аэродромы

разговаривать неожиданно было не о чем. валера все вертел на языке глупые вопросы, на которые знал ответы, и не замечал подобного же смятения на лице у антона. тому как будто было все равно, а, может, и вправду липецку было абсолютно нормально в новой жизни, которая, на первый взгляд, выглядела лучше предыдущей. манжеты его рубашки были белые-белые. воронеж таких сто лет вблизи не видел, только разве что издалека, когда какой-нибудь губернский чиновник проезжал по улицам города, а его благородная дама стыдливо прикрывала улыбку ладонью. по меркам воронского его рубаха была чистая, но сейчас он не решался прислониться к чужому плечу своим, чтобы рукав не заляпать. антон теперь походил на маленького барчонка, с которым у воронежа было все меньше общего, и это злило так хаотично и неосознанно, что валера даже не взялся бы свое фоновое стыдное раздражение объяснять. уравнение не складывалось, потому что липецк, он же весь был для него. для задышавшего делом города, его людей, для нового флота и давно затонувших кораблей – маленькие заводы на службе большой воронежской верфи. антон тогда ходил с сажей по локоть и, заглядывая воронскому в рот, все слушал и слушал байки про императора и его походы, в страхе мечтая однажды тоже увидеть море. над головой шумела листва, а ветра здесь всегда были ласковые. валера прислонился к невысокому забору, на котором антон рядом сидел, не страшась разодрать чистенькую одежду, и это выдавало в нем того мальчишку, которого воронеж помнил. резвого, неусидчивого, совсем не думающего о последствиях. теперь его научили премудрому этикету и словам, которых на реке никто не знал; вместо рабочей силы рядом с ним теперь было светское общество, которому волей-неволей приходилось подражать. чуть вдали, вдоль дороги, усталая лошадь щипала траву, пока сзади по днищу телеги с глухим стуком катились яблоки. валера разглядывал силуэт, стоящий возле и вытирающий лоб тыльной стороной руки. – плохо он за тобой следит, – пробурчал он себе еле слышно, не сдержавшись, на что антон тут же обернулся, уставившись в заученный наизусть профиль. размеренная жизнь была спокойна и пока что совсем не скучна, но в детстве даже все трудности казались какой-то забавой, потому что не были в тягость. старший вечно чему-то учил – то гонял взашей, то берег как хрустального; антон сколько бы ни пытался прочесть его мысли, так никогда и не смог. воронежа можно было больше не слушаться, но слушать его хотелось. в низком голосе сквозило занудство – такое же неуверенное, как трепет веток над головами; но сквозь него лезло что-то еще – решительное и беспокойное, что стало для антона как крючок для голодной неумной рыбы. тамбов вообще за ним особо не следил: времени лишнего в разгар сезона не было, урожай собирать со всей губернии рук не напасешься. он больше доверял и в не свои дела не лез, поэтому липецк дышал свободно полной грудью. пахло дорожной пылью, долгим летом и грудами яблок. тамбов их все грузил и грузил: нужно довести вечером до города, прохлаждаться как всякие курортники он не мог. валера разглядывал его фигуру, чуть прищурившись. тамбов что выглядел как село, так и вел себя как село. боря был воронежу макушкой по плечо, а поводов дерзить в ответ не давал – любезничал перед старшими и, сколько бы потов с него ни сошло, никогда не жаловался. – да вроде как, – подал голос антон, – не надо за мной следить больше. пальцами крепче вцепился в полотно забора – необдуманно, но на всякий случай. будто боясь, что воронеж скажет что-то не то, и тело потеряет равновесие. но валера обернулся, окинул пацана взглядом, словно товар на весах, и хмыкнул себе под нос. от этого сердце забилось даже больше, чем могло бы заколотиться от испуга. впереди стелилось пшеничное поле, один край которого упирался в проселочную дорогу, а второй уходил так далеко за горизонт, что впору было бы называть его море. яблоневый сад был позади, за ним начиналась большая деревня, не имевшая границы от города. антона здесь никто не принимал за своего, и короткий визит в гости уже его знатно вымотал. дома было лучше. скоро и он сам будет сказки про императоров рассказывать. валера все смотрел хитро, а потом с лица его смыло всю уверенность, в черных глазах задергался блеск. воронеж успел отвести взгляд до того, как его напрочь смутил беспечный антон. ветер взметнулся, оборвал листву с яблоней, один крохотный лист осел у липецка в волосах, что были ярче солнца в зените. убрать, не убрать. дурость какая. раньше бы и не задумался, сразу бы руку протянул. воронеж вдруг почувствовал себя неуютно, словно еще пару фразу и он все безвозвратно испортит: никогда не умел подбирать грамотных слов, все рубил с плеча. антон говорил, что у него этой честности понабрался. тамбов вдалеке высыпал очередной мешок в телегу, тяжело вздохнул и обтер грязные, вспотевшие ладони о штаны. антон заерзал, тоже вздохнул с едва уловимым сожалением; он знал, что будет дальше, и парень у дороги замахал ему рукой. нужно ехать. липецк спрыгнул с насиженного места, и от этого движения мелкий лист слетел с его головы, осев в траву под ногами. валере подумалось, что он яблоки еще месяц в глаза не сможет видеть. антон тоже был ему по плечо; кругом города-крепости, а он все цвел тщедушным мальчишкой, что теребил свои белоснежные рукава, стоя перед воронежем, потому что не прощаться – это не по этикету. даже если очень сильно не хочется. – я пойду, – он храбро вздернул подбородок, – спасибо, что приехал. еще увидимся? воронской пожал плечами, устремив взгляд на дорогу, лошадь, рассыпанные яблоки и куда угодно, кроме светлого лица. будто ему незнакомо было слово «тоска» – медленно затягивающее болото, где на дне нестерпимая нехватка кого-то или чего-то стелется между костями утопленников. – наверное. потому что так было честнее. антон развернулся, ничем своего волнения не выдав. подумает обо всем потом, а лучше – завтра. заставлять уставшего борю ждать не хотелось, поэтому он ускорил шаг и почти уже перешел на бег, как сзади окликнули, и липецк чуть не споткнулся от того, как резво забилось в глотке потревоженное сердце. он обернулся, и воронеж, наплевав на то, сколько между ними уже стало расстояния, почти прокричал: – я тебя к себе заберу, понял? рано или поздно, но заберу. он стоял в тени под густой зеленой кроной, красивый и до черта гордый, не вписывающийся во все окружающее умиротворение, потому что он – совсем не про покой. и все ответы на свои вопросы воронской давно знал. антон улыбнулся – сперва коротко, тепло и мягко, но, только отвернувшись и быстро уйдя, он позволил улыбке расцвети на полную. так, что сдержать ее не было никаких сил; так, что глаза его засияли и заблестели, как драгоценные камни. дождавшийся его тамбов болтать попусту не любил, лишь толкнул липецк в плечо и вытащил из кармана самое красивое яблоко, что, видно, выбрал из всей той кучи, которую все это время таскал. антон обтер его от пыли белыми-белыми манжетами своих рукавов.