аэродромы

высокие потолки и огромное пустое пространство создавали слабое эхо. антон слышал звук своих шагов – скрип кроссовок по каменным полам. за ним шли более бодрые и отчетливые – скрип резиновых подошв высоких берцов. от стен отдавало прохладой, которая хоть чуть-чуть, но приводила в себя: в помещении, которое они покинули, было слишком душно, жарко и громко. запахи еды, чужих тел, густой сигаретным дым, превращающий хождение по комнате в блуждание по туману. это весело до поры до времени, но антон уже устал. ему были в новинку подобные сборища, но он быстро втянулся. теперь разве что социальной батарейки на долгие разговоры ни о чем и обо всем на свете, прерываемые то танцами, то живой музыкой, не хватало. вот уж кому там было комфортно, так это валере. но его шаги были все ближе, и антону бесстыдно льстило, что тот бросил свою тусовку ради него, пускай хотя бы на время. забитые людьми помещения остались позади, музыка гремела, напитывая стены стихами о любви. антон тормознул возле лестницы в холле – старое дк в полумраке походило на замок, будто было взаправду дворцом. кто пускал сюда всю эту беспородную богему по вечерам, липецк не знал. валера притащил его сюда за руку, не желая расставаться, как ребенок, вечно таскающий за собой любимую игрушку. он застыл, крепко вцепившись в массивные деревянные перила. из маленьких окон под куполом потолка лился гипнотический лунный свет. антону от всей этой темной магии стало на мгновение холодно, но жар из-за спины моментально разрушил все надуманные страхи, волнения или последнюю каплю спокойствия. валера тоже схватился за перила, пропустив руки по обеим сторонам об антона – локти столкнулись, широкая грудь прижалась к обтянутой рубашкой спине. воронской был чуть повыше, и его подбородок лег антону на плечо так идеально, будто два пазла скрепились частями. он был пьяным в неизвестной липову степени, потому что тот и сам выпил больше обычного, доведя себя до абсолютно блаженного состояния. еще немного – и голова бы загудела, картина поплыла перед глазами, а пока что, наоборот, все было таким ясным и чистым. – хочешь уйти? – с непривычной легкостью в голосе спросил воронской. от дыхания сбоку несло разбавленной водкой, и антон фыркнул себе под нос. первым инстинктом было пожать плечами в ответ на вопрос, но он тут же подавил в себе этот импульс, дабы ненароком не спугнуть эти почти что объятия со спины. – да, – он лишь тихо выдохнул, – я устал. в мягкой уютной тишине, разбавленной лишь отголосками далекой музыки, их дыхания будто выравнивались, и от того, валере пьяно почудилось, что сердца их тоже забились в унисон. после долгой паузы он вдруг встрепенулся: – я тебя провожу. не вопросом и не предложением, а решенным фактом. водка могла сделать его веселее и ласковее, но все держать под контролем стало больше, чем просто привычкой. антона это большую часть времени не смущало: ему хотелось остаться вдвоем на подольше. странное нетерпение вылилось в усиливающуюся хватку на перилах, пальцы его сжались сильнее. антону было тепло в этих недообъятиях, но от вечного “недо” уже болела голова. гораздо сильнее, чем от любой порции алкоголя. с мигренью наутро он как-нибудь справится, а вот сердечная мышца не поддавалась ни на какие уговоры. он сделал это легко и быстро, валера не держал его излишне крепко – перевернулся спиной к лестнице, оказавшись к воронскому лицом к лицу. позади будто разверзлась пропасть, чернотой и пустотой открылась пасть лестничного пролета. чужое лицо оказалось до одури близко. полутьма сделала их черно-белыми: светлые лунные пятна кожи, глубокие чернильные тени, рассекающие ее. валера не дернулся и не отпрянул, но глаза его распахнулись шире, затянули внутрь как черная дыра. антон бесстыже в ней пропадал. черные волосы блестели и были затянуты в короткий низкий хвост, лишь непослушная прядка лезла на лоб, и антону хотелось к ней прикоснуться. валера тоже его разглядывал, словно видел впервые. теперь так близко и так четко, что казалось, он будто мог разглядеть в заученных наизусть чертах что-то новое. но зрение не давало никаких подсказок, и тогда воронской чуть внимательнее прислушался. сердце в грудной клетке липецка сходило с ума, во вздохах, срывавшихся с приоткрытого рта, сквозило волнение. его источник гудел в пьяной горячей крови, что вдруг придала антону немыслимой смелости. смотреть своим чувствам так прямо и открыто и смотреть валере так близко в глаза было синонимами. ладони его чуть вспотели, но куда деть свои руки липов не знал. пауза затянулась, пошла электрическим током. кругом было совсем не жарко и даже не тепло, но валера слишком поздно спохватился – он горел. на губах замерло дыхание, свое собственное и антоново тоже. чуть подайся вперед и нос к носу, рот в рот. валера опустил глаза и именно туда посмотрел – на слегка приоткрытые губы антона, их холодный цвет в монохроме окружающего пространства и мягкий изгиб. – я боюсь, – сдавленно выдал он, крепче сжимая перила, впиваясь в них со всей дури будто земля уходила из-под ног. но тяжелый вековой мрамор даже не шелохнулся – это собственные колени дрогнули. он давно забил на прилипчивый ярлык старых друзей, что был слабым прикрытием той связи, что из алой нитки судьбы то плелась в корабельные канаты, то натягивалась ржавой стальной цепью. нужно было быть слепым, чтобы ее не видеть, и валера смотрел на антона теперь слишком жадно, будто пытаясь нагнать упущенные возможности. друзья – это не про желание сделать своим. и тем более не про желание целоваться. так удобно: их никто не увидит и сейчас самое время, но воронской теряет контроль над своим пульсом, и пьяная голова его ищет тысячу оправданий. антон вздыхает, коротко и терпеливо: – а ты не бойся. звучало бы как насмешка, если бы не его взгляд, не его волнение. трепет, предвкушение и желание – коктейль куда более опасный, чем водка с соком. антон сотню раз представлял себе это: в его голове была галерея из разных картин их несостоявшихся поцелуев, но точно такой определенно не было. слишком спонтанно он загнал валеру в угол, несмотря на то, что заперт скорее был сам. взгляд его упал ниже, на бледные руки под застиранной черной футболкой. они тоже словно были мраморными, как уходящая далеко вниз массивная лестница позади. и сам валера замер как статуя без движений. жизнь в нем выдавали подрагивающие ресницы и дыхание, которое антон чувствовал на своем медленно, но верно краснеющем лице. это страшно – расписываться в собственных слабостях. показывать кому-то другому место для битья. валера будто мог видеть тонкое блестящее лезвие ножа, что он вложит липецку в руки, если сдаст себя с потрохами. сердце ныло, а тело – влекло, и за столько лет друг с другом пора бы уже усвоить, что антон не из тех, кто способен ударить в спину, но иррациональный страх – это то, с чем сильным обычно так трудно справиться. – нет, ты не понял, – выдохнул он отрывисто, запутавшись в ворохе потревоженных мыслей, – я пьяный и хочу тебя поцеловать. челюсть антона сжалась чуть крепче, глаза его, обычно светлые и вечно теплые, блеснули опасно. вот оно лезвие, которое режет больнее всего, подумалось воронежу, пришло для него откровением. – нет, это ты не понял, – но голос антона оставался спокоен и ласков, потому что он был уже давно научен общению с диким зверьем, – я жду, когда ты меня уже поцелуешь. давно и терпеливо, проглотил он молча, зная, что воронскому лучше не знать о своих косяках. воздух между ними стал еще суше и напряженнее, валера все пялился и пялился в зелень глаз напротив, совсем теряя себя. – ладно, – антон слабо дернулся, поднял руки, аккуратно уложив их воронежу на крепкие плечи, – я тебе помогу. валера наблюдал за его плавными жестами, как зачарованный, словно с движением рук было сказано какое-то заклинание, навсегда поразившее его. то ли дар, то ли проклятье, но в миг все стало так просто. россыпь веснушек на смущенных щеках даже в самой темной беспокойной ночи не давала забыть, что где-то там еще будет солнце и покой. и если не всем мятежным, то хотя бы ему одному. признаться в трусости страшнее, чем открыть свои слабости. валера начал чувствовать осуждающие уколы стыда, обвиняющие его в том, что он полный кретин. и что такие, как он, не имеют права бояться. антон уловил дрожь в своих пальцах, от долгого ожидания и чужого оцепенения волнение в нем из сладкого начало становиться холодным, и лучше бы ему не быть таким опрометчивым в своих поступках, чтобы всегда был шанс отступить. голос его тоже дрогнул, когда он быстро-быстро заговорил: – я считаю до трех, и мы – его удивленный возглас пропал у валеры во рту. сколько ни жди, никогда не будешь готовым. ток по рукам в то же мгновение побежал совсем иной, и они обвились вокруг шеи воронского до одури крепко. никакой мягкости, трогательной нежности в поцелуе не было. валера что-то доказывал, сминая губы антона своими, бесстыдно скользя в его рот языком, а тот растерялся сперва, не зная, что делать, и лишь наслаждался тем, как сладко свело сразу все внутренности. десяток секунд и осмелел – целовал мокро и трепетно, тоже расписываясь в том, как сильно и давно хотел. валера навалился вперед, перила уперлись антону в поясницу, а пальцы его крепче сжались на чужих плечах. потерянное дыхание все никак не восстанавливалось, даже когда они оторвались друг от друга, уткнувшись носом в нос и не увеличивая дистанцию. антон улыбался, валера – нервно облизнул свои теперь уже влажные губы. – я тебя провожу до квартиры, – выдал он совершенно бездумно. – можешь хоть до комнаты, – глаза липова снова заискрились недобро. – до прикроватной тумбочки. – хорошо. валера оторвал ладони от ограждения и уложил их антону на талию самым бесстрашным жестом из всех, что когда-либо делал.