Stalemate.

      Может ли высокая цель оправдывать преступление?       Фёдор определенно может сказать, что да, это так. Если придётся пожертвовать одним-единственным человеком ради спасения ста, то очевидно, выбор человека, не страдающего мизантропией или другими психическими заболеваниями, будет очевидным.       Однако цель должна быть действительно стоящей этих самых средств. Это должно быть нечто глобальным. Тем, что станет ключом к созданию нового мира, более справедливого и правильного, более совершенного. Ради того, чтобы оправдать подобную цель, придётся очень и очень хорошо потрудиться. Возможно, даже замарать руки.       Но если человек готов взять на себя настолько тяжелую ношу, то всё плохое можно оправдать.       Что есть настоящая справедливость? Возможно ли полностью уничтожить зло, не став таковым для людей?       Наверное, нет. Достоевский — весьма умный юноша для своих лет, но некоторые вопросы даже для него были нерешаемыми.       Несмотря на тяжкий груз на душе, он продолжал день за днем выполнять определённого рода нелегальную работу.       Торговля наркотиками — немного не то оружие справедливости, о котором юноша мог бы желать. Конечно, хотелось бы делать что-то более возвышенное и правильное, но иногда ради благих намерений приходится переступать через себя и свои принципы. Поэтому приходилось выполнять грязную, отвратительную по мнению Фёдора работу. Наверное, ещё более глупым решением было бы стать закладчиком — они то и вовсе пушечное мясо в наркобизнесе, которым обеспечена быстротечная криминальная карьера и скорая поимка полицией.       Насчёт наркотиков у юноши имелось достаточно чёткое непоколебимое мнение. Это то, что губит людей, падких до риска и новых ощущений, практически за руку приводя к полному разрушению их личности. Нет, даже не так… Наилучшим слово для описания будет «деградация».       Люди сами по себе порочны и глупы, а потому Достоевский всегда предпочитал ходить порознь. Слишком малоэрудиванные, слишком требовательные, любящие неожиданно трогать, обнимать, любящие строить из себя психологов, говоря, что они читают его, словно открытую книгу, действующие на поводу эмоций… Назвать Фёдора мизантропом нельзя, но поведение большинства не могло не раздражать. Увы, сложно было кому-то вроде него найти достойного собеседника. Сколько раз он уже видел малолеток, желающим приобрести пакетик с веществом только из-за желания казаться круче в глазах своих сверстников? Ох, за свою относительно недолгую криминальную карьеру Достоевский видел их предостаточно.       Чем же эта работа была выгодна для юноши? Что ж, начнём с того, что определённое количество товара у Фёдора было при себе. Он не стеснялся с тем, чтобы подсовывать тем самым малолеткам, желающим выпендриться, контрафакт, экономив при этом на веществе. Торкает? Отлично, значит достаточно. Перебарщивать юноша не желал, мало ли, заподозрят ещё что-то неладное, но такие обычно слишком неопытны или глупы для этого. С сэкономленным «добром» Достоевский всегда поступал одним-единственным путём: подбрасывал преступникам наркотики, количество которых было достаточно для того, чтобы арестовать, таким своеобразным способом привлекая внимание полиции к злодеяниям этого человека. Странный метод, конечно, но достаточно действенный. Если полиция, увы, не рассмотрит этого человека повнимательнее, то наказание преступник всё равно получал за хранение у себя наркотических веществ. Лишь в крайних случаях решением Фёдора было полноценное убийство, но даже в этом случае он предпочитал поручить эту работу кому-нибудь другому, лишь направляя и давая указания.       Считал ли Достоевский свои действия правильными? Сложно сказать. Он способен мыслить трезво и оценивать свои возможности и поступки, понять, что действует не шибко правильно даже для собственной системы моральных ценностей, но… Совершать грех во имя истребления греха — разве это не благое намерение? Не будет ли лучше миру, если он будет совсем слегка помогать законченным и потерянным наркоманам добить себя до конца, чтобы более они не доставляли проблем ни окружающим, ни самим себе? Не будет ли лучше, если он подкинет пару-тройку пакетиков «ангельской пыли» ради того, чтобы отвратительных преступников поймали хотя бы так?       Риторический вопрос, не требующий ответа.       Фёдор любит проводить время за подобного рода размышлениями, если есть время. Но теперь, когда он практически дошёл до заведения, в котором учился, придётся отложить это на потом. Сейчас же время посвятить себя занятиям.       Схватывал юноша на лету, да и обладал хорошей памятью, что даже позавидовать можно. Тем не менее, время от времени даже эти преимущества не спасали: эту ночь пришлось посвятить вызубриванию материала целиком и полностью. Иногда совмещать свою причудливую работу с учёбой было ну просто невыносимо.       О свободном времени, которое можно было бы потратить на хобби, речи даже не шло. Если Фёдор пока ещё не отказывал самому себе в чтении желаемой литературы, то о том, когда в последний раз посещал выставки или концерты он забыл вовсе. Ох, как же хотелось услышать звуки живого оркестра, или, например, ещё раз рассмотреть одну из своих любимых картин — «Сад земных наслаждений» в галерее. Увы, с его-то графиком об этом пока что можно было только мечтать.       Дверь помещения открывается настолько тихо, что учащиеся толком не обратили на это внимания, слишком занятые разговорами друг с другом. Весёлый смех и громкие голоса не вызывали никакого отклика в душе русского, разве что излишний шум слегка раздражал.       Фёдор не был особенно разговорчив в коллективе. Конечно, небольшую роль играла его национальность, — даже когда большинство будут настроены толерантно, всегда найдутся те, кто будут относиться к тебе пренебрежительно, — но по большей части юноше было просто-напросто не особо интересно проводить своё время с этими людьми. Намного более любопытным занятием ему казалось чтение книг. Собственно говоря, именно этим он хотел заняться прямо сейчас, прямо за своим обычным местом.       Достоевский одаривает флегматичным взглядом усевшегося на краю стола парня с каштановыми волосами. На чужих губах растянулась озорная улыбка, а карие глаза смотрят с лёгкой усмешкой. Сталкиваясь с чужим взором, задающим немой вопрос, парень лишь спрыгивает со своего места, пряча руки в карманы бежевого пальто.       Как же он сразу не заметил эти горящие чистым азартом глазки в толпе?       — Доброе утро, Дос-кун!       Осаму Дазай всегда привлекал к себе внимание. Своим эпатажным поведением, громким голосом и кучей нелепых шуточек, которые тот был не прочь пробросить даже во время пары. Но не только это было его отличительной чертой. Он и его друзья, видимо, были любителями влипать в неприятности и играть в детективов.       Хотя, называть это игрой было бы большим преуменьшением их заслуг. Фёдор без стеснений мог бы сказать, что весьма рад людям, которым небезразлична несправедливость в мире. С помощью своих расследований они смогли узнать, кто из персонала выкрадывал запасы из столовой, а также о том, что один из преподавателей имеет педофильские наклонности. Обоих поспешили снять с должности.       Достоевский признавал их пользу обществу, но в глубине души, наверное, слегка боялся лишнего внимания от них. Незачем ему сейчас лишние проблемы.       Но судьбе не интересны желания и цели Фёдора: это обладатель сиреневых глаз ясно понимает по довольному выражению лица напротив и тому факту, что раньше Осаму не особо проявлял интерес к его персоне. С чего бы это вдруг?       — Как поживаешь? — Осаму не дожидается ответа на своё лаконичное приветствие, подходя поближе. Теперь дистанция между ними — одна протянутая вперёд рука.       — Нормально, — коротко бросает Достоевский, подходя поближе к своей парте. Он сбрасывает с плеча рюкзак и начинает методично раскладывать нужные учебники, конспекты и письменные принадлежности, но, краем глаза замечая, что Осаму улыбается с таким выражением лица, словно ему так и не терпится произнести что-нибудь, вздыхает, решая продолжить диалог. Всё же, он бы солгал, если бы сказал, что ему совсем уж не любопытно, что такого задумал японец. — Что насчёт тебя?       — Как обычно — всё клубнично! — бодро отвечает Дазай, слегка склоняя голову набок, наблюдая за копошением тёмноволосого в своих вещах. — Я бы сказал, что всё замечательно, но, что же, после бессонной ночи, проведённой за конспектами, единственное, о чём хочется думать, так это о старухе с косой! — тон юноши звучит по театральному жалобно и печально. В дополнение к своему образу обладатель карих глаз спешит надуть губы, якобы надувшись от обиды.       — Понимаю, — присаживается за собственное место вполоборота, чтобы можно было смотреть своему собеседнику в лицо.       — По тебе видно, — хмыкает Осаму, лукаво щурясь, на что получает вопросительный взгляд. — Ну, знаешь ли, ты настолько бледный, что смахиваешь на вампира. Или на человека, который вот-вот умрёт от кровопотери. У тебя ещё и синяки такие, кошмар. Сразу видно, что не спишь ночами.       — Понятно, — окинув скептическим взглядом сиреневых глаз с ног до головы, отворачивается от Дазая, протягивая изящные бледные руки к конспекту, давая понять, что поддерживать диалог не намерен. Как только кончики пальцев касаются обложки, её тут же хватают, а воришка отскакивает подальше, не давая предотвратить хищение. — Ты совсем что ли?       — Ну-ну, не кипятись, — задорно тянет юноша, раскрывая тетрадь на рандомной странице. Ясное дело, подобная фраза мало успокаивает или расслабляет, а глазки тёплого кофейного цвета практически невинно хлопают, когда сталкиваются с холодными сиреневыми, на дне которых, казалось, начинают плясать злые черти. — Нет, ну правда. Не кипятись, иначе чайником звать буду!       — Человеку двадцать лет, а он до сих пор считает, что подобного рода детские угрозы достаточно эффективны, — Фёдор закатывает глаза, разворачиваясь в сторону Осаму.       — В душе я ещё совсем ребёнок! — разводит руками обладатель каштановых глаз.       — Я вижу.       — Ты такая злюка.       — Чего ты хотел? — вздыхает, накрывая одну часть своего лица ладонью и едва ли сдерживая трагический вздох.       — У тебя такой тон в голосе, как будто ты лебедь умирающий, — вздыхает Осаму, кинув короткий взгляд на содержимое тетради, тут же захлопывая её и протягивая хозяину. — Я всего лишь хотел предложить кое-что.       — Внимательно выслушаю твоё предложение, — забирая собственную вещь, парень ненадолго касается чужих тёплых пальцев.       — Можно я сегодня буду сидеть с тобой? Ты всегда один-одинёшенька сидишь здесь, тебе не скучно?       — Если ты решил, что мне грустно и одиноко, то это не так. Поэтому, если ты тут из жалости, то—       — Я ничего подобного не говорил! — восклицает юноша с практически возмущённым выражением лица. — На самом деле, я просто хотел с тобой подружиться. Давай сядем сегодня вместе?       — Где Эдогава-кун?       —… А ещё мой сосед по парте заболел и не придёт сегодня, да-да.       — Ищешь замену? Как насчёт Куникиды? — Достоевский растягивается в смешливой улыбке, слегка склонив голову на бок.       — Я вчера списал у него математику, — удручённо вздыхает, плюхаясь на стул рядом. — Мне хватило его ворчания вчера. Клянусь Богом, мне уже мерещатся его возмущённые крики, потому что… — Осаму придвигается чуть ближе, подставляя ладонь к лицу так, словно собираясь шепнуть секрет на ушко. — …Сегодня я собираюсь сделать это снова.       — Не упоминай имя Господа всуе. И мог бы пощадить своего друга. Как он только тебя терпит, — беззлобно бросает Достоевский, слегка щурясь.       — Ах, и ты туда же, — нарочито печально тянет, но, впрочем, быстро убирая маску траура с лица, растягиваясь в улыбке. — Ну так что?       — Я не против, чтобы ты сел рядом со мной, — лаконично бросает он и, замечая, как преподаватель заходит в помещение, снова поворачивается к своей парте. — Только не отвлекай, будь добр.       — Обещаю, — хмыкает Дазай, ненадолго отлучившись для того, чтобы забрать свой портфель.       Он быстро возвращается, удобно усаживаясь возле одногруппника. Совсем невольно взгляд Достоевского падает на содержимое чужого рюкзака, и то, что он там видит — буквально практически ничего. Оно и неудивительно: почти единственным, что брал с собой Осаму, были пара-тройка конспектов и пенал, чисто ради приличия, чтобы ни у кого из его друзей глаз не дёргался, когда он в очередной раз попросит одолжить листик или ручку.       Дазай в принципе не выглядел тем, кто прикладывал много сил для учёбы. Он не мог не отпустить шутку прямо на паре, не доставать других, вроде Чуи или Куникиды, которые так ярко реагировали на его выходки, не мог не спать или зевать, не делать самолётики, прямо как сейчас. Было удивительно, что тот, кто при всех едва ли не демонстративно показывает свою незаинтересованность, получает одни только высшие баллы во время экзаменов. Слишком не стыкующиеся друг с другом детали, едва ли не противоречащие друг другу, ведь некоторые предметы — явно не те, где можно выехать на одной лишь логике и дедукции, там нужно вызубривать материал. Но одна догадка у Фёдора имелась: проблемы с родителями. Достаточно распространённое явление, когда те заставляют своих детей получать только наивысший результат, не так ли? Оно отлично бы объяснило это противоречие.       — Обещанного действительно три года ждут, — тянет Достоевский на русском шёпотом, закатывая глаза. Тот, кто праведно согласился с тем, что не станет отвлекать, сейчас протягивал руку с телефоном, чтобы показать что-то.       — Что-что? — вскинув брови, переспрашивает Дазай.       — Ничего. Что это? — подперев голову ладонью, слегка недовольно смотрит на Осаму. Впрочем, особой неприязни он и не вызывал. Он чем-то напоминал Николая: такой же гиперактивный и любитель похихикать, если рассматривать совсем уж в общих чертах.       — Анекдот. Мать отдала сына на курсы по астрономии и решила проверить, как он подготовился к уроку. «От чего умирают звёзды?» — спросила она. «Ну, обычно от передозировки», — отвечает мальчик, — Дазай внимательно следит за реакцией на чужом лице. Фёдор лишь пожимает плечами и отводит флегматичный взор сиреневых глаз в сторону.       — Шутки шутишь снова.       — Наркоманы не шутят, они прикалываются.       Достоевский не отвечает на это, стараясь сконцентрироваться на занятии. Однако, что же, не сказать, чтобы эти слова не смутили парня. Почему из всех возможных анекдотов — именно этот? Почему именно такой ответ, а не очередная шуточка?       Но, наверняка, всё дело в излишней паранойе. Достоевский слишком безупречно шифруется для того, чтобы его начали подозревать в чём-то подобном. Однако, всё же, глухая тревога начинает трепетать в груди. Юноша кидает многозначительный взгляд на своего новоиспечённого соседа по парте, но тот слишком увлечён тем, чтобы продолжить складывать из листика в клетку самолётик. Когда он был закончен, Осаму что-то увлечённо выводит иероглифами и запускает. Совсем как ребёнок…       Он летит прямо в парня с огненно-рыжими волосами. Его выражения лица не видно, конечно, но по недовольному рычанию под нос можно ясно понять, что он явно недоволен прилетевшей в него бумажкой. А когда он поднимает её с пола, читает написанное и понимает, кому в голову пришло это сделать, разворачивается и злобно зыркает в их сторону. На это Осаму лишь удовлетворённо хмыкает и подмигивает. Тогда Накахара на миг опускает голову на листок и выводит что-то. Комкает лист и запускает в ответ.       Он, к счастью или сожалению, не попадает в Дазая, который ловко уворачивается от него, но, стоит признать, что сиди Осаму чуть ближе, то явно получил бы этим комком по своему излишне улыбчивому лицу.       — Чего ты ему такого написал? — Достоевский отворачивается от конспекта, посмотрев в лицо Дазаю.       — А что? Интересно? — юноша хмыкает и сцепляет ладони вместе, устраивая голову на них. — Влезать в чужие переписки нехорошо! — с практически наставляющим тоном вздыхает Осаму.       — Не в этом дело. Просто хочу знать, как ты умудряешься его настолько быстро выводить из себя.       — Да я сам не знаю. Всего лишь сделал комплимент его внешнему виду, а он так взбесился… — обладатель карих глаз протягивает самолётик с задумчивым выражением лица. — Не знаю, почему он так отреагировал. Я хотел сделать как лучше.       — «Где ты берёшь эти позорные шляпы, собачка? Они тебе очень к лицу», — вслух зачитывает тёмноволосый, после чего с максимально флегматичным выражением лица опускает листок и вопросительно приподнимает одну бровь. — Вот этим ты хотел сделать как лучше? Серьёзно?       — Вполне себе. И вообще! — Осаму игнорирует то, что преподаватель уже бросает на них недовольный взгляд, призывая к молчанию. — Ты вообще ничего не знаешь о наших отношениях с Чуечкой! Это у него такой стиль флирта.       — Извини. В следующий раз, когда он будет разбивать тебе лицо, я буду знать, что вы флиртуете, — понизив громкость голоса, говорит Достоевский, опуская взор в конспект. Так ли сильно интересна ему лекция? Очевидно, что нет, иначе он бы вообще не стал поддерживать эту незатейливую беседу, но это не значит, что он намерен портить отношения с этим преподавателем. Грех делать это с тем, кто аннулировал парочку его долгов.       — О, нет, это будут уже брачные игры, — мурлыкает Осаму, откидываясь на спинку стула.       — Как у вас всё заморочено.       — Да-да, мы практически женатики, к слову говоря медовый месяц праздну—       — Дазай и Достоевский, — начинает говорить преподаватель слегка раздражённым голосом. — Выйдете. Оба.       Достоевский приоткрывает рот, то ли собираясь выразить хотя бы минимальный протест, то ли извиниться. Этого узнать наверняка уже не получится; Дазай едва касается губ своим указательным пальцем, призывая к молчанию. Удивлённо хлопнув ресницами, на свой вопросительный взгляд Фёдор получает лишь по-кошачьи сощуренные глаза и лукавую улыбку. Вздохнув, он легко кивает головой, с обречённым выражением лица убирая вещи в рюкзак.       Лицо Дазая же выглядит намного более довольным. Подбив Достоевского на это, он с практически гордой походкой складывает хоть какие-то вещи и, взяв рюкзак в руки и накинув на плечи, с едва ли подпрыгиванием пошёл прочь из кабинета. Приоткрыв дверь перед медленно плетущимся Достоевским, Осаму хмыкает, на что Фёдор, впрочем, даже особо не реагирует.       — Зачем?       — Что «зачем»? — на губах Дазая всё ещё сияла дружелюбная, а сам он начал неспешно шагать по коридору.       — Зачем мы покинули лекцию?       — А зачем ты пошёл за мной?       — Приплыли, — удручённо вдохнув, Достоевский продолжал стоять около двери помещения, уперевшись в неё спиной. Дазай же, поняв, что за ним уже не следуют, сначала с удивлённым выражением лица разворачивается к русскому и, хлопнув ресницами, надувает губы.       — Да ладно тебе. Не поведу же я тебя в переулок, чтобы там ограбить, или что-то в этом духе.       — А ты настолько мне доверяешь, что уверен, что этого не сделаю я? — хмыкнув, тёмноволосый складывает руки на груди, одним только взглядом сиреневых глаз давая понять, что он всё ещё ждёт объяснений. Вдохнув, Осаму, всё же, поддаётся.       — Злюка ты. Я же всего-то хотел с тобой погулять. Может, в кафе около универа сходить. Милое местечко, знаешь ли.       — С чего это вдруг?       — Я же говорил, — с серьёзным взглядом начинает Осаму, подходя делая пару шагов к юноше. — Всего-то хочу с тобой подружиться. Знаю, выходит примерно так же хорошо, как у лупы и пупы в бухгалтерии, но я стараюсь.       — Не прибедняйся, Дазай, — хмыкает Фёдор, всё же, делая пару шагов на встречу, словно невербально соглашаясь на прогулку. — Отлично у тебя выходит. Считай, я уже купился.       Такая реакция заставляет обладателя каштановых волос удивлённо хлопнуть глазами. Но это выражение быстро сходит с лица, сменяясь добродушной улыбкой.       Таким образом, они вместе покидают высшее учебное заведение, не спеша продвигаясь к кафе, в которое Осаму предложил сходить. Достоевский обычно предпочитал брать еду на вынос, не заходя внутрь тех ресторанов или кафетериев, где брал еду. Так уж выпали карты, что в это заведение он даже не заходил ни разу, но отпираться особо смысла нет, и…       И Фёдор очень жалеет, что не сделал этого.       Тёплая цветовая палитра в преимущественно коричневых тонах в интерьере и приятный аромат внутри обманул, создав более высокие ожидания, чем могли бы быть. Немного отпивая из чёрной кружки чай, тёмноволосый юноша слегка морщится, отставляя ту чуть подальше.       — Настолько всё плохо?       — Да. Я уже не говорю о том, что туда сахар добавили.       — Что плохого в сахаре?       — Ничего, кроме того, что из-за этого он делает нормальный чай просто сладкой крашеной водичкой. Да и потом, ты пьёшь эспрессо без сахара.       — А ты противоречишь самому себе.       — А ты пьёшь чёрную жижу и давишься ею, делая вид, что это действительно вкусно. Не говори, что ты ещё и чай с молоком мешаешь.       — Какой ты догадливый, — усмехается Осаму, отпивая чуть больше с невозмутимым выражением лица.       — Я жалею, что у меня нет номера психиатрической больницы на быстром наборе.       — Ну-ну, не говори, что мои предпочтения в еде настолько сильно тебя задели, — увидев наигранное недовольное выражение на чужом лице, Дазай театрально разводит руками. — Ой, ну ясно всё. Теперь этот день можно официально вычеркнуть из своей жизни.       — Не будь таким драматичным.       — Прости, что моя жизнь не реклама «Кока-колы»? Да и вообще, я имею своё право на маленький моноспектакль. Боже, ну какое же у тебя удручённое лицо, ты настолько разочарован? Чем тебе чай так не угодил?       — Тем, что он на вкус, как один из тех, что продают в небольших привокзальных ларьках? Серьёзно, не вижу отличий.       — Извините, никто не может открыть форточку? — Осаму театрально оглядывается по сторонам, выглядя при этом таким дёрганным, словно был готов сорваться при первой же возможности, чтобы метнуться к тому, кто способен сделать это.       — Я не душню, я просто высказываю объективную оценку.       — Да-да. Дай угадаю, — обладатель каштановых волос отстраняет чашечку кофе от своих губ для того, чтобы, опираясь ладонями о поверхность стола, продвинуться ближе к Достоевскому. Он понижает голос до практически шёпота. — Тебе-то, наверняка, только балтийский чай нравится, не так ли?       — Невский, — бросает Фёдор, чуть склонив голову на бок, разглядывая чужие аккуратные черты лица. Что-то ему это не нравится. Одна случайно проскользнувшая шуточка вряд ли бы вызвала особые подозрения, но это повторяется, так что…       Есть ли у Достоевского причины переживать? И, что ещё интереснее…       Есть ли у Дазая причины, по которым он мог его подозревать, или это действительно простое невинное совпадение? Этот юноша часто шутит странные шутки, так что не будет удивительным, если это будет действительно так, верно?       — Что? — удивлённо хлопнув ресницами, вопрошает тот.       — Ничего. Думаю, можно считать, что наша встреча закончена?       — О, ну, знаешь ли, я бы предпочёл назвать это свиданием, — ухмыляется Осаму, складывая ладони в замок. Тем не менее, улыбка сползает с его лица практически тут же, как только тот встречается с хмурым взглядом сиреневых глаз. — Да ладно тебе, я же всего лишь шучу! Какие же вы все неженки, ей богу. Что ты, что Чуечка, — надув губы, как бы в обиде складывает руки на груди.       — Мне кажется, юмор — не твоё, — хмыкает Фёдор, вставая из-за стола. — Пойдём, если ты, конечно, не собираешься и следующую пару здесь отсидеть.       — Ни в коем случае! — всплеснув руками, Осаму тоже спешит встать. — Как ты мог только подумать, что я решу прогулять, я же примерный студент!       — Но ты же—       — Не переводи тему!       — Как скажешь, Дазай.

***

      Учебный день проходит неожиданно быстрее за кучей праздных диалогов, в которых, в сущности, не было чего-то особо важного. Не более чем куча шуток да бесед о всяком. Перескакивая с темы на тему, Фёдор обнаруживает, что у них достаточно схож вкус в литературе.       Но о том, что Осаму, по факту, не особо-то и импонировали эти книги, он не узнаёт. Обладатель каштановых волос знал, в чём заключались их сюжет и посыл лишь потому, что подрабатывал в небольшом книжном магазине. Особого значения для него они не имели, но ведь нужно хоть как-то пробудить интерес к себе, не так ли? Иначе вскоре темы для диалогов кончатся, а это не то, что нужно Дазаю сейчас.       Распрощавшись с новым другом, юноша неспешно идёт в направлении своего дома. Возвращаться туда не особо хотелось, ведь, ну, очевидно, что вряд ли кому будет прельщать перспектива провести как можно больше времени в том месте, где ты ничего, кроме частых упрёков не получаешь, верно? Поэтому растянуть путь домой до полноценной прогулки очень хотелось каждый раз; юноша был готов пойти куда угодно, но только не в эту убогую квартирку. Честно говоря, у него уже давно отложена сумма денег, которой было бы достаточно для того, чтобы присмотреть недурный вариант. Но, Господь милостивый, обладатель карих глаз готов для того, чтобы долго и муторно разбираться с серьёзными вопросами по поводу места жительства, но он явно не готов к тому, чтобы завести со своими гиперопекающими родителями разговор на эту тему.       Тёплый ветерок мягко развевает волосы и, наверное, при такой погоде хорошо было бы расслабиться, сходить на пикник вместе с друзьями или семьёй, ну, или что ещё делают нормальные люди, но для таких дел сейчас сознание Осаму было омрачено не самыми весёлыми размышлениями. Хотя, не сказать, чтобы это было бы таким уж и удивительным явлением, просто… Ну, в последнее время его жизнь начала налаживаться и приобретать краски, так что это стало тем, что неприятно выбивало из колеи.       Дружба с Достоевским, ясное дело, не особо интересовала юношу. Свой интерес юноша оправдывал только тем, что, раз он знает, что Фёдор каким-то образом связан с преступной деятельностью, то не мешало бы проучить мальчишку да сдать с потрохами. Да вот только сделать это без весомых доказательств не получится, а в историю о том, что Дазай видел его в клубе в круге каких-то сомнительных торчков — да, юноша бывал там пару раз, но, эй, никто не идеален, не так ли? — никто не поверит, уж больно странно и надуманно она звучит.       Но почему-то о том, чтобы ввязать в это самое настоящее расследование своих друзей он, почему-то, даже не подумывал. Странное, едва ли объяснимое чувство, кричало о том, что он упустит что-то важное, если поступит таким образом. Это напрягало, конечно, но меньше всего сейчас Дазай хотел разбираться с тем, что твориться в его голове.       Когда до нужного подъезда остаётся всего-то пара метров, обладатель карих глаз замедляет шаг ещё больше, совсем слегка понурив голову и задержав взгляд на нежащихся на солнце котятах. Тяжело вздохнув, парень, всё-таки, с усилием решает, что если он задержится ещё на подольше, то это вызвало бы определённые вопросы. Поэтому, скрепя сердце, он заходит в подъезд дома, встречающий прохладой, и смиренно заходит в лифт, поднимаясь на свой этаж.       Не то, чтобы его родители были такими уж тиранами. Конечно, бывало, что они поднимали свою руку, но достаточно всего лишь притвориться паинькой и хвастаться своими учебными достижениями, и лишний интерес к его персоне как ветром сдувает. К сожалению, только до определённого времени: например, во времена старшей школы, когда Осаму только-только подумал о том, что вот она, идеальная жизнь — показываешь идеальные результаты и делай, что пожелаешь. Но это, увы, было слишком наивным суждением; стоило ему закончить с отличием, как родители уже подобрали высшее заведение с той специальностью, которые они выбрали сами, без учёта мнения и желаний Дазая. Хотя, чего он, впрочем, ожидал? Так было всегда: когда его записали в музыкальную школу на скрипку, когда, между прочим, рисование ему прельщало несколько больше, когда покупали одежду, которая соответствовала ну только родительским вкусам. Абсолютно всегда. Зачем ему вообще чего-то желать, к чему-то стремиться, если всё уже давным-давно предопределено за него?       Осаму больше не был уверен в том, чего желал сам, но одного ему хотелось точно — полного контроля над своей жизнью, где он сам может выбирать.       Но взрослые знают лучше.       Открывая дверь квартиры с помощью ключа, юноша практически бесшумно входит. Его редко встречают, редко ждут, никогда не идут навстречу, чтобы обнять. Осаму полностью привык к этому, и ему хотелось тошнить, когда на всех семейных встречах они слащаво улыбались друг другу.       Как же глупо и двулично.       В квартире стоит тишина и, судя по всему, каждый занимался своим делом. Честно говоря, юноша редко вообще видел, чтобы его родители проводили время вместе.       Пожав плечами, обладатель карих глаз так же тихо снимает обувь, вешает своё бежевое пальто на место и проходит в свою комнату, стараясь, чтобы хлопок не был слишком громким.       Даже в своей комнате мальчик не чувствовал себя абсолютно комфортно. Сюда в любой момент без стука заходили родители, а даже лёгкий беспорядок уже вызывал кучу претензий. Но если он хочет хотя бы немного тишины и спокойствия, то придётся сделать вид, что его полностью всё устраивает. Выбора особо и нет.       Как же обрести столь желанную свободу?       Ещё один из огромного количества вопросов, которые мучают мальчика едва ли не каждую ночь. Чувство такое, будто после небольшого затишья, его жизнь вновь начала катиться по нисходящей спирали.