аэродромы

холод начинается с рук - одернутых, отнятых, неприкосновенных. крепко держащих телефон, прижатый к уху, и костяшки заостряются еще сильнее от силы сжатия. нервное, громкое, все разговоры теперь такие, даже если облачены в формальности и договоренности. антон знает, кто на другом конце провода, знает, чей голос лезет воронскому в голову и рождает там темные мысли. сезон плохих новостей продолжается, та весна так и не наступила. в ресторане полно народу, хорошая жизнь продолжается. в этом деле главное подобрать время: если двое мужчин приходят вместе во время обеда, то это деловая встреча, вы коллеги и бизнес-партнеры. поздний ужин, ближе к полуночи - это всегда катастрофа. кто-то будет оглядываться, это же выглядит как свидание, а девчонки вокруг будут думать о том, когда же на них обратят внимание. когда антон плетется за валерой на веранду, потому что у того разрывается телефон от звонков, а нервная система - от желания курить, то там, среди искусственных плющей и пепельниц, только стайки красивых девушек, громко сплетничающих о тех, кого оставили в зале. иногда они смотрят на валеру, потому что валера статный, мужественный и ухоженный. в россии этого достаточно, чтобы быть недоступным и уникальным. девчонок ждут парни попроще, ну или победнее; из-под рукава у него торчит что-то от таг хойер, антон бы и рад разбираться, но ему это неинтересно. на него тоже смотрят - теперь он тоже такой. похож на валеру общим видом и стилем, но будто бы на ступеньку ниже. больше слушает, чем говорит. если и бизнес-партнеры, то сразу видно, у кого был больше уставной капитал. у валеры лицо злее: когда девушки вглядываются в него, то додумывают себе, что дома этот парень точно ведет себя как последний мудак. антону есть, что им всем возразить, но от греха подальше лучше помалкивать. он смотрит на руки, сжимающие черный корпус телефона, и чувствует, как они холодны. валера прячет его в карман и, не говоря ни слова, возвращается в шумный блестящий зал. ему не хватает тактичности, но с этим можно ужиться. воронскому нужно концентрироваться на том, чтобы быть сильным; именно таких рождают темные времена. валера рожден давно, а времена все одно чернее другого. одна страшная глава сменяет другую под мерный шелест страниц. когда антон встречается со старшими друзьями, по крайней мере здесь, в черноземье, они ведут себя спокойнее, они пожимают плечами и сетуют на судьбу, не беря на себя право решения или выбора. некоторые вещи были, есть и будут всегда: солнце восходит каждое утро, а к ночи его пожирает тьма. позади спины антона остаются девичьи голоса, желтые фонари вдоль веранды и светлый июльский вечер. город гудит, красиво отливает позолотой и верует в неминуемый фатум. возвращаясь к столику, валера допивает свою воду - алкоголь нельзя, он как обычно за рулем - и просит официантку принести счет. у антона не получается подобрать слова, чтобы исправить чужое настроение, но вроде бы его задача не в том, чтобы развлекать. раньше ему нужно было просто быть рядом - плечом, рукой, губами, но теперь, даже неторопливо считая секунды до выдачи чека, валера смотрит куда угодно, кроме антона. взгляд его бегает, неспокойно, опасливо, и липову остается лишь молча набросить на свои плечи пиджак, как делают все бизнес-партнеры в конце деловых встреч, чтобы не дай бог кто-то не подумал, что они на свидании. валера платит за двоих, а антон уходит из зала первым. каша в голове ощущается давно сгнившей. весь этот ворох простых людских эмоций, с ними не справиться и за триста лет. у антона есть время для рефлексии, дай бог впереди еще века, но знай бы он, что в скоротечную человеческую жизнь ему будут положены эти чувства, стал бы он тратить себя на него? время столь хрупкое, сколько и нерушимое; ускользающее как песок сквозь пальцы, которые стали так невыносимы холодны. валера злится и никуда не может деть свою злость. озеро его терпения заполнено до краев и давно пошло коркой льда. эта растущая, словно опухоль, злоба забирает у него все человеческое. теперь они не ставят телефоны на беззвучный никогда: кто-то может звонить, писать, просить помощи, но чаще ныть, как слава, о том, что они надоели со своей заботой, а с ним все в порядке. “просто царапина”. сегодня даже неловко садиться в чужую машину. липов ждет от валеры недвусмысленных знаков о том, что им нужно поехать отдельно, например, тупые вопросы или открытое приложение с такси, но тишина продолжает давить, и антон не меняет заученных движений. запрыгивает на пассажирское, машина начинает громко урчать, как большая кошка, и красивые руки крепко сжимают руль с таким напряжением, будто они не на полупустых улицах вечернего города, а на трассе формулы один. ощущение опасности совершенно сопоставимое. хоть бы музыку включил, хоть бы что-нибудь спросил; антон глотает обиду и не меняется в лице. какая разница, если на него уже не смотрят? у него нет проблем с самооценкой, он знает, что дело не в нем. он даже верит в то, что сможет все отпустить, но так обидно проиграть не нелюбви, не человеку, а едва ощутимому голосу бессмысленной пристарелой морали, встроенной в механизм по уничтожению воли. инструмент воздействия на тех, кто слишком много привык смотреть по сторонам. валера заруливает во двор, пять минут - и антон будет дома. в этой тачке слишком напряженно для такого уютного лета. когда-то совсем недавно на ее заднем сиденье они занимались любовью. антон бросает косой взгляд на воронского за рулем, гадая, думает ли тот об этом, когда делает вид, что они друг другу чужие. нет, не делает, убеждает себя. сам себя построил, сам себя разрушил. в этой стране так не принято. было бы умнее оставить чувства людям, пускай тратят на них свою короткую жизнь. антон думает, что зря им не противился, как валера - так было бы проще сейчас. надо было остаться друзьями, коллегами, бизнес-партнерами. когда валера уедет, от неловкости он будет даже меньше звонить и писать, есть дела поважнее. можно прислушиваться к самолетам, летающим в небе, можно открыть вторую бутылку вина, чтобы, наоборот, ни на чем не зацикливаться. в будний день по вечерам дворы хороших домов обычно пусты. если выйти из машины ничего не сказав, это будет слишком похоже на расставание, поэтому в повисшей паузе рот они открывают почти одновременно. антон успевает первым. - спасибо. ему в ответ слишком устало летит: “до скорого”. свежий воздух оказывается далеко не свежим. он теплый, пыльный, сухой, хочется винить его в том, что он душит, но антон не обманывается, дышится ему трудно не из-за этого. сколько еще надо ждать, пока это черное время закончится? и когда оно закончится, будут ли они прежними? обида - этот монолитный тяжелый камень - рассыпается под ударами тонких игл, горечи и отчаяния. тормозя у своего подъезда, бесы дергают антона обернуться, и становится еще хуже. яркие-яркие фары валериной тачки, и сам он, сложивший свои холодные руки на руле, опустивший на них подбородок. до смерти тоскливый, пристально смотрящий в спину, а затем в лицо человека, который не должен никуда уходить. читать его мысли антону так надоело, что двери делают свою работу и закрываются.