Stalemate.

      — Фёдор! — выкрикивает Осаму, привлекая внимание русского к себе. Тот на выкрик в свою сторону даже не оборачивается, продолжая идти в сторону учебного заведения. — Фёдор Достоевский! — ноль реакции. Тогда Дазай, уже идя в достаточно быстром темпе, сокращает расстояние между ними бегом. — Ну и ну, неужели так сложно постоять на месте ровно…       — Очень, — фыркает тёмноволосый, всё-таки остановившись и развернувшись к запыхавшемуся одногруппнику. Было довольно ожидаемо, что тот решит снова увязаться за ним в университете, но кричать на всю улицу и бежать за ним — уже какой-то перебор.       — Тебе обязательно вести себя, как мудак? — лепечет Осаму, словно был в шаге от того, чтобы не заплакать от жгущей в груди обиды на обладателя тёмных волос. Всё ещё стараясь отдышаться, он опирается локтём о фонарный столб, но скорее лишь ради театрального эффекта: физическая подготовка у парня была достаточно хорошей, чтобы не задыхаться от небольшой пробежки. — Я ради тебя и голос повысил, и бежал так быстро, как только мог, а ты… Так бесчеловечно относишься, что плакать хочется.       — Люби меня, как есть, окажи мне честь, — хмыкает сиреневоглазый, продолжая неспешно идти.       — Боже мой, я думал, что тебе понравилось наше вчерашнее свидание… — трагично тянет парень, стирая несуществующую слезу со своей щеки и с трудом сдерживаясь от желания захихикать, глядя на то, как округляются глаза его собеседника. — Но чем же я тебе тогда не угодил? Всё ведь было так хорошо, Дос-кун, что же пошло не так?       — Когда закончится твой моноспектакль?       — Никогда. Ни за что не откажусь от своего любимого дела.       — Жаль. Был бы хоть менее раздражающим.       — Фёдор, кажется, я понимаю, почему у тебя нет друзей.       — Открой же мне тайну, мудрец.       — Рядом с тобой люди начинают задыхаться.       — Осаму, скажи честно, ты не пошёл в университетский КВН не потому, что не хотел, а потому, что тебя оттуда пинками выгнали, как только в дверном проёме увидели?       — Не напоминай, у меня травма до сих пор, — вздохнув, Осаму решает сменить тему диалога от методичных попыток подколоть друг друга до чего-то более существенного. Всё-таки, даже если во время таких вот словесных перепалок Дазай и мог узнать что-то интересное, но они, всё же, не так хорошо дают узнать человека, как следовало бы. — Чем планируешь заняться вечером?       — Я не пойду с тобой на свидание, — хмыкает Фёдор, словно предвкушая очередную шутку на этой почве.       — Вообще-то, я спрашиваю серьёзно, но мне льстит, что это было тем, о чём ты подумал.       — Как скажешь, — пожимает плечами тёмноволосый. — Тогда… Ну, я собирался после пар сходить в книжный магазин. Думаю, нового чего приобрести.       — Вау, здорово. Я в книжном подрабатываю, к слову говоря. Как смотришь на то, чтобы сходить со мной? Он не особо далеко располагается, да и выбор там достаточно широкий, уж поверь, обделён не будешь. Даже книги нескольких русских авторов есть…       — Значит, всё-таки свидание?       — Да нет же! — он закатывает глаза, когда видит недоверчивое выражение лица Достоевского.       — Дазай, извини, не думаю, что у нас что-то получится.       — По гороскопу что ли не сойдёмся? Во всём-то ты видишь подвох.       — А его нет? — Достоевский скептически приподнимает бровь, отпуская смешок.       — Нет. Просто предлагаю свои услуги. Ты же знаешь, вкус в литературе у меня хорош, если тебе вдруг понадобится помощь с выбором — я буду тут как тут. Может, ещё и скидку сделаю, если будешь хорошо себя вести! Блин, звучит так, будто я тебя уговариваю!       — Хорошо, убедил. Значит, сразу же после пар и выдвигаемся.       — Договорились.       Дойдя до нужного здания, Дазай галантно приоткрывает дверь перед Достоевским, на что тот закатывает глаза, кажется, едва ли сдерживаясь от того, чтобы в очередной раз не сказать, как такое действие выглядит со стороны Осаму. Тот по одному только взгляду это понимает, поэтому отпускает несдержанный смешок, немного руша образ джентльмена.       Оказавшись внутри, обладатель каштановых волос, разглядывая толпу студентов, замечает макушку Куникиды. Тогда он, бросив озорное «до встречи», метнулся в сторону своего друга, что спокойно, ни о чём не подозревая, поднимался по лестнице на второй этаж в аудиторию. Конечно, на самом деле, он собирался и сегодня скрасить одиночество Достоевского своей компанией, но как он может оставить без внимания своего хорошего друга? Кто, если не он, порадует хорошей шуткой с утра?       Он подходит из-за спины и резким, но не особо сильным движением хлопает Доппо по плечу.       — Доброе утро, Куникидушка! — повышенным голосом говорит Осаму, лучезарно улыбаясь. Учитывая шум в коридорах, он не особо сильно привлёк внимание людей вокруг, но явно заставил блондина поморщиться от громкого звука прямо возле уха. — Как делишки?       — Дазай, сколько раз я просил, чтобы ты так не делал? Это ужасно отвлекает! — недовольно произносит Куникида, продолжая подниматься по лестнице, словно отойдя от шока. На самом деле, к подобного рода выходкам своего друга он уже давным давно привык, а потому уже такого уж сильного раздражения не вызывали.       — Всего лишь хотел порадовать своего друга перед началом нового учебного дня, — лепечет Осаму плаксивым тоном, на что Доппо лишь закатывает глаза. — Что, тебе настолько безразлична моя поддержка? Я же с добрыми намерениями, Куникидушка. Кстати—       — Я не дам списать у меня снова.       — Ну вот! Вечно вы во всём подвох видите. Неужели ты считаешь, что я — человек, который будет нагло пользоваться знаниями своего друга… Эй, что у тебя с лицом! Куникида, не говори, что ты намекаешь на то, что я—       — Я не намекаю. Я говорю напрямую, — поправив очки на переносице, юноша глядит на кареглазого. — Кстати, ты что, с Достоевским сюда пришёл? Ещё и вчера вы сидели вместе…       — Ав-в, Куникида, не говори, что ревнуешь. Тарелки не бей только, — встретившись с флегматичным взором, Осаму лишь взмахивает руками. — Столько лет знакомы, а ты до сих пор так реагируешь на мои шутки… Я даже не знаю, мне радоваться, или плакать. Отвечая на твой вопрос, знаешь, Дос-кун интересный собеседник… Понимаешь?       — Понимаю и признаю, — легко соглашается блондин, кивая головой, словно подтверждая собственные слова. — Однако ты-то и раньше знал об этом, но что-то не особо был заинтересован в общении. Что-то изменилось?       — Ну, — задумчиво тянет Осаму, приложив указательный палец к подбородку. На этот раз голос его звучит довольно серьёзно. — Можно и так сказать. Как оказалось, у нас много общего, и… М, думаю, если кое-что подтвердится, Куникидушка, то я тебе расскажу в первую очередь. Договорились? — на губах вновь растянулась радостная улыбка. Доппо, кивнув, чуть ускоряет шаг, когда они доходят до нужной аудитории.       Фёдора пока нет на месте, но оно и не особо удивительно, учитывая, как Осаму рванул вперёд, завидев Куникиду. Поэтому тот особо не торопится занимать место возле русского, решая ещё немного поболтать с другом. Да и потом, мало ли, Достоевский, только завидев его на своём месте, решит смыться в другой конец аудитории? Нет уж, такого очевидного шанса спасения не хотелось предоставлять.       Сев за чужую парту и кинув на пол свой рюкзак, Осаму складывает руки на столе и роняет голову на них, издавая нечленораздельный звук, наполненный удручённостью. Куникида, кинув короткий взгляд на эту показуху и тяжело вздохнув, продолжает аккуратно раскладывать свои вещи. В отличие от Дазая, у блондина даже здесь царит идеальный порядок. Кареглазому, как человеку, которому доводилось пару раз бывать в комнате Доппо, было неясно, откуда у него столько сил и стремления к этому.       — Что такое?       — Я не понимаю, на кой чёрт я проснулся к первой паре… В кровати было так хорошо…       — Если тебе не хватило проблем с посещаемостью на первом курсе, то—       — Да понял я, — недовольно фыркает, поднимая голову с парты. В те времена он ещё пытался сопротивляться с волей родителей, приходя разве что к третьей паре, но вскоре выслушивать их трёп стало чем-то невыносимым, да и терпеть пощёчины или ещё чего похуже надоело, поэтому пришлось смириться. Конечно, прикладная информатика — достаточно интересно, но, что ж, это всё равно не то, чего парень хочет.       — Рад, конечно, но если я ещё раз буду отчитываться о твоих пропусках, Дазай… — с мрачным тоном протягивает Доппо, глядя на своего друга. Тот лишь неловко ведёт плечами и глупо улыбается, отводя карие глаза в сторону. — Ты — главная причина, по которой я жалею о том, что вообще принял на себя роль старосты.       — Ладно тебе, не настолько всё плохо… — встречаясь с таким же недовольным взором в свою сторону, Осаму недовольно надувает губы. Как только Доппо приоткрывает рот, тёмноволосый тут же подаёт голос снова, перебивая. — Ладно-ладно, я понял. Извини. Раскаиваюсь и обещаю больше так не делать!       — Ну-ну. Смотри мне.       — Разве я когда-нибудь обманывал тебя? — выпрямив спину, кладёт ладонь на сердце. Когда он вновь встречается с этим скептическим взглядом, он встаёт со стула и хватает свой рюкзак. — Ой, ну всё ясно с тобой… Всё, Куникида Доппо, отныне я с тобой не дружу. Теперь нас связывают исключительно деловые отношения.       — Как скажешь.       — Поглядите-ка на него, он даже не пытается меня остановить! Вот настолько тебе дорога наша дружба? — под конец своего невероятного театра одного актёра Осаму уже не может сдерживать смешки и сохранять серьёзный вид. Посмеиваясь, он бегло оглядывает помещение и натыкается на Достоевского, держащего в руках телефон. — Я запомню этот день, Куникидушка, и обязательно отомщу! Жди. Я ещё вернусь, и вот тогда ты точно пожалеешь о своих словах.       Хихикнув, кареглазый покидает общество Доппо. Заводить беседу с кем-то ещё было бы опрометчивым решением хотя бы потому, что до начала пары оставались считанные минуты, а простого обмена любезностями из разряда «Привет, как твои дела?» юноше сейчас не хотелось. Вместо этого он неспешно шагает к Достоевскому, ведь, если планирует сидеть с ним снова, то, учитывая бесстрашие Осаму относительно диалогов прямо во время пар, то времени на «поболтать» определённо должно хватить. А русский и не был особенно против его компании или таких разговоров, словно поддаваясь дурному влиянию кареглазого. Конечно, они не распоясались настолько сильно, чтобы злить преподавателей до того состояния, когда они просто-напросто выгоняют с пар, но, учитывая, что день назад что-то подобное произошло и имея в виду двоякую репутацию Осаму у учителей… Вероятно, это всего лишь вопрос времени.

* * *

      — Мне кажется… — задумчиво тянет русский, прикладывая палец к подбородку. — Или кто-то начинает стремительно наглеть?       — В смысле? — оторвавшись от разглядывания пейзажей улице, спрашивает юноша.       — Ну как тебе сказать… Во-первых, сегодня ты даже спрашивать не стал, можно ли тебе сесть рядом. Во-вторых, занял большую часть парты, за которой, по факту, даже сидеть не должен. В-третьих, спёр мой шоколадный батончик, который был на столе.       — Неужели ты заметил… Так, ладно, не важно! Разве у нас не всё общее, раз уж мы вместе сидим?       — С каких пор ты стал коммунистом?       — Не говори глупостей, я всего-то хотел сказать, что жадничать — это не хорошо. Ты тоже можешь что-то взять у меня, если будет необходимость.       — У тебя нечего брать.       — Неправда.       — Твой рюкзак практически полупустой, а вместо написания конспектов ты подбивал меня в крестики-нолики сыграть.       — Ладно, я понял, — фыркает Осаму, впрочем, быстро стирая наигранное недовольство с лица. — Кстати, мы уже дошли. Прошу.       Дазай чуть приоткрывает дверь перед Фёдором. При этом действие сопровождается приятным слуху звуку колокольчика где-то сверху, что оповещал о новом покупателе.       Помещение было разделено на две части: в первом, том, где они были сейчас, была касса с сидящим за ним продавцом. По бокам здесь стояли столы и витрины со всякими безделушками и канцтоварами. Вторая часть, даже если наблюдать с такого не особо удобного ракурса, была заметно больше и представляла собой практически лабиринт из книг на белых полках. На них же были небольшие таблички с надписями; видно, для того, чтобы покупатель мог ориентироваться получше и понимать, где какие жанры находятся.       Работник встречает их негромким приветствием, после чего снова отводит свой скучающий взгляд куда-то в сторону. Проходя мимо, было видно, что тот отвлёкся на чтение какой-то книги.       Ассортимент действительно был достаточно большим, чтобы потеряться среди рядов книжных полок. Фёдор проходит вглубь помещения. Каких-то планов у него не было, ибо список интересующей его литературы, составленный около четырёх месяцев назад, пусть и был достаточно объёмным, но очень быстро стал бесполезен. Поэтому сейчас у Достоевского есть два варианта: положиться на вкус своего собеседника, или выбрать самостоятельно. Юноша решает воспользоваться первым, поскольку второй может потребовать слишком много времени, да и потом, есть вероятность, что книга может оказаться разочаровывающей. Поскольку их интересы оказались в этом плане схожи… тёмноволосый не думает, что довериться в этом деле будет такой уж плохой идеей, да и потом, узнает Осаму чуть получше.       — Ты, вроде как, предлагал свою помощь… — протягивает Фёдор, оглядывая книги на полках, которые были написаны в жанре детектива.       — А… Да! Допустим… Как ты смотришь на вот это? — сначала взгляд сиреневых глаз скользит по протянутой книге в яркой обложке с интересом, а потом…       — «Сто рецептов — Что приготовить на ужин любимому?» … — скептически зачитывает, глядя прямо в глаза довольно прищурившемуся Дазаю. — Если ты серьёзно, то, думаю, мне пора.       — Какой ты эгоистичный, Фёдор, неужели не хочешь порадовать своего парня? — ехидно тянет, положив книгу на место.       — Мужеложство — это грех, — лаконично отвечает Достоевский, кажется, не желая развивать эту тему и поддерживать клоунаду. Отвернувшийся к полке обладатель карих глаз на это только усмехается, чем вызывает хмурый вопросительный взгляд.       — Мне кажется, ты уже совершил достаточно грехов для того, чтобы небольшое пристрастие к мальчикам, которое так порицается в твоей религии, стало чем-то абсолютно незначительным, — вытягивая из томов один, что был уже в обложке тёмных оттенков синего, юноша протягивает её своему собеседнику. Тот реплику решает проигнорировать, взяв книгу в руки, он бегло осматривает имя автора и аннотацию, после чего негромко вздыхает:       — Неплохой выбор. Сразу бы так.       — Рад угодить. Может, что-то ещё?       — Что, неужто хочешь увеличить прибыль вашего магазинчика?       — Допустим.       — Что насчёт скидки?       — Какой ты мелочный.       — Никто тебя за язык не тянул, — пожимает плечами, неспешно шагая в сторону кассы, но его спутник с места так и не сдвинулся. Выглядел он так, словно погрузился в мысли над чем-то. — Тебе ещё что-то надо здесь?       — А… Да. Знаешь, недавно, рассортировывая книги, я наткнулся на один весьма любопытный экземпляр. Думаю, с ним ты знаком, поэтому мне хотелось бы узнать твоё мнение, стоит ли читать или нет, — сначала Фёдор думает о том, что тот заинтересовался роман русского автора, но потом, взглянув на то, что протянул подошедший юноша… «Дневник наркомана»… ? Серьёзно… ?       Ладно.       Если прежде у Достоевского и были мысли о том, что он всего лишь преувеличивает, что ему не стоит подозревать Осаму в том, что он догадывается о том, чем занимается русский, ведь это можно было бы спихнуть на то, что он, как всегда, дурака валяет, но сейчас… Тот факт, что он так резко стал заинтересован в общении и то, насколько часто он пробрасывал эти шутки, собирались в одну картину.       Он определённо знает.       Склонив голову на бок и не отрывая холодного взгляда сиреневых глаз от Осаму, Фёдор изгибает свои губы в кривой усмешке.       То, что Осаму ещё не сдал его с потрохами, казалось странным и наводило на соответствующие мысли. Вероятно, доказательств у парнишки не было. Но, раз так, то стал бы он так очевидно выдавать себя? Вряд ли, ведь тот давал понять не один раз, что не так глуп, каким пытается выставить себя иногда. Может, он ждёт предложения? Тогда это многое объяснило бы.        ... Если так подумать, то Федору действительно не помешал бы напарник. И, рассматривая роль японца, он невольно подметил для себя, что тот был бы одним из лучших вариантов. Он достаточно коммуникабельный и определённо не так легкомысленен, каким пытается себя выставить. Напротив, у Достоевского есть все основания предполагать, что показатель интеллекта у обладателя каштановых волос довольно высок. А недостающие знания он ему с лёгкостью предоставит.       — Уж прости, но нет, не читал, поэтому ничем не смогу помочь, наверно, — Достоевский продолжает идти в сторону кассы, а кареглазый, положив книгу на место, стал подтягиваться тоже.       — Наверно? — тихо хмыкает Осаму, глядя на то, как Фёдор оплачивает покупку.       Поспешно убрав свою покупку в рюкзак, русский выходит из магазина. Дазай шёл следом за ним, но теперь расстояние, сохраняемое между ними, было более значительным, чем прежде. В картине мира бинтованного это выглядело подобно тому, как хищник загоняет свою мышь в ловушку. Смотря в спину Достоевского с лёгким чувством превосходства, он чуть щурится, не прерывая повиснувшей между ними тишины.       — Не хочешь поговорить? — бросает Достоевский. Голос едва ли выдавал эмоции в данный момент, посему понять, что чувствует тот, сейчас было не шибко возможно.       — И о чём же?       — Пойдём со мной и узнаешь, — он разворачивается к юноше и улыбается, кивая в сторону переулка.       — Ого. Выглядит, как начало триллера, — хмыкает, но всё равно с таким же невозмутимым видом следуя за русским.       Когда людей уже совсем не видно и не слышно, Достоевский разворачивается к юноше. Теперь за его спиной была кирпичная стена, в то время как за Осаму — улица. Таким образом загнанным в угол мог выглядеть только русский, но это скорее было для того, чтобы обладатель каштановых волос чувствовал себя более комфортно. Пока что сиреневоглазый готов ненадолго уступить ему роль того, кто контролирует происходящее.       — Тебе не страшно? — Дазай улыбается и щурит глазки, слегка склонив голову на бок. — Знаешь, изначально я думал, что ты из тех, кто праведно следует Божьим заповедям.       Фёдор отвечает такой же лукавой улыбкой. Чёрные пряди волос спадают на лицо, но дискомфорт не создают. В изгибе губ на миг мелькает что-то болезненное. Дазай, конечно, не садист или что-то в этом духе, но видеть, что твой соперник в тупике доставляет некоторое удовольствие.       — Ты не знаешь, ради чего я нарушаю их, — Достоевский делает небольшой шаг вперёд, заставляя промелькнуть в чужом взгляде лёгкой тревоге. — И не знаешь, какие у меня цели. А они, поверь, являются куда более благими, чем могут показаться изначально.       — С чего ты взял, что меня это интересует? — чуть хмурится Осаму, складывая руки на груди. — Плевать мне, что тобой движет. Ты творишь дурные вещи и ты за это ответишь.       — Да? Тогда скажи мне, Дазай… Ты же не привлёк своих друзей к расследованию, не так ли? Да и ты не так глуп, чтобы настолько часто пробрасывать шутки про наркоманов, зная, что я каким-то образом связан с ними. Знаешь, напрашивается резонный вопрос: почему ты так поступил? — увидев в чужом лице лёгкое недоумение и страх, Фёдор, оскалившись, продолжает: — Могу выдвинуть предположение. Только, если оно является неправильным, не серчай, не хочу невзначай задеть тебя. Итак, оно заключается в том, кто кое-кто, на самом то деле только поддерживает мои действия. Либо же хочет поиграть в крутого и впечатлить меня попыткой загнать в угол.       — Почему… — поражённо протягивает Осаму, сглатывая комок в горле. — Почему ты так думаешь?       — Кажется, кого-то настолько замучали родители, ограничивая во всём, чём только можно, что этот кто-то решил хоть как-то избавиться от их влияния. Знаешь, для того, чтобы почувствовать большую свободу, — Фёдор звучит ласково, а улыбка и выражение его лица больше не кажутся теми, что готовы к соперничеству. Такой интонацией обычно разъясняют провинившемуся ребёнку то, в чём он был не прав, говоря снисходительно и нравоучительно. Глаза Дазая чуть расширяются, а Достоевский, поняв, что скорее всего попал в самую точку, делает ещё один шаг вперёд, так что теперь расстояние между ними было совсем уж минимальным. — Я хочу помочь тебе. Знаешь, ты достаточно умный юноша и до невероятного интересный собеседник. В какой-то степени я могу признаться в том, что ты мне очень симпатизируешь. Поэтому мне хотелось бы помочь тебе избавиться от того что тебя сковывает.       — И каким же образом ты это сделаешь?       Осаму не сводит с Фёдора глаз, смотрит немигающим взглядом. Даже дыхание становилось неосознанно чуть тише. Улыбка на губах Достоевского растягивается в более широкую, а глаза слегка щурятся.       — Присоединись ко мне. Мне бы пригодился напарник вроде тебя. Тебе ведь нравятся игры с огнём, не так ли? Избалованные студенты любят пощекотать себе нервы.       — Не неси чепухи. Я соберу нужные доказательства и тогда… — ошарашенно выпаливает Осаму, но быстро затихает, когда чужая ладонь касается его плеча.       — Дазай, подумай получше. Я не требую от тебя мгновенного согласия. У тебя есть время подумать получше. Надеюсь, мой номер у тебя есть?       — Ого, не ожидал, что ты решишься сделать первый шаг, — слегка нервно усмехается, опуская голову.       — А ты можешь думать о чём-нибудь, кроме флирта? — улыбнувшись, Достоевский аккуратно погладил плечо японца. На сопротивление он не натыкается. — Просто не хочу, чтобы ты попал в неловкое положение, когда всё-таки решишь дать ответ.       — … У меня есть твой номер.       — Отлично. Тогда буду ждать твоего ответа, Осаму Дазай.       Не желая создавать дискомфорт своему собеседнику чувством, словно его преследуют, Фёдор решает, что покинуть переулок должен первым. Так он и поступает, оставляя юношу ещё некоторое время стоять на месте, не сдвигаясь. Опомнившись минут через пять-десять кареглазый, всё же, решает тоже уйти.       Он уже потратил достаточно много времени, что было после пар, а родители, знающие его расписание, наверняка устроят допрос по этому поводу. Но это не то, что беспокоит бинтованного сейчас. Слова Достоевского никак не покидали его, заставляли всерьёз задуматься. Адекватный человек бы, наверняка, не особо раздумывая, отказал бы, если не был идиотом, падким до чувства риска и опасности. А Осаму, пусть и считал себя достаточно адекватным и умным человеком, словил себя на том, что предложение Фёдора похоже на то, что может подарить ему столь желанную свободу.       Что ж, наверное, он и есть тот идиот.

***

      — Пары закончились почти два часа назад, Осаму, — строгим тоном начинает говорить женщина едва ли не с порога отчитывая своего сына. Тот даже дверь не успел закрыть. Она складывает руки на груди и недовольно поджимает губы. — Где ты был всё это время?       — Заходил в книжный магазин, — лаконично отвечает, стаскивая обувь со своих ног.       — Ты же там работаешь. Неужели это было так срочно, что не могло подождать?       — … Я заходил туда с одногруппником. Извини.       — С каким ещё одногруппником? Как его зовут?       — Это так важно? — устало спрашивает Дазай, но, встречаясь с хмурым взглядом карих глаз напротив, всё же решает ответить: — Фёдор Достоевский.       — И что, он сам не мог сходить? И, погоди, он русский? — она чуть щурит глаза.       — … Да, а что?       — Ты уверен, что тебе нужны такие знакомые? Русские же… такие грубые и злые.       — Он просто просил о помощи с выбором, я не смог отказать, — тянет Дазай, даже не желая акцентировать на том, насколько сильно он считал идею мыслить стереотипами и делать выводы по одной лишь национальности человека. Не хотелось тратить остаток сил на это, заранее зная, что мнение своё она ни за что не поменяет.       — Научись говорить людям «нет». Это же так просто. Заодно и от проблем лишних избавишься, — вздыхает женщина, уходя вглубь квартиры.       Эти слова заставляют губы Осаму изогнуться в кривой усмешке. Да, это же так просто.       Юноша спешно снимает с себя уличную одежду и переодевается в домашнюю в своей комнате. Этот разговор был не настолько неприятен, насколько были другие, но всё равно оставил гадкое чувство после себя, словно забрав те крупицы сил, которые были у кареглазого. Упав лицом в подушки, Дазай хотел было задремать, но даже несмотря на всю усталость, спокойно провалиться в сон у него не вышло. То он не мог найти удобное положение, то подушка была слишком горячей, но рука затекала. В конце концов он и вовсе начал мелко подрагивать, даже толком не понимая, от лёгкой тревоги или от холода.       Слова Достоевского не выходили из головы хотя бы потому, что Осаму понял, что он был прав. Сначала ему всё казалось таким простым: просто ничего не рассказывал по поводу дел Фёдора своим друзьям, просто подколол пару раз, а теперь… Из его уст всё звучало ужасно логично и собралось в пазл.       Иногда от скуки, которая заполняла жизнь Дазая, хотелось удавиться. Причём порой в буквальном смысле: однажды юноша попытался вскрыться в ванной и, знаете ли, вышло у него даже неплохо, но стоило почувствовать, как сознание начало всё стремительнее ускользать, как в комнату ворвалась его мамаша, которая не имела при себе привычки стучать перед тем, как войти. Господи, вот приспичило ей из всех дней прийти пораньше именно в тот, когда кареглазый попытался покончить с собой. Получил ли юноша после этого моральной поддержки или хотя бы попытки разобраться в том, что он чувствует? Нет, зато комментариев о том, что Осаму — просто дурной подросток, падкий до внимания к своей персоне, мальчик услышал достаточно. Поэтому попыток убить себя дома он не предпринимал, не думая, что это получится сделать удачно, а сделать это вне… Ну, возможно, и можно было бы, но в большинстве случаев он доставит определённые неудобства окружающим людям, а этого Дазаю хотелось меньше всего.       Он до последнего верил в то, что родители дадут право свободы выбора. Даже сейчас он думал, что отучиться и будет работать не по специальности, а там, где его душе будет угодно. Но в глубине души приходилось понимать, что так никогда не будет. Они слишком опекают его, а он слишком боится дать отпор, чтобы впоследствии услышать о том, каким разочарованием они его считают.       И… теперь, когда ему выпал реальный шанс… Он просто не может упустить его. Не в этот раз. Дазай столько лет вёл себя примерно, ставил приоритеты родителей выше своих собственных и был готов пойти на достаточно многие вещи, лишь бы только он мог знать, что те гордятся им. Пришло время побыть плохим парнем.       Достоевский прав. Любимые игры Дазая — игры с огнём.       Но это определённо то, над чем стоило хорошенько подумать. Всё-таки, не особо сильно хочется быть тем, кто попал в подобного рода ситуацию по чистейшей воды глупости. Осаму прекрасно понимал то, насколько опасно могут развернуться события, но, знаете, если у него будет выбор жить настолько убогой серой рутиной, чтобы повеситься от горя к годам сорока, или прожить яркую и насыщенную жизнь, пусть и слегка криминальную, то он однозначно был всеми руками за второе.       Осаму с замиранием сердца отправляет сообщение, что изменит в его жизни слишком многие вещи. Его пальцы мелко подрагивают, а определить от предвкушения или нервозности, кажется, невозможно. Он глядит на короткое сообщение из двух слов несколько долгих секунд, словно ещё раз переосмысливая своё решение, после чего, кивнув самому себе, отправляет.       «Я согласен».