Сад жизни

      “Мята, чабрец, лаванды цветок,       Мёд-сахар, да кипяток –       И вовсе не так уж и страшен       Мир грёз под охраной стражи.”              Маленькие ручки держали стакан, его горячее тепло обжигало. Тот аромат трав и мёда стал роднее постели, с которой и начинались поглощенные тьмой грёзы. На лице застыло выражение неощутимого ужаса, не было ни дня, когда тёмные брови были подняты вверх, а уголки губ изображали ненавязчивую улыбку.       В такие вечера, тёплые ладони сжимали мягкие волосы, изредка поглаживали, а эта колыбель и вправду толкала в сон:       − Милый, тебе всё ещё страшно?       Ответом послужил кивок, обречённый унылым, печальным взглядом двух чёрных бусинок.       − Чего же ты боишься?       Её голос ничуть не вздрогнул, всё так же он был мягок и нежен. Тогда послышались тихие всхлипы и едва ли различимый ответ       − Я... – после таких признаний, ком в горле рос с геометрической прогрессией, – Я боюсь...              − Господин.       Голос эхом отдался в комнате, порождая громкий, резкий вздох. Леон резко раскрыл глаза, замечая знакомую тесноту в груди. Переводя дыхание, он резко поднялся на локтях, пытаясь разглядеть источник своего беспокойства.       − Альберт...       − Уже вечер, господин. Принести вам чай?       В глазах прислуги не было ни единой эмоции. Альберт знал о частых кошмарах хозяина дома, часто наблюдая этот феномен. У всей прислуги встали разные мнения на этот счёт, кто-то ссылался на одиночество, а кто-то не сомневался в вине его собственного разума. Тем не менее, все чтили и уважали высокопоставленного графа за его снисходительность и утонченные манеры.       Хватило минуты, чтобы привести дыхание в порядок.       − Благодарю, Альберт, не нужно... Приступай к своим обязанностям.       Дворецкий склонил голову в лёгком поклоне и удалился из комнаты.       Леон потёр виски, нахмурился. Ощущение головной боли было ему чуждым, но в такие моменты оно в красках сказывалось. Как часто его преследовали эти сны, подолгу не выходя из сознания.       Совершенно нагой, довольно высокий и худо сложенный Ван Бейль. Кожа его, вполне людского оттенка, тонкая, и настолько мягкая, что будь с ним в сравнении младенец, то никто бы не отличил структуру двух тел. Подведя этакое совершенство к зеркалу, граф направил свой усталый взгляд на отражающую гладь.       Выраженную остринку носа подчеркнули еле различимые губы, что часто он поджимал по привычке. Выделялся лоб, не маленький, но и не большой. Верно бы, каждый позавидует его редким, узким бровям. Тёмные, как смоль волосы свисали до самых ключиц, всё больше выделяя женственность в чертах. Пожалуй, самым милым дополнением была родинка под его левым глазом.       “Милый...”, – повторялось в его разуме. Лишь два человека называли его так, и как бы не старался Ван Бейль, ему было сложно выбросить их из головы. Воспоминания вновь и вновь осаждали графа.              «− Отныне, Луна – твой друг, милый.»              Смиренно выдыхая, тот слегка оскалился, открывая вид на белоснежный ряд зубов, где клыки отличались особенной длиной.       “Верно. Как же долго длится наша дружба, − процедил он в своих мыслях, оборачиваясь к окну, где только-только восходило белоснежное светило. − Преданнее друга не найти.”       Поскорее выбрасывая свои раздумья, в памяти графа всплыл грядущий список планов. Таков и был черёд его бесконечных дней − рутина.       Тем временем, трапезная поместья наполнялась приятными, еле заметными нотками ужина, для него же завтрака. В своих предпочтениях Леон отдавал место лёгкой пище, не обделённой изюминкой. В этот день, стол радовал лёгкими салатами и не менее полезными напитками. Такая деталь, как меню, стала частью его жизни, почти каждый день он оправдывал себя желанием испробовать всё в личных целях, и оно верно подталкивало к ежедневному составлению очередных планов.       К столу спустился совершенно иной человек: небрежный вид буквально исчез с лица, гладкие волосы, зачёсанные назад, придавали полное ощущение аристократичности образа, собранного из самых дорогих материалов. Тёмно-алую, словно кровь рубашку дополнил чёрный сюртук и жилет, подмечая многослойность, присущую знати. Свободу шеи отнял повязанное на воротнике жабо в цвет верха. Ван Бейль явно смыслил в моде. Во избежание однотипной цветовой гамме, низ его был из зауженных штанин, всё того же багрянца. Каждый элемент облегал тонкие изящные конечности, не предполагая своим видом свободу действий. Казалось бы, такой внешний вид мог стать чуть ли не эталоном викторианской эпохи, но прислуга и всякий люд украдкой вздыхали от невыносимо притягательной болезненности, присущей вампирам.       Леон, подхваченный нотами ужина, прошёл к столу. Ни о каком предвкушении не было и речи, должное оставалось должным. Восседая за широкий, длинный стол, тот принялся за еду, повелевая к концу трапезы подать все письма, извещения и проч проч.       Часто за едой, он думал о том, какое применение могло бы найти столь огромное пространство: великий стол, больших размеров комнаты и само поместье, на что ему столько места, где не бывает посторонних душ? Возникали возможные предположения, как бы этот простор усмирить, да только фантазии быстро смещались реалиями, так и вопиющими о том, что такая роскошь будет непременно разрушена чужим присутствием.       Пожалуй, это был самый главный его собеседник − собственный рассудок. Дворецкий, горничные, все они подтверждали невозможное одиночество хозяина, и в тех, кому характерно сострадание, находилось место сожалению. Временами, это чувство служило им стимулом быть как можно более утонченным в своей работе.       − В тихом омуте? – шептала служанка.       − Что ты! Не видишь, душа его страдает... – с укоризной отвечала другая, наблюдая грустным взглядом за сей меланхолией, охватившей особняк. Между тем, этот афоризм ещё как возможен, ибо интерьер предполагал собой настоящий минимализм с нотками старины, здесь преобладала верная серость, и лишь редкие, изумрудные проблески растений возмещали пессимистичность обстановки. Всем хотелось верить, что окружение никак не влияет на человека, да и человек сам не выстраивает своё окружение чрез то обилие тьмы в голове.       Но сам же граф никогда не считал себя хоть на каплю мрачным, но и доказывать свою натуру он не желал, даже предполагая, что за его спиной, всё же, есть и будут инакомыслящие. Что не имело вред в его сторону − было самым последним пунктом в заботах.       − Альберт, – окликнул он стоящего с небольшим подносом слугу, на котором было порядком десяток писем.       Без единого слова, рослый дворецкий подал его, бросая украдкой взгляд на двух горничных. В тот же миг, они ловко подхватили лишнюю посудину со стола, тем самым отождествляя конец трапезы.       Чтение писем – такова кончина всякого приёма пищи. Аристократически тонкие фаланги стали раскрывать одно за другим, и, конечно же, почти все они имени деловой характер. Например, первое письмо было получено от давнего сотрудника, предлагающего увеличить постановки тканей на производство одеяний фирмы, основателем которой Леон и являлся. В его владении был не один бизнес, иначе чем бы объяснить всю неповторимость образа отшельника? Его одежда шилась из самых изысканных тканей, вся мебель носила на себе инициалы, а уж насколько изысканными были ароматы парфюма, что тоже хранили на себе известную марку "LV-B".       Дельных предложений было не так и много. Встречая, знакомый, не самой приятной сущности конверт, граф вздохнул, не спеша раскрывать его. Тёмные алые тона, высеченные белые литеры. Более, чем знакомое оформление вызвало кислую мину, совершенно недовольную.       Угольки глаз быстро пробежались по содержанию, и в этот момент лицо дипломата ничуть не сменилось, вот только искра интереса смогла проникнуть в бледном омерзении. Складывая образец обратно в конверт, Ван Бейль огласил:       − Альберт, назначь встречу с мисс Батори на вечер завтрашнего дня. Через час зайди за ответными телеграммами, − тот уж хотел завершить на этом своё дело, как только не был сбит деликатным замечанием.       − Будет исполнено, господин, но... Вы не открыли это письмо.       Леон перевёл взгляд на указанный жестом конверт. В нём явно проскользнуло недопонимание. Бумага выглядела в точности так, как характерно исключительно имению Ван Бейль. Он был абсолютно пуст, и граф уж подозревал, что это простой розыгрыш. Однако, кто бы допустил этого, будь это действительно так? Более не смея задерживаться, тот приступил к аккуратному, с долей расторопности вскрытию. Ничего примечательного: обычная основа для письма, но постойте, не это ли всё та же структура, подвластная только самому графу?       “Да что это?” – так и повисло в его голове. Наспех вытянутая записка уже проверялась с некой злобой.       “Здесь...ничего нет.” – в сознании возникли сомнения насчёт его прислуги, но стоило обернуть всё на иную сторону, как во взгляде прояснилась та эмоция, что крайне редко возникала на изысканном лице — самый, что ни на есть, настоящий шок. Такое выражение было трудно не заметить, но прожившего не один век человека крайне сложно удивить, так что же случилось сейчас?       Альберт поджал губы, но тут же вернул должное спокойствие и хладнокровие. Стоило ли спрашивать о произошедшем? Из-за письма ли всё это?       − Вы в порядке, господин? – учитывая все возможности, дворецкий решил склониться к тому, что поинтересуется лишь ради проверки его физического состояния.       Ответ последовал не сразу. Леон, чьё сердце не колебалось годы и столетия, ощутил верный взрыв всех возможных органов нервной системы, будто пережил тяжёлую кардио-тренировку. Ничего больше, лишь три злосчастных буквы внизу, однако их посыл был понятен настолько хорошо, что больно бил по эмоциям. Помещик не понимал, что чувствовать: злобу, печаль, или же страх? Всё смешалось, образуя новое, не самое приятное чувство.       − Да, Аль... – по какой-то причине он запнулся на имени, за что постыдился, – Кхм, я в порядке. Можешь уносить всё это.       Альберт не понимал, в чём же очередной секрет, в нём снова и снова возникал неприятный осадок: ему всё казалось, что он, как верный помощник, оказывающий ему сопровождение во всём, должен был знать обо всех таких тонкостях.       Любопытство сказало своё: глаза слуги заглянули в содержимое, пока письмо тут же не было убрано во внутренний карман.       Единственное, что красовалось на пустом листе: "AV-B"       Как бы не хотелось округлить свой взгляд, Альберт сдержался, не подавая вид. Точь-в-точь одинаковые инициалы, верно, лишь имя было непременно на литеру "А". Дочь? Жена? Или же сестра? Дворецкий потерялся в догадках, понимая, что кто бы то ни был, ему явно были не рады.       Наконец, граф покинул своё место, бросая на полпути до выхода о том, чтобы в сады его был доставлен чай в скором времени.       Сад − вот его спасение, его почесть и услада для глаз. Уже сама дверь, ведущая в умиротворённый уголок предполагала собою дверь в Рай. По белому, отдающего мрамором дереву скользили лозы, причём настолько аккуратно и изящно, что все его декорации казались постановками из фильма. Распахнув двери, Ван Бейль сделал шаг навстречу ярким, но в то же время едва ли различимым ароматам. Это место было его всем, его настоящим микромиром и душой. Каждый раз входя в своё ботаническое царство, он словно проникал в самое сердце жизни.       Он был скрыт от всех посторонних глаз, прикасаться к плодам стараний мог лишь только сам их хозяин. Никто не мог касаться лепестков цветов, что цвели лишь в одно время суток. Здесь были собраны самые редкие, так называемые, "ночные" виды. Ценились они тем, что ароматы их были особенно выраженными, здесь Леон часто питал вдохновение к созданию новых видов парфюма, потому и ценились они любителями садовых благоуханий.       Он мог проводить здесь время часами, но специально избегал этого, решая не баловать себя по-настоящему роскошью, считая, что так она утратит своё значение.       В глубине сада располагалась белоснежная мраморная беседка, точно так же окутанная лозами, сохраняющая на себе подвешенные горшки с цветами. Казалось, куда бы ни сделай шаг – тебя встретят всё те же, преобладающие белоснежным оттенком цветы.       Пребывание здесь обычно означало умиротворение помещика, но на этот раз даже бездушные цветки слегка сжались от того волнения, что нёс за собой Ван Бейль. В его мыслях возникал всё тот же образ, всё тот же человек, которого хотелось выбросить из головы навеки вечные. Не переставая хмуриться, вечно чуткий и проницательный Леон не заметил, как вошёл Альберт. От дум освободил лишь тихий, как будто намеренный звон посуды: фарфоровая чашка вслед за чайником отравилась на стол беседки. Тихий всплеск чая наконец дал стимул обернуться на него и занять место. Тонкий аромат лаванды ослабил злобу, всё же, граф предпочитал контролировать своё непоколебимое состояние.       Он заметил, как насторожился его дворецкий, отчего становилось ещё тягостнее. К счастью, как только столик был оформлен, тот без оговорок развернулся, уж покидая запретные владения.       − Постой, – с видимым сомнением произнёс Ван Бейль, как тут же об этом пожалел. К нему развернулись, всё с той же гримасой отчуждения, появление которой было крайне нежелательным. Уголки губ спустились вниз, − Нет, ничего.       Ему поклонились, сам Леон приступил к чашке чая, не собираясь дожидаться, пока тот остынет. Горячий напиток обжигал горло, давал тот эффект малоприятной боли, заглушая тем самым другую.       Пальцем стуча по блюдцу, он вдумчиво смотрел в тёмную поверхность ароматной жидкости, подмечая в нём отражение свисающих растений и ища в них спасение от гнетущей тьмы сознания.