя, представляющая собой тонкую медную и стальную проволоки потолще, сплетённые вместе на манер каната, с закругленными аккуратно краями. — В то время, когда мы собирали припасы в дорогу, — Хакон улыбается, очевидно, вспоминая что-то. — Когда ты простил меня и у нас случился первый раз, я понял, что проживу жизнь зря, если не попробую. Пусть даже у этих железок не будет никакой юридической силы. — Э-э-э, я, если что, не рылся в твоих вещах, оно упало на меня со шкафа, когда я закинул сумку туда, — да, конечно, именно сегодня понадобился этот дряхлый шкаф, и именно туда надо было эту консервную банку с кольцами запрятать. — Уже не важно. Ну так что, малыш? Эйден нервно перетаптывается на месте, подбирая слова. Он знает, что ответить, ещё с первой секунды, как увидел их, знает, но хочется как-то красиво сказать, что ли. Это же предложение руки и сердца. — Я не представляю жизни без тебя. Да, конечно, да, — ну, неплохо для человека, который сейчас малость в ахуе. На лице Хакона расцветает улыбка, и пилигрим думает, что ему больше не нужно солнце. Мужчина аккуратно берет меньшее по диаметру кольцо и ведёт им до основания безымянного пальца подрагивающей чужой руки, после чего протягивает свою, тоже никак не сидящую на месте. Его палец тоже украшает собственный нехитрый аксессуар. Эйден улыбается — даже глазами, не отводит взгляда и от волнения не знает, куда деть руки. Хакон кладет свои на его плечи и прислоняется лбом к голове жениха (или уже можно сказать, что мужа?), и пилигрим делает то же самое. Они стоят так несколько минут, встречаясь руками, улыбаясь до боли в уголках губ, вокруг только шум волн и ветра об деревья, никаких кряхтящих зомби, а воздух чистый, приятный, прохладный немного, никаких химикатов. Солнце всё-таки светит, не уступая никому свое место, и у них, кажется, впереди целая жизнь. Парни скрепляют свой союз поцелуем — нежно, чувственно, сладко, окрыляюще, безумно приятно, нереально — и ещё множество подобных эпитетов. Хакон резко хватает Эйдена в районе талии и кружит вокруг своей оси, чувствуя на шее чужие руки. Он, кажется, очень сильно старается, так, что теряет равновесие и они падают прямо на песок, немного мордой в воду. — Рукожоп, — заливисто смеётся Эйден, чувствуя на щеках теплую воду, а на своем теле — увесистую тушу суженого. — У меня теперь песок в заднице. — Эй, поаккуратнее, в твоей заднице теперь могу быть только я, — Хакон приподнимается на локтях с напускным недовольством, не в силах оторвать взгляд от такого же счастливого лица. — Ну, как видишь, ещё и песок, — специально дразнится Эйден. Они вновь целуются, абсолютно не заботясь о том, что мокнут одежда и волосы — в этой местности все очень быстро высыхает на солнце. Хакон никогда не был верующим, но его не покидало ощущение, что конкретно в эту минуту он находится в самом что ни на есть раю. Эйден никогда не придавал значения собственной жизни, и ему было, за что ее не любить, но сейчас он был благодарен за все те события, что привели его к Хакону. — Спасибо, что спас меня от виселицы тогда, — Эйден отстраняется и делает заявление с серьезным видом. — Спасибо, что не оставил меня, малыш. Они наконец отлипают друг от друга, встают на ноги, вытягивают руки с кольцами вперед, держа их рядом, и не могут перестать улыбаться. Солнце оставляет блики на блестящей проволоке, согревая от макушки до самых пят, ветер ласково треплет волосы и шаловливо заглядывает под рубашки (гавайские, чтобы прям совсем клише). В воздухе витает спокойствие и умиротворение. Они не знают, сколько им отведено, но собираются прожить на полную каждую секунду.