аэродромы

от неба уже тошнило. романтика и воодушевление закончились так давно, словно не было никакой жизни без войны и не было больше дома. с первым шагом на землю непривычно дрогнули ноги; усталость и что-то гораздо более страшное, чем она, толкнули к земле. антон был уверен, что прямо сейчас упадет на пыльное покрытие аэродрома, и плевать, что запачкает форму или лицо. сила притяжения вдруг осозналась яснее, чем в нудных учебниках физики. первый шаг, а на втором колени дрогнули, и антон едва не упал, как бы и сильно того не хотелось. нельзя было падать – вопреки и благодаря. потеряв равновесие, удержался на ногах, успев выставить руку вперед. в голове все совсем закружилось, липецк зашипел от слабой, но резкой боли – стесал ладонь о грязный асфальт. за его спиной замерло без дыхания железное чудовище. кабина пилота была свободой и клеткой одновременно. стала уже как дом, но липецк одернул себя – дом оставался здесь. с двух сторон, севера и востока, аэродром стеной окружал густой дубовый лес, с другой – горело зеленью уходящее вдаль поле. антон выпрямился, сфокусировал взгляд: земля под ногами, небо над головой, ангар для самолетов в паре десятков метров от взлетно-посадочной полосы. фигуру возле них было почти не различить, но сердце предвкушающе, томительно екнуло, и куда твёрже был шаг, когда он знал, к какой цели идти. хотелось бежать, но боязно было выглядеть нелепым дураком. чутье, память, надежда и все, что заставляло его торопливо пересекать аэродром, не обманули. знакомый силуэт обрисовался возле здания – прямая спина, скрещенные на груди руки. прислонившись к дверям, валера пытался сдержать улыбку, но стоило липецку заулыбаться первым, и тот тоже сломался. губы дрогнули, растянулись чуть снисходительно. было радостно видеть антона таким – заалевшие щеки, горящие глаза. черное время сточило беспечность с его лица, но оно все еще было светлым, живым. видеться удавалось все реже. липецк, слишком обрадованный встречей и самим фактом того, что его ждали, не замечал никаких деталей. подлетел вплотную, вдохнул полной грудью и кинулся воронежу на шею, ткнувшись носом в родной запах, что стелился по коже. новые его оттенки тоже сперва показались антону выдумкой: гарью и маслом теперь пахли все, а с расспросами, как там воронеж, он и так надоедал каждому городу, где доводилось садиться. но было что-то еще: спиртовая отдушка и незнакомая горечь. от слишком крепких, тесных объятий валера вздрогнул, лицо его, скрытое у антона в плече, исказилось болью. он зажмурился, еле слышно зашипел. перед своими выделываться хоть и оставалось ещё упрямое желание, но совсем не было сил. пускай москва читает отчеты, антону можно было трогать все раны хоть голыми руками. раскрыть грудную клетку и вырвать оттуда горячее сердце. липецк ответно дернулся, отпрянул, с волнением заглянул в чужое лицо, и, наконец-то, от радости не осталось следа: – тебе больно? воронской затянул с ответом. вопрос показался самым глупым и самым важным одновременно. брови хмуро свелись, и воронеж, никогда не умевший лгать, отвел глаза куда-то в сторону. – неважно, – выдохнул равнодушно, но было поздно. на лице антона не осталось и тени улыбки, в зеленых глазах задрожала, заблестела тревога. его ладони, замершие у воронежа на плечах, осторожно, бережно поползли вниз по плотной ткани гимнастерки. в повисшей недоброй паузе валера плотнее сжал тонкие губы и все не отводил взгляда со спокойного горизонта. руки антона скользнули по груди и вниз, до живота, потом в стороны – по ребрам. так ласково, как только мог, но воронеж, наконец, разжал челюсть и выдохнул шумно. толкни антон его сейчас посильнее, и разойдутся под толстым слоем бинтов свежие швы. – хватит, – зло стрельнули в парня темные глаза, но рук с корпуса тот не отнял, и валера сам взял его ладони в свои. прикосновение стало приятным контрастом: тонкие пальцы антона, сжатые его сильными, еле отмытыми от крови и земли перед долгожданной встречей. воронеж ослабил хватку и провел большими пальцами по внутренней стороне чужих ладоней, а потом уставился на них, вводя антона в ступор: – сам поранился. на светлой коже одной из рук сохли пара свежих царапин об асфальт аэродрома. хотелось засмеяться, чтобы не дай бог не заплакать. – на левом берегу нормально, поедем туда, – воронской вновь сжал ладони антона в своих, поднес к лицу, коротко коснулся губами теплой кожи на костяшках. порывистый, необдуманный жест того, кто очень соскучился. раньше терпел зачем-то, заковывал привязанность в стальную броню, а теперь, узнав разлуку и вечный страх, понял, что лишь зря терял время. – а на правом? но он тут же изменился в лице, глянул строго. – а над правым не вздумай даже летать. – куда прикажут, – громко выпалил антон, – туда и полечу. воронеж замолчал, крыть было нечем. будь он хоть тысячу раз главным у себя дома, приказы им всем отдавала москва. он, правда, понимал все лучше многих: бремя ответственности, сковывающий страх, праведный гнев. но сердце, уставшее переживать и гадать по сводкам новостей, не унималось, и московское небо в самые темные ночи валера без капли стеснения проклинал. оно забрало антона, поставило охранять столицу. воронеж, быстро уняв вспышку гнева, скользнул усталым взглядом по лицу напротив, так и не отнимая рук. – вот когда скажут, тогда и полетишь. грань между стойкостью и обреченностью плавно стиралась. антон разгадал еле заметный шлейф от спирта и медикаментов. не стал вслушиваться сильнее – побоялся, что сможет разобрать чужую судьбу на составляющие вплоть до запаха пролитой крови. воронеж, будто запоздало засмущавшись непривычной себе сентиментальности, отпустил антона и отступил на полшага. липецк, не растерявшись, вернул контакт – взял под руку и потащил внутрь ангара. до левого берега еще нужно было добраться. напоследок он лишь обернулся к оставшемуся позади самолету – спящему, издалека совсем нестрашному и небольшому. и вспомнил, что воронской совсем не знал, что города с высоты казались еще человечнее.